Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 5-6 (май-июнь 2003)» Критика и рецензии» Заметки об идеологической эстетике

Заметки об идеологической эстетике

Порогов Консервант 

ЗАМЕТКИ ОБ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ  ЭСТЕТИКЕ
Часть 2: Гусеницы ангелов

В прошлой части наших заметок речь шла о национал-большевиках. Пользуясь случаем, поздравляем Эдуарда Лимонова с выходом на свободу!

Однако на самом деле, фразу кого-то из революционных классиков о том, что насилие есть повивальная бабка истории, восприняли не только революционеры. Может быть, и не столько. Революционерам, им-то что: взять все и поделить. А вот как из поголовного, тотального уничтожения чего-то одного появляется что-то совсем другое – вот этот вопрос терзал русскую интеллигенцию весь ХХ век (выковавшись в итоге в «правый» луч нашей звезды).

Замечено не нами: в 20-х годах прошлого века  тягчайшее разочарование, граничащее со смертельной депрессией, охватило всех молодых творцов революционной России. Кто оказался поустойчивее, да похитрее вынес из этого опыт существоания в культурной системе социализма, стал классиком. Те, кто был поталантливее, да почестнее, в качестве творцов погибли. Юрий Олеша. Андрей Платонов. Алескандр Богданов. Дзига Вертов. Подхватил вирус этой депрессии (которая, будучи помножена на бациллу германской  чумы и общеевропейской проказы и привела его к смерти через 15 лет) забредший в Москву будто случайно Вальтер Беньямин. Впрочем, такой это был человек, что всегда оказывался там, где не надо… «Предпринята попытка приостановить в государственной жизни динамику революционного процесса – желают того или нет, но начался процесс реставрации» – забил он тревогу в своем «Московском дневнике» (1926 год).

Вот в чем причина этой всеобщей хандры – приостановка динамики тотального разрушения. Той бури, которая сметет не только внешние социальные законы, но и внутренние, моральные, нравственные, вплоть до биологических. (То-то чрезвычайно перспективные с этой точки зрения опыты по скрещиванию обезьяны с человеком именно в середине 20-х в СССР были решительно прекращены!). Кажется, больше всех надеялся на тотальное перепахивание (особенно в области пола) Андрей Платонов… Пример его знаменитых романов, запрещенных режимом, по сути, исключительно за радикальность, крайне показателен. Литературные радикалы следующих поколений – от Даниила Хармса до Олега Григорьева – уже проводили опыты, что называется, на себе. Не претендуя на социальный масштаб.

И вот 80 лет спустя в России появились продолжатели славного дела тотального разрушения в социальном масштабе. При этом их политические и философские взгляды могут сущностно различаться. Но это и не принципиально. Одни, образно говоря, предлагают все выжечь, другие – потопить. Результаты же, как понимаете, схож в своей абсолютности.

Назовем же здесь всего два громких имени, прославленнных своим радикализмом. Павел Крусанов и Александр Проханов. Странное сближенье? В рамках эстетической идеологии социокреативного насилия – ничуть.

Александр Секацкий, также работающий в рамках этой ЭИ, но как «чистый» идеолог, в народе более всего известен своими довольно-таки людоедскими сказочками про могов. Однако моги-то могами,  однако и проблемы широкого социального масштаба его волнуют непосредственно. В частности, современное человечество, которое в своей попытки уйти от травматических переживаний любого рода, погружается в тотальный аутизм, причем «клиническая форма аутизма служит “недосягаемым образцом”, но она определяет тенденции, создает гравитацию вокруг сингулярных точек-симптомов. Характерным симптомом мягкого аутизма является пресловутая политкорректность». А  единственное, чем возможно вывести общество из этого печального  состояния – это причинить ему боль, нарочито и постоянно травмировать его. Переводя тем самым в новое качество.

В этой связи нашумевший несколько лет назад, вызвавший немало споров роман Павла Крусанова «Укус Ангела» становится  прямо-таки идеологически прозрачным. Апостол насилия Некитаев именно потому так могуч, красив и непобедим, что является авторским протагонистом.  Конечно, некая двойственность собственной позиции самим автором ощутима, но он и ее выжигает буквально каленым железом по живому, описывая незавидную участь интеллигента пресс-секретарского типа.

Все остальное – лишь антураж. Всевозможные страсти-мордасти, которые, как иногда кажется, смакует автор, не более чем инструменты настройки читателя (да и себя самого – ибо Платоновскую нутряную силу иметь не каждому дано) на нужную степень интенсивностью насилия. Его подробности, его антураж – не более чем аксессуары, а потому для анализа малоинтересны. Именно интенсивностью, во-первых, и масштабностью, во-вторых, характеризуется насилие по–крусановски, в итоге самым решительным образом меняющее не только мир, но и картину мира оставшихся в живых немногочисленных землян. Разрушения поистине библейского масштаба приводят к рождению принципиально новой цивилизации – и нового человека, совсем уж в том (не просто социальном, но социально-биологическом) смысле, как понимали его энтузиасты революционных времен.

В этом плане  «Кысь» Татьяны Толстой вступает в прямую полемику с «Укусом Ангела». В «Кыси» все происходит ровным счетом наоборот: интеллигенция (по-настоящему  нелюбимая всеми перечисленными в этой главке  - от автора «Реки Потудань» до, пожалуй, автора «Реки Оккервиль») остается жива, несмотря ни на что. «Ты с приданым, гувернантка, плюй на все и торжествуй» – писал некогда один радикал свойства сугубо эстетического, нам поэтому не интересный. Вот приданое никуда не денется даже после ядерной катастрофы (вспомним в «Даре» доверенное Набоковым коллеге Кончееву красочное описание пожара в доме и портрета дальнего родственника, прихваченного как бы по привычке – что бы было что прихватыывать!). Повторимся: Толстая вовсе не в восторге от этой исторической перспективы, однако в радикальные перемены не верит. Показательна судьба обоих произведений – в плане несомненно большей успешности «Кыси». Интеллигенты, пропустив мимо ушей и глаз уничижительный сарказм Толстой, благословили ее за веру в незыблемость их духовного существования как класса-носителя богатого «приданого».

К Набокову стоит вернуться в связи еще с одним носителем данной ЭИ – Александром Прохановым. Совершенно верно охарактеризовала этого, скажем так, творца Наталья Иванова:  «место Проханова… в советниках по построению технократического общества». Такая вот профессия - социальный конструктор. Едва ли, конечно, с мирно (и даже агрессивно) технократическим уклоном, ибо конструкции выстраиваемые ныне автором «Дерева в центре Кабула», радикальны именно в плане социально-физиологического преображения. В самом деле, когда всенародно избранный глава государства превращается в природное явление (как в «Господине Гексогене») – куда уж дальше! Совершенно не случайно Прохановым постоянно педалируется тема бабочек – кстати, заметим, что главный положительный герой романного цикла Проханова, «честный военный», этими самыми бабочками увлеченный, терпит постоянный крах. Он по всем качествам крайне схож с героем-интеллигентом Крусанова. Его обводят вокруг пальца все, кому не лень, его унижает всякий – но такова уж судьба интеллигента, который может быть разве что предтечей (выражаясь мужественным языком эпохи социально-органических преобразований и Шкловского – «пробником»).

Бабочки в литературной традиции – это знак метаморфоз.  Набокова, охарактеризовавшего нас с вами как гусениц ангелов, уместно вспомнить не только в связи с его невинных хобби.  Сдается нам, что смелые фантазии Крусанова и Проханова были бы ему не совсем антипатичны. Любопытны, как минимум. Тем более, что вовлеченность Набокова в современный ему «большой проект» перестройки человека в социальном масштабе, и даже его отношение к этому проекту, совершенно не изучены.

Так вот, .что до бабочек, то Проханов щедро рассыпает эти знаки по своим романам последних лет, намекая нам на не то что желательность – неотвратимость метаморфоз социального. Успех «Господина Гексогена» среди либеральной интеллигенции вполне понятен, хотя и  вызван недоразумением – страхом перед «грядущим опером» (он же явление природы, он же Гексоген). К которому, если присмотреться, сам Проханов относится вполне лояльно, снова и снова заставляя своего  Белосельцева переживать все возможные унижения и поражения. Вызванные исключительно тем, что тот пытается противостоять новой сокрушительной силе, равной взрывчатке с неограниченным тротиловым эквивалентом. И здесь опять же мы видим типологическое сходство с «Укусом Ангела» - Некитаев ли или Гексоген, все они неостановимы, и род человеческий это или поймет, или исчезнет с лица земли. Так что ни тот, ни другой роман к антиутопиям отнести нельзя. Скорее наоборот – к проектам преобразования.

В своих интервью, особенно даваемых за пределами литературной среды, Проханов еще более откровенен. Вот что он говорит корреспонденту популярного журнала о природе «Парадокс», рассуждая о лугах, на которых он наловил персональную коллекцию бабочек: «Странные это луга. Как сказал китайский поэт Ван Вэй, «все бежит, летит мой сон по выжженным лугам»… очень много метафизических, мистических моментов». Действительно, какие такие бабочки водятся на выжженых лугах? Надо полагать, этим потусторонним лугам соответствующие… Но более того - здесь же Прохановым представлена  нехитрая история рода человеческого в прямом сопоставлении с метаморфозами бабочки: «Сначала человек как червяк: жадный, плотоядный, динамичный…Потом умирает. Превращается в куколку: заворачивается в саван, ложится в гроб, засыпает. Потом из этой могилы поднимается как ангел и идет в райские выси». Вновь ангел. И, кстати сказать, способный кусаться.

Простой вопрос: что нужно, чтобы стать этим ангелом, сверхсуществом, лишенным недостатков червяка-человека и человечества в целом? Самое главное, отбрасывая черты моральных кодексов разного типа? Совершенно верно –  нужно как минимум умереть. Прервать свою стадию существования номер раз (а может быть, и номер два). Это-то предписывают «видевшие ангела» Проханов и Крусанов окружающему миру.

Напоследок – в тему – фрагмент из очерков столичной литературной жизни, как она видится в провинции по публикациям в разного рода изданиях. Замечательный немецкий писатель Кристиан Крахт, чей роман «1979» в переводе на русский стал одной из самых нашумевших книг 2002 года, вспоминает о своем визите в Москву: «Мы с Александром Прохановым были в китайском ресторане. Вели мы себя очень громко, особенно журналист из какого-то скейтбордического треш-панк-журнала. Проханов показал ему свой пистолет-наган и живую пчелу, которая укусила литературного критика Варвару». Да, вот оно воплощение героя наших скромных очерков – 65-летний литератор, расхаживающий по людным местам с наганам и пчелой (на веревочке?) – настоящий повелитель насекомых разного рода!

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.