Я веду борьбу против своей воли. Как Пьер Безухов

Я ВЕДУ БОРЬБУ ПРОТИВ СВОЕЙ ВОЛИ. КАК ПЬЕР БЕЗУХОВ

беседа с Евгением Берсеневым

Александр Андреевич, в ваших романах постоянно ощущается некий мистический налет, что отличает ваши произведения от других авторов патриотической направленности. С чем это связано?

Я действительно чувствую присутствие тайны в повседневной жизни, начиная от каких-то бытовых мелочей и заканчивая процессами вселенского масштаба. Понимаете, крушение империи, которое мы все пережили, был на сто процентов мистический процесс. Человек, до сих пор не понявший этого, просто не обладает никакими духовными основами. Разумеется, отражение моего мировоззрения падает на книги, которые я пишу.

Как давно вас стали посещать подобные мысли?

Вот как раз в последнее время они посещают меня все реже и реже, я занят другим – рутинными заботами, а к мистике располагают тюрьма, скит, одиночество – ровное, достойное течение времени.

Вот ваши поступки, или же слова, по-моему, вполне могут помочь обеспечить вам перечисленные условия для занятия мистицизмом. К тому ваш друг писатель Эдуард Лимонов оказался там, где, как вы считаете, можно проявить к нему склонность.

Я не исключаю для себя тюрьмы, был период, когда удивлялся, почему же я до сих пор не там. Но я ее не накликаю на себя, не дай Бог. Хотя некоторое время назад один мой недоброжелатель – Егор Яковлев обвинял меня в стремлении туда попасть, дабы повысить свою популярность. Но это ерунда, конечно. Я люблю просторные мягкие ложа, большие и светлые окна, приятную музыку, вкусную еду. Так что, в невольничью я не спешу. А что касается моего друга Лимонова, то у него иной путь, иные представления. Он исповедует героический путь художника. Но это вовсе не означает, что власти должны помогать ему осваивать поэтику тюремных нар. Лимонов – представитель европейской традиции в отечественной литературе, тем и ценен для русской культуры. И это позор для властей, что он сидит в клетке.

Отдельные моменты жизни главных героев ваших романов нередко обнаруживают сходство с вашей биографией, в том числе и генерал Белосельцев из “Господина Гексогена”. Это, надо полагать, не случайно?

Разумеется. Я ведь на протяжении своей жизни продолжаю осмысливать свою судьбу, отдельные фрагменты биографии нашей многострадальной Родины. И как плод этих раздумий, этих метаний – мои книги. В них я могу поставить себя на место аналитика Аввакумова, как в “Последнем солдате Империи”, или же на место генерала разведки в отставке Белосельцева. Последний образ показался мне наиболее объемным и многогранным, поэтому я и остаюсь в нем.

Ваш Белосельцев бывал и в Афганистане и в других местах, где, в буквальном смысле, земля под ногами горела. Это все ваши переживания?

А как же? Я тринадцать раз ездил в Афганистан, прошел Анголу, Никарагуа, Мозамбик, Эфиопию, Кампучию, Ближних Восток, Сербию, Приднестровье, Карабах и черт знает что еще.

За эти поездки некоторые критики прозвали вас соловьем Генштаба.

Этот ярлык мне приклеила критик Латынина. Но я всегда был соловьем прежде всего моего Отечества и его славной армии.

Ваша повесть “Дерево в центре Кабула” получила несколько литературных премий. В прессе ее нередко называли социальным заказом.

Неправда. Я был беспартийным художником, не встроенным во властные структуры, по существу, даже не ангажированным. Я принадлежал к плеяде сорокалетних, это была фрондирующая группировка относительно молодых писателей. А в Афганистан попал как бы случайно. Я работал тогда корреспондентом “Литературной газеты”. Один мой коллега отказался ехать в непрестижную командировку в эту страну, отправили меня. Это был мой второй выезд за границу после Нигерии. Я не знал ислама, не знал обычаев и нравов этой страны, но, следя за происходящей бойней, быстро стал понимать смысл происходящего. Позднее я укрепил свои познания, пройдя Афганистан вдоль и поперек, причем бывал даже в труднодоступных местах.

Ваше имя в писательской среде, насколько мне известно, связывали с именем члена Политбюро 80-х годов Зимянина.

Никогда с ним не был знаком. Видел однажды, когда получал из его рук в составе группы писателей правительственную награду. А с советской политической элитой впервые стал знакомиться в начале 1991-го года, когда стал главным редактором газеты “День”. Мы выступали апологетами военной мощи Советского Союза, и в связи с этим я встречался с Олегом Баклановым и Дмитрием Язовым.

То есть, никаких благ от кремлевских небожителей вы не получали?

Можно сказать, нет. Квартиру на Тверской я получил от Союза писателей, и очень дорожу ей. Из моего окна были видны и похороны генсеков, и многие безумства перестроечной поры.

Многих удивило ваше большое интервью с Борисом Березовским, взятое в Лондоне.

Да, моя газета “Завтра” немало сделала для демонизации образа этого человека, чего он в то время безусловно заслуживал. Но сегодня Березовский совершенно в иной ситуации. Он изгнанник, причем изгнанник не по причине каких-то гнусных дел, а просто потому что его нишу в общественной жизни России захотел занять кто-то другой. Он обладает колоссальной энергией, и сейчас буквально изнывает от бездействия. Его энергию можно направить в полезное русло. А все разговоры о том, что Борис Абрамович чуть ли не купил “Завтра” – полнейшая чушь.

У вас не было желания написать роман, в котором его роль в отечественной истории была бы переосмыслена? Ведь в “Чеченском блюзе” и “Идущих ночи” вы отводите ему вполне определенную роль.

Вполне возможно, что так и будет. Вы, может быть, заметили, что события из жизни героев моих книг нередко переплетаются и подаются по-разному. Я не исключаю, что так будет и в данном случае. На все воля Всевышнего.

Читая ваши передовицы в газете “Завтра” можно подумать, что вы преисполненный ярости, бескомпромиссный человек, для которого вся жизнь – сплошная борьба.

Это далеко не так. Я бы с удовольствием вернулся к тому, что делал раньше: писал бы романы, созерцал бы природу, ловил бабочек, любил женщин. Если в стране установится нормальная власть, я, может быть, просто умру, настолько я устал. Я не борец по натуре, а скорее сибарит. Я против своей воли влез в эту борьбу, поэтому в ней у меня нет никакого детерменизма. Я как толстовский Пьер Безухов, который из любопытства забрел на багратионовы флеши на бородинском поле, оказался в эпицентре сечи и вынужден был брать в руки дубину и молотить ею по головам французских гренадеров.