Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 7-8 (август-сентябрь 2003)» Для умных» Этот железный объект желания

Этот железный объект желания

Корнев Вячеслав 

ЭТОТ ЖЕЛЕЗНЫЙ ОБЪЕКТ ЖЕЛАНИЯ
(вещи и порнография)

     Признаюсь сразу, что эта необычная тема навеяна одной маленькой статьей Кирилла Кобрина в «НЛО» («Новое литературное обозрение») с весьма красноречивым названием «Порнография и буржуазия». Потому, чтобы не выдавать чужие мысли за собственные, позволю себе для начала длинную цитату:

     «Какой образ порнографии идеально соответствовал бы ее сущности? Вообразим: просторный фабричный цех, станки, автоматические линии, все неустанно и механически работает, маховики ходят туда-сюда, летят искры, льется охлаждающая жидкость, закипает смазка. Урчат моторы, пронзительно взвизгивают токарные и фрезерные станки, постанывают вентиляторы. И вот, между станков, на полу, политом разноцветным маслом, усеянном металлической стружкой, на небритых деревянных ящиках, на сочленениях конвейера, устраиваются пары, тройки, пятерки, прилаживаются, распределяют функции… Кажется, я где-то видел подобное; да-да, точно видел – в советском фильме "Крейцерова соната". Видел я и нечто противоположное, тоже в кино. "Забриски Пойнт". Итак, порнография есть "механизм", "машина". Как выразился бы Гваттари, "техническая машина", которая заменила, вытеснила "машину желания". Универсальная буржуазная машина. В XVIII веке машинное производство заменяет ручное, мануфактурное; конвейерное порно де Сада заменяет рукодельную барочную непристойность. "Порнография" насквозь буржуазна, как, впрочем, насквозь буржуазна и фабрика» [1].

     В самом деле, наиболее очевидным признаком порнографии можно считать ее грубую функциональность: если эротика – это лишь намек на сексуальное, уклончивый символ, то порнография не оставляет места какой-либо двусмысленности и метафоричности. Сущностью порнографии является, как сказал Бодрийар «маниакальная одержимость реальным» [2, с. 51.]. При этом сердцевиной этой реальности всегда остается одно и то же:

     «Порнограф же исходит из неизменности главного своего объекта – совокупления (или паллиативов совокупления); меняются декорации, одежды (впрочем, быстро скидываемые), позы, расы, количество участников, но не Оно. Совокупление – неизменный стержень, универсальная структура бытия; в этом смысле, порнограф – двоюродный брат структуралиста – Проппа или Лотмана. Порнографа интересует только Универсальное, он – дитя XVIII века; недаром именно в этом столетии появился первый идейный порнограф – маркиз де Сад». [1].

     Уже отсюда можно заключить, что на роль предмета стопроцентного обладания годятся скорее вещи, чем люди. Человек, сохраняющий в себе хотя бы толику достоинства, не может быть отчужденной функцией, техническим средством совокупления, готовым к услугам в любое время и на любых условиях. Даже в таких крайних формах сексуальных отношений как садо-мазохизм не может быть реализовано полное обладание. Искомая объективность всегда ускользает, по словам Сартра, от мазохиста, поскольку «мазохизм есть постоянное усилие устранить субъективность субъекта» [3, с. 394.], усилие заведомо невозможное в мире людей.

     Иное дело – вещи. Что еще может находиться в полной и безоговорочной власти одержимого желанием человека? Что еще является чистой функцией, без малейшей примеси психологии и своеволия? Что, кроме личной вещи дает владельцу абсолютный коэффициент обладания? И здесь, кстати говоря, речь нужно вести именно о специфическом статусе вещи в современном буржуазном обществе. Святая святых этого общества – теория и законодательная практика частной собственности, превращающая отношения человека с окружающим его материальным миров в отношения рабства и господства. Отчужденные в монопольное пользование вещи становятся новыми рабами технической цивилизации, а силу этого – идеальным орудием порнографии.

     Слегка отвлекаясь от темы, сошлюсь на собственный опыт библиофила, солидарный, думается, с опытом практически любого книгочея. В детстве, имея дело в основном с библиотечными книгами, я относился к ним трепетно и нежно – нередко подклеивал и разглаживал дома затрепанные экземпляры, а в читальном зале просто боялся лишний раз дунуть на любимых мною Жюля Верна или Конан Дойля. Позже, собирая собственную библиотеку, я также очень бережно относился к своим книгам и испытывал огромное недовольство, когда покупал (в букинистическом, например, магазине) нужный, но кем-то уже испорченный экземпляр – со следами подчеркивания, отпечатками пальцев, а еще хуже – с чужими экслибрисами. Впрочем, узнав однажды о высказывании Маркса «книги – мои рабы» (очень характерно для гениального аналитика процессов социального отчуждения!), я с усилием, но все же перешел через важную психологическую черту, и сам стал клеймить и подчеркивать собственные книги. Вот здесь-то мне и открылся по-настоящему соблазн полного обладания и почти животная ревность к чужим правам и возможностям на обладания вещью. Именно право полной собственности на личную вещь сломало в свое время все культурные табуации и психологические установки. В словосочетании «моя книга» (как и «моя машина», «мой компьютер», «мой холодильник») функции существительного будет выполнять именно местоимение. Иногда доходит до смешного – например, мне очень не нравится, когда редкий фильм, записанный на моей видеокассете открыто демонстрируется по центральному телевидению.

     «Моя», «мой», «мое» – это магические формулы, нанизывающие все реальное на несущий стрежень самовлюбленности и автоэротизма. И если такое явление, как, скажем «моя жена», о котором я могу говорить с куда большей гордостью и придыханием, всегда может разорвать эти кажущиеся прочными путы привязанности и отфутболить меня обратно к своей собственной нереализованной субъектности, то вещь просто закована в оковы стопроцентного обладания. Даже потерянная или украденная вещь имеет в сознании все тот же статус неотчуждаемой собственности, тем более реальной, чем дальше она будет от меня. Я, например, до сих пор явственно, почти болезненно, помню все «зачитанные» у меня книги, а вот те, что дожили до сего дня с самого детства, такой горячей любовью уже не пользуются.

     Ну а теперь несколько практических этюдов на обсуждаемую тему из резервуаров современной рекламистики:

     Пример первый:

     «Сначала Вы увидели ее. Потом Вы ее услышали… И Вы почувствовали, как дрожат колени, как стучит кровь в ушах, и сердце работает словно паровой молот. Это и есть звук с первого взгляда.
     Она – магнитола TDA-7567R с кассетником, спрятанным под передней панелью, и Он – КД-чейнджер на 12 дисков, дают вам исключительное удовольствие от музыки. Звук воспроизводится ровно и музыкально, каждая нотка слышна с кристальной чистотой. Тюнер улавливает все, до последнего музыкального оттенка.
Вы воспылаете любовью к четко выделенным зеленым кнопкам, которые светятся спокойно и интимно»

     Это реклама магнитолы «Alpine» в вполне созвучном теме журнале [4]. При этом визуальное решение рекламы тоже предельно сексуально: в черно-белом кадре изображено лицо женщины в парандже с призывными ярко-зелеными зрачками.

     Пример второй, еще более бескомпромиссный:

     Представьте себе такой рекламный артефакт: ослепительно белый фон, на котором изображен сверкающий белизной унитаз со следами красной губной помады – весь зацелованный сверху донизу.

     Подпись: "История любви". Реклама сантехники Konzert [5].

     Конечно, ни для кого не новость, что реклама бытовой техники давно уже позиционирует как самое важное качество вещи ее антропоморфность. Холодильник – «умный», «все понимает», стиральная машина – «нежная», пылесос или электроплита – «заботится о нас», про автомашину (кстати, символизирующей, согласно одной из аксиом анализа мотивов, любовницу) вообще только что венок сонетов не написан. О чем бы, вы думали, говорится в такой, скажем, рекламе:

     «Всегда сдержан и элегантен, спокоен и нетороплив. Всегда "с иголочки". Внимателен к деталям. На него работают лучшие умы и руки Европы. Харизматичен и неподражаем. Он знает себе цену» (реклама дивана "Ronda" от фирмы Wittmann).

     Но мало того, вещи, приспособившись к строению человеческого тела, символически или функционально «продолжая» его, превращаются не столько в протезы, сколько в сексуальные стимуляторы.

     Вот несколько примеров из мира серьезных, казалось бы, вещей – компьютерных аксессуаров:

     Реклама калькулятора Divisimma-18 с панелью, покрытой мягкой прозрачной пленкой, тонкой кожицей, мягкими бугорками, которые, по словам создателя, «стимулируют чувство удовольствия».

     Тут же калькулятор фирмы Marksmark Products мягкий, телесного цвета и формы при этом также телесной температуры с теми же бугорочками и пупырышками.

     Джойстик от Nyko с системой вентиляции – нежно сушит потные от напряженной компьютерной игры ладошки.

     Наконец, в статье о новых тенденциях в компьютерной технике, автор делится таким наблюдением: «Один мой знакомый техноман хвастался передо мною какой-то продвинутой "мышкой", такой загадочно-полупрозрачной и мягкой на ощупь, "как будто всегда грудь любимой девушки трогаешь", говорил он» [6].

     Кстати, компьютерная техника является одним из пионеров и другой вполне порнографической тенденции, которую можно было бы обозначить как своеобразный технический эксгибиционизм. Дело в том, что сегодня очень модными становятся механизмы с обнаженным нутром – пользователь сквозь прозрачную оболочку может видеть все, чем нашпигован компьютер или, скажем, часовой механизм, аудиоколонки, кассеты и т.п. Очень непристойно, надо сказать, выглядят эти «голые» вещи.

     В связи со сказанным выше можно четко сформулировать еще один признак порнографии – анонимность. В человеческих отношениях ничего одностороннего не бывает, а потому всегда существует возможность оплошать, не оправдать чьи-то ожидания, разочаровать, ну а если речь идет именно об отношениях полов, – такая неудача может быть совершенно губительна для закомплексованного обывательского «эго». Совсем другой расклад в отношениях человека и вещи – здесь есть только фикция диалога, фикция другого, сводящая всю коммуникацию к сказочному мотиву беседы с тем любезным зеркальцем, для которого ты всегда автоматически всех милее, всех прекрасней и белее. Порнография не знает отказов или сбоев именно потому, что здесь нет различных субъектов и различных условий связи между ними. В порнографии есть только один и тот же самовлюбленный, автоэротичный субъект. Не случайно, массовым явлением современного общества порнография стала лишь с появлением фотографии, видео и интернета – только в этой системе обыватель безусловно предоставлен самому себе, гарантирован от провалов в общении с очередной технической копией, индивидуально-массовым порнографическим слепком реального.

     Но все же особым статусом в отношениях с человеком пользуется один, привилегированный вид вещей – одежда. Если прочие вещи входят в контакт с телом опосредованно, то одежда – совершенно непосредственно («Между мной и моими Calvins ничего нет» – слоган знаменитой рекламы джинсов с киноактрисой Брук Шилдс). Взять хотя бы такой на уровне архетипов засевший в сознание символ порнографии как высокие женские каблуки – редкий производитель современной обуви не сказал бы прямо о сексуальном значении этой детали женского туалета.

     Вот, например, отрывок из беседы с дизайнером обуви Кристианом Лубутеном: «Если делаешь обувь с любовью, то получаются туфли на каблуках. В них заключена разница между мужчиной и женщиной. Только на каблуках женщина начинает использовать язык тела» [7].

     Еще более развернута эта теория у французского обувщика Мишеля Перри: «Все очень просто. Решающее значение играет форма колодки, а даже не высота каблука. Секрет – в изгибе колодки, а вместе с ней и стопы. Стопа управляет силуэтом женщины почти как рычаг. Как только из плоского, обычного состояния стопа переходит в состояние наклона, центр тяжести перемещается – напрягаются икроножные мышцы, втягиваются и округляются ягодицы, спина выпрямляется из обычного сутулого крючка, грудь расправляется и выгибается вперед, посадка головы меняется, а главное – походка. Именно в этом и заключена сексуальность» [8].

     Вот таков, оказывается, простой рецепт сексуальной привлекательности. Похожие моторные функции выполняют по версии других дизайнеров особые чулки, корсеты, бюстгальтеры, косметика и т.п. С чисто практической точки зрения (как это угадал еще в позапрошлом веке Н.Ф. Федоров), эта фетишизация половых отношений является основным стимулятором промышленного производства. Человеческий род, состоящий из сексуально озабоченных самцов и самок поддерживает тонус все более высокой половой конкуренции с помощью все новых вещей и технологий. Либо, напротив, это вещи, как в какой-нибудь модной голливудской утопии, воспроизводят самих себя с помощью слепой человеческой страсти.

     Также двусмысленен сегодня и собственный статус порнографии: «Возможно, что порнография и существует только для того, чтобы воскресить это утраченное референциальное, чтобы – от противного – доказать своим гротескным гиперреализмом, что где-то все-таки существует подлинный секс» [2, с. 44.]. Впрочем, и в этом случае желаемая цель лишь отдаляется по мере поступательного к ней движения. Большая степень откровенности, как и большая доза наркотического средства, вызывает привыкание и вновь повышает планку желаемого. Между тем, бесконечно усиливать дозу удовольствия невозможно – границу ставят естественные пределы сексуальных или физических возможностей потребителя порнографии. Таким же точно образом у современного кинозрителя выработался стойкий иммунитет к сценам насилия, где реки крови и ошметки расчлененных трупов парадоксальным образом не вскрывают, а, скорее, мистифицируют, отчуждают реальность.

     Может быть, это и имел в виду Бодрийар, говоря о закате сексуальности в современном обществе: «сексуальное освобождение, порнография и т. д. – все это свидетельствует, что мы присутствуем при агонии сексуального разума» [2, с. 45.]. Сам генезис буржуазного общества по мысли Бодрийара связан с символическим упразднением сексуального: «капитализм, на самом деле, начинается именно с этого – с отправки секса на свалку» [2, с. 53-54.].

     Орудием этой символической кастрации и становится техническая революция, симптомом которой стало не только фабрично-мануфактурное производство всего, необходимого для человеческой жизнедеятельности, но и новые техники умерщвления людей. Кирилл Кобрин в этой связи  говорит о знаковой природе знаменитого французского изобретения - гильотины:

     «Порнография и Гильотина – «технические машины», порожденные восемнадцатым веком, промышленным переворотом, началом перехода к индустриальному обществу. И то, и другое – апофеоз буржуазии; в этом смысле казнь штучного монарха (Людовика XVI) на конвейерной гильотине есть не только (для правоверного фрейдиста) «кастрация Старого Режима (если угодно, Отца)», но и свершенный при стечении публики (за неимением камер с их Zoom) Первый Великий Акт Порнографии, ибо включал он в себя раздевание, принятие соответствующей позы, сам акт. Роль финального «наезда камеры» на извергающий сперму член сыграл знаменитый жест палача, демонстрирующий толпе истекающую кровью голову короля. Разница между топорной казнью Карла I и гильотинной Людовика XVI – и есть разница между непристойными рисунками эпохи барокко и порнофильмом. Буржуазная революция с ее Либертэ, Эгалите, Фратернитэ открыла век порнографии. Сексуальная свобода заложена в Либертэ, инструментальное равенство героев порно – в Эгалитэ, Фратернитэ подарило порнографии отсутствие соперничества, тесное сочленение, «пригнанность», братскую взаимопомощь» [1].

     Та же поразительная непристойность при максимуме символической и дидактической нагрузки выражается и в известной американской традиции судилищ и казней в прямом эфире. Символически кастрируя вышедших за границы буржуазной морали и законности преступников (что характерно – часто наиболее жестокие наказания касаются лиц, заподозренных именно в сексуальных преступлениях), общество навязывает единственно возможную трактовку сексуального, как отчужденной социумом недоступной реальности, эвфимически заменяемой лишь порнографией. И здесь, кстати, тоже важна гарантированная анонимность свидетелей казни, идеально обеспечиваемая телеэкраном. Анонимна парижская толпа и палач под маской (персоналистичена лишь жертва), скрыт от постороннего глаза и зритель порнокассет или телесудилищ.

     В то же время обыватель чувствует себя в роли участника стриптиза, где можно смотреть, но нельзя действовать, можно испытывать всю полноту чувственного удовольствия, но при этом в отсутствие самого объекта сексуальности. Не случайно, Ролан Барт, анализируя семиотику стриптиза, приходит к мысли, что эта популярная процедура является лишь своеобразным алиби сексуального, маскировкой его отсутствия: «стриптиз (…) основан на противоречии: обнажаясь женщина одновременно десексуализируется» [9, с 188].

     В этой ситуации запрета на «реальную» сексуальность порнография становится ее непобедимой альтернативной и символическим суррогатом. Только в мире автолибидиозной, техногенной и анонимной порнографии индивид может без страха удовлетворить свои естественные инстинкты. Только вещь позволит ему ту свободу действий и желаний, которой он добивается. Другие пути заказаны.

Литература:

1. Кобрин К. Порнография и буржуазия. http://nlo.magazine.ru/

2. Бодрийар Ж. Забыть Фуко. М., 2000.

3. Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. М., 2000.

4. Playboy. 1998. № 4.

5. Вещь. 2003 № 3.

6. Попова Ю. Телепупсик // Вещь. 2003 № 3.

7. Федоровская Е. Дамский угодник // Вещь. 2003 № 4.

8. Федоровская Е. Приподнятое настроение // Вещь 2002. № 11.

9. Барт Р. Мифологии. М., 2000.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.