Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 12 (апрель 2004)» Для умных» Во что играют настоящие мужчины?

Во что играют настоящие мужчины?

Куляпин Александр 

ВО ЧТО ИГРАЮТ НАСТОЯЩИЕ МУЖЧИНЫ?
(тема футбола в русской литературе 1920-30-х годов)

Футбол и литература, столь непохожие феномены культуры, сопоставимы в общем для них игровом измерении. Футбольный матч развертывается в рамках заданного хронотопа как текст и в качестве такового может быть “прочитан”. Отдельные компоненты игры (амплуа игроков, их экипировка, функции судей, разметка поля и др.) должны рассматриваться как означающие. В этой связи можно утверждать, что смысл футбола выходит далеко за пределы стадиона, т.е. ситуации “здесь и сейчас”.

Один из советских сатириков, иронизируя над невероятно слабой реализацией голевых моментов у игроков сборной СССР, противопоставил им своего малыша-сынишку, каждый удар которого попадает в ворота. И как отец ни старается научить сына бить выше или мимо ворот, ничего у него не получается. “Неразумная дитя”, – сетует сатирик.

Летопись мирового футбола знает огромное количество промахов при ударе по пустым воротам. Вопреки мнению юмориста в пустые ворота одинаково успешно не попадают как суперзвезды (вплоть до самого “короля футбола” Пеле), так и игроки дворовых команд. Очевидно, что не все здесь зависит от уровня мастерства. Корень проблемы кроется не в футбольной технике, а в психологии играющего.

Вадим Руднев в статье “Метафизика футбола” предложил психоаналитическую интерпретацию этого популярного спорта [Руднев, 1999]. С ней трудно не согласиться. Правила футбола, а еще в большей степени - поведенческие ритуалы игроков и болельщиков, дают богатейший материал для аналитика-фрейдиста. Между тем отечественная литература уже давно освоила психоаналитический потенциал футбола. “Футбольный матч – в острейшие секунды игры – все равно что обладание женщиной. Ничего не замечаешь вокруг. Одна лишь цель, яростно влекущая: туда! Любой ценой. Пусть смерть, пускай что угодно. Только б прорваться, достичь. Только б заслать в ворота самой судьбою предназначенный гол. Ближе, ближе, скорее… И уже нельзя ждать, нельзя отложить до другого раза…” [Терц, 1992, с. 269]. Этим экспрессивным описанием матча открывается третья глава повести Абрама Терца “Суд идет” (1956). Фрейдистский подтекст процитированного фрагмента обнажается тем более, что он непосредственно связан с “мыслью семейной”. Предшествующая глава повести завершается супружеской баталией. Решающим ударом, подобным “взрыву атомной бомбы”, становится фраза героини, брошенная мужу: “Знай же – ребенка у нас не будет: я сделала аборт” [Терц, 1992, с. 268]. Фабула матча подхватывает и повторяет коллизии семейной ссоры. В момент кульминации в штрафной площадке сталкиваются форвард “Спартака” и вратарь “Динамо”: “Пономаренко покатился кубарем, прижимая мяч к животу. Скарлыгин тоже упал, но сейчас же вскочил на ноги, подброшенный ревом толпы. Он уже не мог остановиться, потому что цель, ради которой ему пришлось столько выстрадать, была рядом, и тысячи людей требовали победы, и до конца игры оставалось полминуты. Скарлыгин нанес удар. И еще раз ударил. И еще…” [Терц, 1992, с. 269]. Забитый против правил и тут же отмененный судьей гол, с одной стороны, аборт - “отмененная” беременность жены, с другой, - в контексте повести одно и то же. Несостоявшийся отец отождествляет себя с неудачливым форвардом: “- Гнать надо судью. Непорядок – забитый гол отменять” [Терц, 1992, с. 269].

“Ясна отчетливая сублимативная функция футбола в эпоху с эксплицитно репрессированной сексуальностью”, - пишет В. Руднев [Руднев, 1999, с. 61]. В советской культуре каналы естественной реализации сексуальности перекрывались, что служило мощным дополнительным источником энергии для поддержания общей экстатической атмосферы эпохи. Совершенно очевидно, что футбол стал одним из трансформаторов табуированных импульсов либидо. Так, в повести М. Зощенко “Перед восходом солнца” (1943) рассказчик явно замещает секс футболом. Соседка автобиографического героя, femme fatale Тата Т. с очевидной целью приглашает его к себе.

“Мое сердце колотится от счастья, но, не поднимая глаз, я отвечаю:
- Вы же видите – я занят. Играю в футбол.
- Тогда подставьте свою фуражку. Я вам что-то брошу.
Я подставляю свою гимназическую фуражку. И Тата Т. бросает в нее маленький сверток, перевязанный ленточкой. Это шоколад.
Я прячу шоколад в карман и продолжаю играть” [Зощенко,1994, с. 29].

Психологический механизм, мешающий спортсменам использовать стопроцентные голевые ситуации, аналогичен тому комплексу, что провоцирует “страх любви”. Сюжет многих футбольных матчей развивается по схеме романа “Евгений Онегин”, где герой долго, мучительно и безнадежно пытается добиться того, что мог получить сразу.

Вратарь – это, конечно ключевая в футболе фигура. Хотя позиция в воротах – последний рубеж обороны – требует от игрока наибольшего мужества и выдержки, амплуа голкипера подчеркнуто женственно. Его удел – пассивно ожидать атаки. Он “заперт” в штрафной площадке, но зато в ней пользуется огромными привилегиями. Он жертва агрессии нападающих. Обороняющаяся команда защищает не столько ворота, сколько вратаря. Иначе говоря, голкипер выступает символической заменой ворот, их “человеческим субститутом”. Получается, как ни парадоксально, что главная его функция – не столько охранять ворота, сколько привлекать к ним внимание противника. Очень часто выходы “один на один” заканчиваются ударом точно во вратаря: форварды бессознательно целятся в него, а не в ворота. В регби, отчасти напоминающем футбол, есть ворота, но нет вратаря. Похоже, поэтому две игры соотносятся друг с другом примерно так же, как порнофильм с хорошей любовной драмой. Одно только присутствие на поле голкипера “смягчает” грубые мужские нравы, укрощает необузданную стихию страстей.

Примечательно, что наиболее известные советские романы о футболистах – “Зависть” (1927) Юрия Олеши и “Вратарь республики” (1938) Льва Кассиля – романы о вратарях, причем оба автора противопоставляют голкиперу (положительному герою) отрицательного персонажа-форварда, воплощающего в игре принципы западного буржуазного индивидуализма. Сказывается ориентация писателей на советскую систему ценностей. В “мазохистской”, по определению И.П. Смирнова, культуре соцреализма “разыгрыванию мужской роли часто предшествует <…> имитация женской. <…> Сходство героического мужчины с женщиной может быть в СР (социалистическом реализме. – А.К., О.С.) и телесным. <…> Ведя себя по-женски, мазохист не противопоставляет себя мужчинам, но, как раз наоборот, становится сопоставимым с ними. <…> Мужчина тем более является таковым, чем менее заметна его половая принадлежность: чем аскетичнее он в отношении к противоположному полу или <…> чем сильнее он напоминает женщину. Не обязательно, но часто мазохист – в той мере, в какой он смешивает мужское и женское, – предрасположен к гомосексуальности. <…> Целый ряд сталинистских романов – это латентно гомосексуальные тексты” [Смирнов, 1994, с. 250-251].

В своих дневниках Ю. Олеша прямо связывает футбол с однополой любовью. “Я стоял, маленький, среди кепок, фуражек, зонтов, пухлых шляп, и никто не знал, что я влюблен в футболиста такого-то и такого-то. А может быть, и знали, потому что, может быть, и еще многие были влюблены, - безусловно, в юности мы склонны к однополой любви” [Олеша, 1999, с. 286].

С уверенностью к “латентно гомосексуальным текстам” можно отнести и роман Л. Кассиля. Отношения главных героев развиваются в явственной эротической тональности. “Тошке нравился этот худенький мальчик, деликатный, но неуступчивый. Он испытывал к Жене странную и непривычную нежность. Тошка знал очень много скверных вещей и мерзких слов, но сгорел бы со стыда, если бы только Женя узнал, что такие слова сидят в Тошкиной голове” [Кассиль, 1987, с. 342]. “Деликатный” интеллигент Женя Карасик “окультуривает”, по-женски смягчает брутальную маскулинность Антона Кандидова. Итогом этих взаимоотношений становится странный диалог героев, происходящий в интимной атмосфере больничной палаты:

“- Женя, - сказал вдруг Антон и плотно прикрыл глаза, - можешь, пожалуйста, ржать надо мной, что я бабой стал. Но знаешь, какой ты для меня есть друг? Самый дорогой ты, родной мне человек изо всех на свете. <…>
- Тоша, - сказал Карасик, - Тошка, я же, как дурак, тебя самого люблю, черта!..
Оба не могли больше вмещать всю внезапно забушевавшую нежность.
- Давай, что ль, уже окончательно почеломкаемся, - сказал, приподнимаясь, Антон и спустил ноги на пол” [Кассиль, 1987, с. 595-596].

И Антон Кандидов, и герой романа “Зависть” - вратарь Володя Макаров - сочетают в себе качества “образцовой мужской особи” с чертами феминности. Сцена чествования Макарова в перерыве матча с немецкой командой насыщена эротическими деталями: “Володя стоял уже на земле. Чулок на одной ноге его спустился, обернувшись зеленым бубликом вокруг грушевидной, легко-волосатой икры. Истерзанная рубашка еле держалась на туловище его. Он целомудренно скрестил на груди руки” [Олеша, 1965, с. 113]. Антон Кандидов возглавляет “ударную женскую артель грузчиц”, и на первых порах именно женщины оттачивают его голкиперское искусство: “Теперь в свободное время толстоногие девушки, по его просьбе, что есть силы били мяч” [Кассиль, 1987, с. 443].

И Антон Кандидов, и Володя Макаров – “сухие” вратари, “с подмоченной репутацией” [Кассиль, 1987, с. 577]. Каждый пропускает максимум один мяч за игру. Их “целомудрие” нарушено, но, в соответствии с традиционными представлениями о женской верности, лишь единожды. В руках жены – честь мужа. В руках вратарей - “честь” команды. Программа жизни Антона Кандидова сформулирована в татуировке у него на груди: “Слева под соском виднелись слова девиза: “Любовь до гроба, честь навечно, слава на весь мир”” [Кассиль,1987, с. 368]. Сюжетной кульминацией романа Кассиля становится матч за Кубок Спартакиады между командами “Магнето” и “Гидраэдр”. Пикантность встрече придает то обстоятельство, что Кандидов “изменил” своей прежней команде, “Гидраэдру”, и теперь защищает ворота их главных соперников. Поэтому “многие понимали, что игра будет идти не только за кубок, но за честь Кандидова” [Кассиль, 1987, с. 551]. В “Зависти” Володе Макарову противопоставлен центральный форвард германской сборной Гецкэ, “старый, опытный игрок, не собиравшийся поддерживать честь команды” и скомпрометировавший себя “переходами из клуба в клуб за деньги” [Олеша, 1965, с. 110]. Последняя деталь органично вписывается в столь значимый мотив романа – мотив продажной любви.

Амбивалентную семантику футбола усугубляет игра авторов с фрейдистским контекстом. Одна из лекций, прослушанных героем романа “Вратарь республики”, называется “Психоанализ и мораль”. Заинтересованность Олеши психоанализом широко известна. “Зависть”, по словам писателя, насквозь автопсихологична; уже этого признания довольно для фрейдистской интерпретации произведения.

Третий текст о “целомудренных” вратарях принадлежит к иной, несоветской традиции – это роман В. Набокова “Подвиг” (1931-32). В терминологии М. Риффатера он выступает в качестве “текста-интерпретанты”: представляя собой взгляд на советскую мифологию футбола извне, он комментирует, иронически обнажает, акцентирует семиотику этой игры. Набоков часто полемически “цитирует” произведения Олеши. Легко узнаваемые реминисценции из “Зависти” содержит глава ХХVII “Подвига”, посвященная описанию футбольного матча.

В “Подвиге” Набоков, по выражению О. Дарка, “играет с психоаналитиками “в поддавки”” [Набоков, 1990, с. 440]. В статье “Символы Роу” Набоков продолжит пародийную деконструкцию фрейдистских клише: “Футбольные ворота видятся м-ру Роу входом во влагалище (которое он, очевидно, представляет себе прямоугольным)” [Набоков, 1997, с. 604]. Состязание с Фрейдом, впрочем, всегда обоюдоостро, и вполне возможно, что Набоков свой поединок не выиграл, а проиграл или, по крайней мере, свел вничью: ведь чем активнее автор отрицает сексуальную символику, тем сильнее привлекает к ней внимание читателя.

Футбольное поле уподоблено в романе “Подвиг” человеческому телу: “Судья принес и положил на самый пуп поля (обведенный меловой чертой) новенький, светло-желтый мяч” [Набоков, 1990, с. 230]. Ворота, естественно, ассоциируются с телесным “низом”: “Мартын разом воспринял то, что так любил: острый запах сыроватого дерна, упругость его под ногой, тысячу людей на скамейках, черную проплешину в дерне у ворот и гулкий звук, – это покрикивала противная команда” [Набоков, 1990, с. 230]. И уж совсем очевиден эротический подтекст в следующем пассаже: “Несколько раз он ловил, согнувшись вдвое, пушечное ядро, несколько раз взлетал, отражая его кулаком, и сохранил девственность своих ворот до конца игры” [Набоков, 1990, с. 231].

Описание футбольного матча – это своеобразный “текст в тексте” романа “Подвиг”. Футбольная игра неотделима от детских снов-мечтаний героя, в которых “он видел себя изумительным футболистом” [Набоков, 1990, c. 229]. В. Руднев пишет: “Пространство футбола – это “пространство любви и смерти” так же, как и пространство сновидения” [Руднев, 1999, c. 64]. Специфическая черта отроческих грез героя “Подвига” преподносится Набоковым так: “В детские годы сон обычно наступал как раз в эти минуты начала игры, ибо Мартын так увлекался подробностями предисловия, что до главного не успевал дойти и забывался. Так он длил наслаждение, откладывая на другую, менее сонную, ночь самую игру” [Набоков, 1990, c. 230]. Сюжет футбольного матча, сюжет инфантильных фантазий Мартына и сюжет его любовного романа с Соней реализуют один и тот же инвариант.

Сном готов счесть Мартын странное посещение его комнаты Соней (гл. XXIII). ““Может быть, это все был сон?” – сказал он про себя с некоторой надеждой” [Набоков, 1990, с. 219]. Наутро Мартын собирается объяснить Соне, “что он ничего не хотел дурного, – и это было в общем правдой, – хотел только лежать с ней рядом и целовать ее в щеку” [Набоков, 1990, с. 220]. Любовь Мартына так и не уйдет дальше “подробностей предисловия”. Для набоковских романов это довольно типичное решение. В качестве аналога можно указать на “Дар”, герой которого проявляет виртуозное мастерство, чтобы избежать любви.

Хорошо известны антисоветские воззрения Набокова, антиутопизм многих его произведений. И все же в первую очередь бросается в глаза общность в решении футбольной тематики у советских авторов и у лучшего из писателей эмиграции. Эпоха навязывает свои стереотипы восприятия всем.

Литература многократно доказывала свою способность, заражаясь атмосферой эпохи, реагируя на ключевые архетипы национального менталитета, предугадывать направление культурных процессов завтрашнего дня. Довоенные тексты (литература, фильмы, песни) о советском спорте в ожидании явления Великого Футболиста заметно выделили фигуру голкипера в ущерб всем остальным игрокам. И глубоко закономерно, что самой большой легендой отечественного футбола стал именно вратарь – Лев Яшин.

Литература

Зощенко М.М. Собр. соч. в 5-ти т. Т. 5. М., 1994. С. 29.
Кассиль Л.А. Собр. соч.: В 5-ти т. Т. 1. М., 1987. Курсив наш. – А.К., О.С.
Набоков В. Символы Роу // Набоков В. Собр. соч. амер. периода: В 5-ти томах. Т. 4. Ада или Радости страсти. СПб., 1997.
Набоков В.В.Собр. соч.: В 4-х т. Т. 2. М., 1990. Курсив наш. – А.К., О.С.
Олеша Ю.К. Книга прощания. М., 1999.
Олеша Ю.К. Повести и рассказы. М., 1965. Курсив наш. – А.К., О.С.
Руднев В. Метафизика футбола // Логос. 1999. № 8.
Смирнов И.П. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М., 1994.
Терц Абрам (Синявский А.Д.). Собр. соч.: В 2-х т. Т. 1. М., 1992.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.