Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Литературовидение

Фокин Павел 

ЛИТЕРАТУРОВИДЕНИЕ

Литературоведение - понятие номенклатурное.

Ведомство.

Министерство литературных дел.

Литературовед, по определению, - чиновник. В стихотворении Беллы Ахмадулиной "В гостях у литературоведа" есть ехидные, но справедливые строки про то, как за чаем шла беседа о литературе - о том , "чем мне так горько быть и чем ему так сладко ведать". Ведать и всегда сладко, а уж изящной словесностью так и вовсе.

В распоряжении литературоведа вся система идейных и художественных ценностей. Он регламентирует движение литературного процесса (выделяет литературные эпохи, направления, движения и течения). Устанавливает эстетические приоритеты и оппозиции (роман “выше” повести, повесть “выше” рассказа, поэма “выше” стихотворения и т.п.). Определяет критерии писательского мастерства (соответствие формы и содержания, сюжета и композиции, автора и героя). Распределяет звания и титулы (гениальный, великий, классик, выдающийся, знаменитый, известный, прославленный, популярный, непризнанный, малоизвестный, забытый и др.). Наконец, от его приговора зависит издательская и читательская судьба книги.

Быть литературоведом легко и приятно.

И нет к тому никаких препятствий. Закончи какой-нибудь филологический факультет какого-нибудь вуза, даже на одни "тройки", и ведай в своё удовольствие хоть Пушкиным, хоть Толстым, хоть Достоевским.

А сколько материала для самоутверждения и удовлетворения собственных амбиций! Можно быть каким-нибудь П.Е.Фокиным, Бог знает откуда появившимся, и со спокойной совестью заявлять, например, что "Достоевский ошибался" или там "Чехов не знал", а "Булгаков не догадывался". Да что там Достоевский, Чехов, Булгаков etc.! В 1997 году на Достоевских чтениях в Старой Руссе Игорь Леонидович Волгин в присутствии почти что сорока человек без тени смущения заявил: "На всё воля Божия, но и Бог может ошибаться". И хотя коллеги попытались его утихомирить, всё равно продолжал настаивать. То-то. Что уж говорить о грешных писателях. Нет, что и говорить, литературоведение - страшная сила.

Литературоведение придумала советская бюрократия. Брокгауз и Ефрон такого понятия не знают. Литературную критику - знают, а литературоведение - нет. До революции в России была филология. Даже и не наука, а просто - любовь к слову. И даже больше, не просто к слову, а к Логосу, то есть к Богу. Тех, кто любил Бога после революции, как известно, не жаловали. Можно ли было терпеть филологию? Упразднили в литературоведение. Вырвали в отдельную дисциплину языкознание. Окоротили живое народное слово фольклором. Дальше больше: само литературоведение стали расчленять на историю литературы и теорию литературы, текстологию и поэтику. Вся эта процедура была направлена, главным образом, против русской литературы, духовной мощи которой большевики ничего не могли противопоставить. Их критика оказалась бессильной. Тогда и придумали литературоведение. Или же, что скорее всего, украли у педантичных немцев, с давних времён оттачивающих искусство разбирать по косточкам да раскладывать по полочкам. И живое тело русской литературы стало загнивать, проанализированное и прокрученное через мясорубку смежных дисциплин.

К концу "великой эпохи" даже среди профессиональных исследователей литературы трудно было найти тех, кто бы адекватно воспринимал наследие русской классики. Например, всеобщий любимец и бесспорный классик советского литературоведения Ю.М. Лотман, характеризуя идейную структуру "Капитанской дочки" писал: "Стремление Пушкина положительно оценить те минуты, когда люди политики, вопреки своим убеждениям и "законным интересам", возвышаются до простых человеческих душевных движений, - совсем не дань "либеральной ограниченности", а любопытнейшая веха в истории русского социального утопизма - закономерный этап на пути к широчайшему течению русской мысли XIXв., включающему и утопических социалистов, и крестьянских утопистов-уравнителей, и весь тот поток духовных исканий, который по словам В.И.Ленина, "выстрадал", подготовил русский марксизм" [1]. Я Лотмана и сам люблю, перед его знаниями и умом преклоняюсь, но из песни слова не выкинешь. Да и речь не о "слове", а о взгляде. Замутнённом. Даже у самых прозорливых.

Среди многочисленных метафорических значений сюжета набоковской "Лолиты" в контексте настоящего разговора актуален конфликт между литературоведом Гумбертом Гумбертом и писателем Клэром Куилти. Лолита в этой ситуации может представлять собой литературу, овладеть которой страстно и насильственно пытается литературовед и которая по доброй воле отдаётся писателю. Литературовед убивает писателя: истерично, бестолково, кроваво. Мрачная шутка Набокова, вполне отражающая реальность Министерства литературных дел.

После того, как государство отказалось от надсмотра за литературой, отпала необходимость и в ведомстве, которое бы этот надсмотр осуществляло. Литературоведы оказались безработными. Некоторые смогли переквалифицироваться. Кто-то стал критиком, кто-то издателем, кто-то даже писателем. Самые неповоротливые прозябают вузовскими преподавателями и школьными учителями. Литературоведение тихо умирает. И слава Богу! Пройдёт какое-то время, и в России вновь возродится Филология. Для этого, впрочем, предстоит кое-чему научиться.

Одним из главных пороков литературоведения была и остаётся до сих пор читательская слепота. Литературоведению было вменено большевиками оценивать, в первую очередь, идейное содержание произведения. При этом волновали главным образом идеи, выраженные в прямых высказываниях автора или персонажей. Лишь в отдельных, наиболее откровенных случаях (в сатирических произведениях, например), обращалось внимание на образность как на форму воплощения идейного содержания. И хотя само понятие художественного образа было возведено, по наследству от литературной критики, в ранг краеугольного камня, способность видеть этот самый образ в литературоведении с годами постепенно утрачивалась, пока не превратилась в полную слепоту.

Впрочем, литературоведам вполне хватало собственного классового чутья, чтобы не ошибаться в оценке. Затерявшиеся же среди литературоведов отдельные филологи в страхе перед наступающей слепотой и мраком стали придумывать всякие приспособления, вроде структурализма, с помощью которых можно было бы и с бельмом на глазу "видеть" мир художественного произведения. Идёт такой филолог-структуралист, палочкой вокруг себя постукивает, радуется: тут, говорит, ступеньки, а тут стена, ой, а здесь лужа, и всё-то ему ясно да понятно. А уж куда ведут эти ступеньки, или какого цвета стена и что отражается в луже, - это уже детали.

Возникшие на исходе литературоведческой осени всевозможные методы анализа текста, при всей своей полемичности и даже оппозиционности к марксистской методологии, были её наследниками: читательская слепота передавалась генетически. Классовость, партийность, идейность, народность уступили место структуре, парадигме, дискурсу, онтопоэтике и прочей интеллигибельности. Настоящий литературоведческий "бо-бок". При этом вполне естественно, что Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, вся классическая русская литература, её Серебряный век оказались ещё более замордованными и изувеченными, чем в советские времена (хотя казалось бы, куда дальше?).

Гумберт Гумберт, убив Куилти, берётся за перо, чтобы описать все свои страсти, радости и мучения, вновь овладеть своей Ло, Лолитой, Долорес. Из под его пера выходит один из лучших романов ХХ века. Чтобы вернуться к литературе, литературовед становится писателем. Он смотрит на мир открытыми глазами, ловит все оттенки цветов, фиксирует каждую деталь, замечает подлинное соотношение предметов. Для него больше нет тайн. "Пелена вдруг упала". Он говорит нормальным, человеческим языком, и все кругом его понимают, и он сам понимает себя.

Литературоведение должно уступить место литературовидению.

О чём это я?

Писатель, создавая единый мир художественного произведения, по воле воображения переносится в него целиком и полностью. Ему не нужно рисовать планы улиц и комнат, записывать для памяти детали туалета и внешности героев, выстраивать мизансцены и логику бесед. Всё это у него перед глазами. Он видит мир своего произведения во всей полноте. Он живёт в нём, и поэтому никогда не ошибается, даже в деталях. Того же требует писатель и от читателя. А литературовед - это профессиональный читатель. И прежде, чем говорить об идейном содержании, проблематике и художественных особенностях произведения, нужно прежде всего вжиться в него, увидеть мир произведения таким, каким он изображён писателем.

Современники вспоминали, что Бунин читал книги не подряд, страница за страницей, а эпизодами, откладывая книгу в сторону и представляя себе всю картину в мысленных образах. Пожалуй, это идеальный пример профессионального чтения. Литературовидения. Почему, кстати, размышления писателей о прочитанных книгах чаще бывают более содержательными и тонкими, чем специальные исследования литературоведов.

Иннокентий Анненский рассказывал, как слушал пушкинского "Пророка" в исполнении Достоевского, как поразила его, молодого человека "передовых" убеждений, та боль и мука с какими Достоевский произносил последние строки стихотворения. В интерпретации Достоевского не было традиционного торжественного грома и фанфар в финале. Было безмерное страдание и стон. Читая Пушкина, Достоевский сам перевоплощался в пророка, испытывая на себе все ужасы перевоплощения. Судя по всему, после Достоевского никто из профессиональных читателей "Пророка" на этот эксперимент не решался. У литературоведов пушкинский "Пророк" выглядит иначе.

Невозможно говорить здесь обо всех литературоведческих интерпретациях "Пророка". Хочу привести лишь несколько примеров, касающихся знаменитых строк о преображении слуха Пророка:

Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.

Вот как пишет об этих строках С.М.Бонди: "Поэт слышит все звуки мира - и громовые содрогания неба, и полёт ангелов в высоте (образ в контексте библейско-мифологического стиля стихотворения). Он "слышит, как трава растёт" и как движутся под водой морские животные" [2]. Всё. Не более красноречив Н.Н.Скатов: "В "Пророке" самосознание и самоопределение поэта, впервые вышедшего к высшей объективности, способного воспринимать всю полноту жизни и могущего представлять всё богатство мира, а значит, и всемогущего" [3]. Подробнее останавливается на этом фрагменте  В.Э.Вацуро: "Здесь - нарисованная с поразительным мастерством картина мира как она представляется наивному, первобытному сознанию. В этом мире нет сверхъестественного, ангелы в нём - такая же реальность, как птицы, они населяют небо. В воде обитают морские "чудовища", на земле растёт лоза <...> И пушкинский пророк с лёгким изумлением повествует о том, какой "шум и звон" услышал он от содрогания неба, - но ни малейших следов удивления не обнаруживает он, встретив на перепутье шестикрылого серафима. Чудо - это повседневность, реальность; чтобы встретиться с ним, нужны лишь очень обострённые зрение и слух.

Слух здесь имеет особое значение. Мир раскрывается перед Пророком не в красках, а в звуках. Полёт ангелов, прорастание лозы, звон "содрогающегося" небесного свода <...> - всё это он не видит, а слышит. Это не случайно. Звуки природы - это её язык <...>. Они таинственны, и для понимания их нужна сверхчеловеческая мудрость. "Внял я неба содроганье...". "Внял" означает "услышал", но вместе с тем и "усвоил", "понял". Итак, второй дар серафима - больше первого, он ставит Пророка на более высокую ступень мудрости" [4].

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать!

Можно ли услышать как движется воздух (а в "Пророке" речь идёт именно об этом, а не о громе и буре)? Как трепещут крылья бестелесных ангелов? Как плавают рыбы в морской глубине? Как семя пробивает ростком земную твердь? Этих звуков нет в природе. И всё-таки Пророк их слышит. И слышит как "шум и звон". Но если все эти несуществующие звуки "шум и звон", то что же тогда все остальные звуки мира, которые Пророк тоже осуждён слышать? Можем ли мы хоть на одно мгновение представить себе во всей полноте, что слышит Пророк после преображения? И такой ли это уж "дар"? И тогда уже последний вопрос: что должно было случится с Пророком, вот так слышащим звуки мира, когда Бога глас к нему воззвал? Вот сколько вопросов всего лишь к шести строкам хрестоматийного стихотворения, на которые у литературоведения до сих пор нет ответов.

Мгновение летит неудержимо,
И мы ломаем руки, но опять
Осуждены идти всё мимо, мимо.

Какой серафим должен явиться на пути литературоведов, чтобы “отверзлись вещие зеницы”?

Литературовидение не означает узкого обращения только лишь к визуальной стороне художественного образа. Тут работают все органы чувств. Увидеть означает не только способность представить форму, размер, объём и цвет. Картину следует наполнить звуками, запахами, эмоциями. И не только теми, что прямо названы в тексте. Важно увидеть и то, что в тексте отсутствует, но реконструируется метонимическим путём, что включается в структуру образа через сравнение и метафору, с помощью ритма и лексики, графически и пунктуационно. Образ сопрягается с образом. Возникающая картина проясняет смысл целого. В итоге складывается панорама художественного мира писателя. Направления. Эпохи. Литературовидение охватывает широкие горизонты.

Каково в принципе соотношение литературоведения и литературовидения? Нет смысла и необходимости напрочь отметать всё, что было сделано советскими литературоведами в области филологии. Среди литературоведов было много искренних и талантливых исследователей, проделана огромная и исключительно ценная работа, без знания и учёта которой невозможно профессионально работать в области филологии. Литературовидение отрицает литературоведение, но не отрицает результатов литературоведения. Практический каждый текст, в своё время прочитанный литературоведами, нуждается в перепрочтении с позиций литературовидения.

Программное стихотворение Александра Блока “О, весна, без конца и без краю...” в литературоведении традиционно трактуется, как поворот поэта от мистической неопределённости раннего творчества к конкретике и многообразию реальной действительности, чуть ли не отказ от символизма, приятие мира во всей его полноте. Аргументацией служит неоднократное употребление Блоком слова “принимаю”: “Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита...”, “Принимаю тебя, неудача, и, удача, тебе мой привет...” и др.  Всё так и есть, если слепо довериться декларативным высказываниям лирического героя. Однако, присмотревшись к заявленной в стихотворении системе образов, мы увидим несколько иную картину.

Во-первых, стоит разобраться со щитом, звоном которого лирический герой “приветствует” жизнь. Образ вполне конкретный и одновременно символичный. Звенеть щит может только под ударами встречного оружия, иначе говоря, в бою. О каком бое идёт речь в стихотворении? Судя по “приветствию” и “принятию”, можно было бы предположить, что лирический герой выступает в качестве защитника жизни, обороняющего её от нападения неких врагов. О них, впрочем, в тексте стихотворения ни слова не сказано. Зато о встрече с жизнью говорится как о “враждуюущей”, и даётся очень зримая портретная деталь: “И встречаю тебя у порога с буйным ветром в змеиных кудрях”. Если “змеиные кудри” прочитать как визуальную метафору, то большой пользы от этого не будет: развивающиеся на ветру кудри - романтическая красивость, не больше. Эти кудри могут принадлежать как лирическому герою, так и “жизни”. И логичнее предположить, что лирическому герою, чем “жизни”. Со щитом - прямо какой-то Зигфрид или Неистовый Роланд получается. Но если “змеиные кудри” увидеть как буквальный образ, то есть змеи в качестве кудрей, то стихотворение получит свою образную полноту и завершённость. Жизнь лирический герой встречает в образе Медузы Горгоны, щит необходим ему, новому Персею, чтобы отразить её мертвящий взгляд и освободить мечту-Андромеду. “Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита” - узнаю твой облик Медузы, принимаю вызов на бой и готов сразиться. В мифе о Персее щит выступает как оружие нападения. Лирический герой Блока в этом стихотворении вовсе не защитник жизни, а её противник в единоборстве. В мифе побеждает Персей. Стихотворение, таким образом, представляет собой не отказ от символизма в пользу “живой жизни”, а манифест нового противостояния жизни в борьбе за Мечту - “без конца и без края мечта”.

Литературовидение позволяет корректировать работы литературоведов. Но литературовидение не самостоятельная дисциплина, это всего лишь рабочий инструмент. Лекарство от ведения. Формула любви.

[1] Лотман Ю.М. Пушкин. СПб.: Искусство-СПб, 1995. С. 224
[2] Бонди С.М. О Пушкине. М.: Худож. лит., 1978. С. 147
[3] Скатов Н.Н. Русский гений. М.: Современник, 1987. С. 262
[4] Вацуро В.Э. Записки комментатора. СПб.: Академически

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.