Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Письма в Барнаул

Хусаинов Айдар 

Хусаинов Айдар: “Пишу стихи...”

Айдар Хусаинов ворвался в литературную тусовку Барнаула в 1987 году, ворвался всего на два года, но этот короткий период вместил так много, что его яркая личность не забыта на Алтае до сих пор. Айдар давно уже жил в Уфе, потом учился в Москве (Литинститут), а его тексты вдохновляли барнаульских панков из группы “Секс-миссия”, его стихи печатались в “Альтернативе”, ни одни литературные посиделки не проходили без того, чтобы не вспоминалось его имя. Сегодня он в гостях у “Ликбеза” - поэт, прозаик и мой друг.

     Пауль Госсен: Айдар, как ты вообще оказался на Алтае? Как попал в литобъединение “Родник”?

     Айдар Хусаинов: Теперь, надо это или не надо, с гордостью говорю - я вот жил на Алтае два года. Народ ахает, для них поехать на Алтай – это верх героизма, это же тьмутаракань, фактически край света. Но тогда, лет пятнадцать назад, никакой такой гордости, конечно, у меня не было, да и никакого такого мужества я не проявил. Я должен был отработать три года по распределению после сельхозинститута, и я сам выбрал Алтай, потому что сюда за год или два до этого распределился мой двоюродный брат.
     Когда я приехал, меня распределили помощником лесничего в Озерский леспромхоз, в глухую деревню Речкуново, это в Тальменском районе, на берегу Обской старицы. И хотя до Барнаула на теплоходе надо было тащиться часа два, это было еще недалеко. Оказалось, что мой братец угодил в Кош-Агач, это вообще в Горном Алтае, там была пограничная зона. Так что фактически я был один и чувствовал себя просто отвратительно. В Речкуново общаться было не с кем. Там собрались по большому счету люди, которые уже ни на что в жизни не рассчитывали. День простоять да ночь продержаться и знать, что подмога не придет никогда - вот у них какой был девиз. Собственно, все так живут, но у меня что-то горело в голове, мне чего-то хотелось.
     Было еще лето, когда я приехал в Барнаул, пришел в местный союз писателей. “С кем бы вы хотели поговорить”, - спросила меня тамошняя сотрудница. “С кем нибудь, у кого душа нежная”, – сказал я. И ко мне вышел такой добродушный интеллигентный дядька Вильям Янович Озолин. Мы с ним поговорили, и я уехал. Он дал мне свой адрес, и мы стали переписываться. Он так добродушно говорил мне вещи, которые я, конечно, воспринять не мог. Ну, что-то вроде - не надо нервничать, надо работать над стихами и так далее.
     Там же я познакомился с “рыжим пиратом”, то есть Станиславом Михайловым, и он меня пригласил на выступление литературного объединения возле какого-то кинотеатра, кажется, или просто на площади, я теперь уже не помню. На этом выступлении мы с тобой и познакомились.

     Пауль: Помню выступление, помню встречу. Сейчас это место называется площадь Сахарова.

     Айдар: Потом я стал ходить на литературное объединение, познакомился почти со всеми, кого я знаю на Алтае. Самое большое впечатление – это, конечно, знакомство с Натальей Николенковой. Была поздняя осень. Шел какой-то литературный вечер, вел его, кажется, Геннадий Панов. Выступил Стас Михайлов, которого я знал, а потом стала читать незнакомая, очень светская и вместе с тем очень искренняя девушка в белом пиджаке. Ну, и я не знаю, что со мной произошло - я послал ей клочок бумаги с каким-то стихотворением, потом попросил слова и прочитал какие-то дурацкие стихи, потом убежал со сцены, добрался до вокзала, сел в электричку и уехал в Озерки, где переночевал в здании леспромхоза. Это была одна из самых страшных ночей в моей жизни.
     Вот так я ее увидел впервые в жизни. А потом, в один из приездов, я попросил в союзе писателей ее телефон, позвонил. Она тогда жила в какой-то деревне и мне, совершенно незнакомому человеку со странным именем, дали ее адрес. И мы много лет переписывались. Правда, теперь Гундарин мне написал, что у нее многое изменилось в жизни.
     Вообще с Барнаулом у меня связаны какие-то странные воспоминания. Помню, мы с Вильямом Яновичем Озолиным ходили в гости к поэту Борису Капустину. Разумеется, пили водку и ели кильку. Так вот Вильям Янович научил меня есть эту самую кильку. Я до этого в глаза ее не видел.
     Подвыпив, мы с Капустиным вышли на балкон и вдруг он ни с того, ни с сего сказал мне, что Озолин болен раком и через два или три месяца умрет! Я страшно растерялся, не знал, что делать, как быть, и потому напился до чертиков. Когда я очнулся, оказалось, что мы с Озолиным ездили куда-то выступать, я в пьяном виде читал стихи и надо мной все страшно хихикали. Мало того, на следующее утро, когда я стоял на остановке, какие-то две девицы показывали на меня пальцем. Видимо, я им тоже читал стихи.
     Многое было, конечно же, не случайно. Ты, Пауль, наверное, не помнишь, но именно у тебя я впервые слушал “Наутилус Помпилиус”, у тебя же я впервые увидел книгу Ницше “Так говорил Заратустра”, журнал “Родник”…
     Я вспоминаю Фариду Габдраупову, Олю Седову, Виолетту Метелицу, Михайлова, Гундарина, Коньшина… Извини, что пишу через запятую, но я помню многих и вспоминаю, честно скажу, с нежностью. Жаль, что приехать не удается. Я бы приехал.

     Пауль: А почему уехал?

     Айдар: Да я бы нигде не удержался, потому что мне хотелось всего и сразу. Молодость вообще время смертельное, тебя колбасит по-черному, в голове кружатся тысячи смыслов и тянет во все стороны, так что хочешь-не хочешь, а во что-то вляпаешься. Ну, я и вляпался. Речкуново тогда была деревня, в которой все поголовно пили. Помню, я удивлялся - чего это они все ходят надушенные хорошим одеколоном? А когда догадался, перестал давать машину возить спиртное из Озерок. А местный потребсоюз рассчитывал на эти деньги, план-то им надо выполнять. К тому же мы в своем лесничестве организовали еще одну бригаду лесозаготовителей, стали грамотно расчитывать задания и мои работяги стали выполнять план. И, впервые за последние лет двадцать, стали получать премии. Пошел перерасход фонда зарплаты. А это невыгодно директору леспромхоза. В общем, через года полтора-два я уехал домой, меня отпустили по собственному желанию.

     Пауль: Насколько я помню, твоя издательская деятельность началась с выпусков страничек в уфимской молодежной газете по примеру алтайской “Альтернативы”. В 90-ые ты выпустил несколько сборников, сейчас собираешься издавать литературный журнал. Можно, немного подробнее?

     Айдар: После Алтая я год проработал в Уфе, в одной газетке, а потом уехал в Москву, учиться в Литературном институте. Меня, в принципе, всегда тянуло к литературной деятельности. Поэтому некоторый алтайский опыт я перенес в Уфу - мы по примеру алтайской молодежки стали издавать литературный вкладыш. Потом уже, в Москве я издал два номера журнала “Процесс”, несколько книг стихов и прозы, своих и сборных. Так вот жизнь и идет. Теперь вот созрел до того, что хочу издавать международный литературный журнал. Смысл его в том, чтобы собирать тех авторов со всего мира, для кого существует такое понятие, как художественность, вообще качество слова, качество мысли и эмоций. В наше время понемногу образовалась новая ложь, которая, как в советское время, покрывает правду, как пена. Я уже пригласил Гундарина в редколлегию, так что будем сотрудничать с Ликбезом. Спасибо тебе, что поддержал эту идею.

     Пауль: Твоя литературная и сетевая деятельность. Ты же лауреат сетевого конкурса “Тенета”. У тебя литературный сайт.

     Айдар: Я попал в четыре антологии - евтушенковскую “Строфы века”, антологию верлибра, русских поэтов Башкирии и “Нестоличную литературу”. В 1999 году с переводами башкирских сказок стал лауреатом конкурса “Тенета”. У нас есть сайт уфимской культуры dk.ufanet.ru, где мы ведем ее обзор, печатаем произведения наших авторов. Журнал “Крещатик”, который издается в Кельне, меня пригласил стать членом редколлегии. Ну что еще сказать? Даже не знаю. Написал два романа, теперь пишу третий. Пишу стихи время от времени.
     На Алтае я был в 87-88 годах. Но запомнил, видимо, уже на всю жизнь. Я даже попытался описать это время в романе, который так и называется “Барнаул”. Он пока не дописан, не знаю, допишу я его или нет.



ПИСЬМА В БАРНАУЛ

1. 1987-1990

* * *

Собеседница! ангел моих вечеров,
И теперь я живу, ты поверишь едва,
И приходят ко мне Соловьев и Петров,
Я читаю стихи, забываю слова,
Отмечаю цезуру мгновенною жизнью своей,
Наливаю стакан допотопного местного пива
И бросаю строку в золотистый туман елисейских полей,
И смотрю за окно, где растет голубая крапива,
Где бледнеет луна и зачем- то сияет звезда.
Соловьев и Петров отдыхают от скуки и лени.
В умывальнике снова к утру цепенеет вода,
За окном перед смертью дрожат золотые растенья.

Собеседница! я повторю, что живу,
Мне хватает куска плесневелого черствого хлеба.
За окошком опять задышал паровоз, как корова в хлеву,
И дыханье столбом потянулось в открытое небо.

1987


* * *

Золотое пространство поплыло
К горизонтной, последней черте,
И осталось дневное светило
В беззащитной своей наготе.

Так улыбка твоя и надежда
Перед тем, как исчезнуть во мгле,
Бесконечно, печально и нежно
В одиночестве видится мне.


* * *
Н.Н.(1)

Чтобы встретились два человека…
Н. Николенкова

Разрывается тело конверта,
Выпадает наружу душа.
За четыреста три километра
Уже слышно, как листья дрожат.

Постепенно вторгается осень,
И домов улетающих сны
Замерзают, и лето уносит
Беззащитное тело луны.

Где-то в воздухе мокрого снега
Высоту набирает звезда,
А деревья, как гроб Магомета,
Не летят ни туда, ни сюда.

В этом мире холодной печали
Я живу постепенно, а ты
Умираешь в конце и в начале,
И не видишь полета звезды.

Я смотрю в уходящее лето,
Я ищу незабудку в себе,
Чтобы встретились два человека,
Чтобы встретились два челове...

* * *
Н.Н.(2)

Беглая странница, жившая в светлой аллее, привет!
Как ты сейчас среди темных, и серых, и блеклых предметов?
Легким дыханьем проносится время, и вот его нет.
Скоро зима, или, может, весна, или это желанное лето?

Перебои размеров и обморок черных цезур,
Ты сидишь у окна и считаешь количество милых и правых.
Разгорается утренний шорох, и птицы щебечут внизу,
И с белесой страницы на землю стекает отрава.

Остается опять перемена столетий, часов и минут.
Перемена пространства уже не дает перемены.
Если кто-то забыл, что его позабыли и ждут,
Он уже не придет, и не встанет, как царь, на колени.

Через тысячи лет я тебя окликаю - привет!
Ты прекрасна, как соль, и нежна, и не любишь упреков.
Ты читаешь стихи, и слова улетают, как свет
От горящих сердец умиравших когда-то пророков.

1987



* * *

Плоть не хочет печали и гнева,
Неотвязчивой боли разлуки.
С кем вы нынче, Наталия, где Вы?
Где роскошные юные девы,
Простиравшие ласково руки?

Сны не тешат и слово не лечит,
И укрылись глаза под стекло.
Это жизнь, это колокол певчий,
Погоди, час от часу не легче,
Я не знаю, что в душу легло.

Вот и кончилась юность, и повесть
Перелистана, несколько строчек
Я запомнил и знаю на совесть.
Погоди, я замечу короче -
Дело к старости, деньги на бочку.
Это самая страшная новость.

2.11.89


* * *

Перелет из Москвы в Барнаул не потребует сил.
Это проще, чем выйти из дома во двор.
Я не помню, о чем, но о чем-то себя я спросил,
И ответ я держал в голове, и держу до сих пор.

Я хотел успокоить собой всех безмужних девиц,
Я хотел бы прижаться к груди всех моих одиноких отцов.
Но свобода моя не имеет границ,
И теперь я спокойно смотрю этим людям в лицо.

2. 1996-2002

* * *

Наталье Николенковой

Дорогой ты мой товарищ,
Драгоценная моя!
Хорошо бы встать пораньше
И поехать до тебя.

Запродать все то, что было,
За билет до тех краев,
Где меня ты не любила,
Не хотела, е-моё!

Дорогой ты мой товарищ,
За косой десяток лет,
Нет страны, где жили раньше,
И людей, что были, нет.

Только во поле березка
Да ракита над рекой,
Только в поле перекресток,
Только воля и покой.

Дорогой ты мой товарищ,
Дорогой ты мой поэт,
Ничего уж не поправишь
За семнадцать долгих лет.

Можно только неизменно
По утрам вставать с колен
И идти вперед, как Ленин,
От кремлевских красных стен.
27 декабря 1996 года


* * *

Проходит день, который нами прожит,
И я закрыл усталые глаза.
Жизнь - только день, он лучше быть не может,
Один поэт когда-то мне сказал.

Я против истины печально возражаю,
Немного выпью, буду во хмелю.
Но вижу я, что дни не приближают
Тебя, тебя, которую люблю.

Вот будет день, я думал, будет пища,
Весь белый свет, работа по плечу.
И был мне день, и яства, и жилище,
Но где же ты, которую хочу?

Жизнь коротка, с любовью не играют.
Который день сгорел уже дотла,
И я глаза покрепче закрываю
Затем, чтоб ты из мыслей не ушла.

Не уходи, побудь еще немного,
Я не хочу сказать тебе прости.
Твоя спина как длинная дорога
С изгибами и тайнами пути.


* * *

Шалтай-Болтай стоит у стены,
Шалтай-Болтай видит странные сны
Что он уже ангел, что он не Шалтай,
Что он навещает равнинный Алтай.

Играй, играй, “Радио Край”,
А ты говори, ты не умирай.

Шалтай-Болтай отходит ко сну,
Шалтай-Болтай покидает страну,
Он издает торжествующий крик,
Теперь он живет в стране "Heretic".

Играй, играй, “Радио Край”,
А ты говори, ты не умирай.


* * *

Мы не поедем в Занзибар
Н.Николенкова

Нет, не поедем мы с тобою в Занзибар,
Там ходят люди исключительно в угаре,
И вместо слов у них выходит только пар,
И каждой твари исключительно по паре.

А наша грусть не ведает границ,
и где б мы ни были, в каких бы странах страстных,
Нам не забыть когда-то милых лиц,
Всех этих граждан исключительно опасных.

Нет, не поедем мы с тобою в Гондурас,
Нас не дождется ни одна страна на свете.
А что любовь бывает только раз,
Об этом знают даже маленькие дети.

Придет пора сначала все начать,
С душой новой выйдешь, как в обнове,
Ну, а пока нам остается только ждать,
Не умирая от любви и нелюбови.

5 января 2002

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  7
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.