Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 2 (февраль 2003)» Проза» Рекламные люди (рассказ)

Рекламные люди (рассказ)

Шевченко Ольга 

РЕКЛАМНЫЕ ЛЮДИ

У нас на Дмитровке удивительно злые контролеры. На Ленинградском – нормальные, на Алтуфьевском – нормальные, на Ярославском тоже… покаешься, сконфузишься, попросишься еще одну остановку проехать, так у него глядя на тебя все сердце от боли сожмется, и благословит он тебя на дорогу – езжай, сердешный, хоть две. Только уж так, для общества скорее, пригрозит, что, мол, только в последний раз, в первый и последний.

А у нас, так прямо силой волокут, вон из троллейбуса, даже движение задерживают при попытке сопротивления…

Мне, вообще-то на работу ехать не долго – минут двадцать, если без пробок. Так что, как правило, меня высаживать не успевают. Но все равно ведь обидно. За других.

Работаю я рекламным человеком. (На самом деле это звучит “человек – реклама”, но так мне нравится намного меньше.) Вся работа состоит в том, что с утра Казнов навешивает на меня два рекламных щита – один спереди, другой сзади. Написано на них одно и тоже. Сейчас, например, я вот уже неделю ношу “Ликвидацию фирм”. До этого были “Контактные линзы”.

Казнов навешивает, дает руководящие указания, принюхивается ко мне и отчего-то протяжно вздыхает.

А я только должен ходить сквозь места людских скоплений (у выхода из метро, например) и если у кого-нибудь возникают вопросы, доходчиво пояснять адрес, телефон, возраст фирмы, ее гарантии – в общем произвести впечатление. Но вопросов, как правило, никогда не возникает. Люди проходят мимо, не останавливаясь. Значит, все им и так ясно. Значит, схватывают на лету. Ликвидация фирм, так ликвидация. Контактные линзы, так контактные линзы. Все им понятно, людям. Ученые.

Когда я прихожу, бряцая щитами, на место, Кузнецов уже стоит на своей ступеньке (третьей сверху) с ворохом цветных листовок, ловко всовывая их в пустые бесполезные руки проходящих мимо него людей. Чистая работа. Берут почти все, хотя тут же и выкидывают. Попадание листовки в карман – удача.

Завидую Кузнецову. Оптимист. Везде найдет себе развлечение.

Сегодня он в ударе. А от того орет разную белиберду, и сам от нее заводиться.

- Подходим, подходим! Берем листочки! Все берем листочки! Красивые, цветные! С буквами… Девушка, почему отворачиваемся от листочка? Цвет не понравился? Быстро берем! Так…

- А что там? –интересуется кто-то с улыбочкой.

- Все написано! Берем листочки, приходим домой и внимательно-внимательно изучаем! Так! Последний раз в этом тысячелетии! Сенсация! Листочки! Цветные! С буквами! Подходим!…

На самом деле у него там реклама шляпного дома “Болеро”. Шляпы сейчас мало кому нужны, поэтому Кузнецов секретничает, не говорит. Пусть человек для начала просто листовку эту возьмет, а там уж, когда посмотрит, пораскинет мозгами, может чего и надумает, решит: а что, почему бы и нет, может все дело в шляпе, в красивой фетровой шляпе, вот-ка я ее возьму и куплю…

Молодец, Кузнецов. Я бы так не смог. Столько энергии впустую. Идеальный вариант для меня – гуляние с “Ликвидацией фирм”, хотя и это немного отягощает, исключительно килограммом веса.

Начинаю кружить вокруг метро, поджидая, когда у Кузнецова пройдет запал и он меня заметит.

Закуриваю. Евгенич тут же начинает беспокойно ерзать за воротником. Он этого не любит. “Горим, горим!” – должно быть думает он и от того суетится. Я вытаскиваю ему из кармана семечку и Евгенич с достоинством ее съедает.

Кузнецов, тем временем, замечает меня, машет рукой.

- Чего, как там твоя выдра? – спрашивает.

Евгенич – джунгарский хомяк, а может быть и просто мышь без хвоста, не знаю, но уж никак не выдра. Для Кузнецова это, конечно, все мелочи, он человек великих мыслей и теорий, ему не пристало голову засорять. И поэтому если бы даже он спросил “как там твой крокодил?”, я бы все равно понял и также спокойно, не поправляя, ответил:

- Хорошо. Работаем.

Евгенич Кузнецова не любит. И когда тот берет его в ладони, выделывает следующий финт: ложиться на спину, закатывает глаза и не шевелиться, мол, я все равно мертв, Кузнецов, истязание меня уже не доставит тебе радости, отпусти, будь человеком, Кузнецов – он у меня хитрый, Евгенич.

Но Кузнецов, понятно, всегда раскусывает эту хитрость, ржет и поощрительно говорит:

- Ишь, крыса!

Казнов, в общем-то евгеничевскую породу тоже толком не различает, но уже не от ума, а от глупости. Когда я вместе с Евгеничем первый раз на работу пришел – он сразу в стойку:

- Что за зверь?

- Вот, - говорю, - мышь.

- Почему без хвоста? Больная? Отрезал? Линька? Как зовут?

- Евгенич, - ответил я, произвольно выбрав один из вопросов.

Казнов с сомнением почесался.

- И что она у тебя так и будет на плече сидеть?

- Да нет, - говорю, - он обычно за пазухой спит.

- А ну ладно тогда, если не видно, то ладно.

Так мы с тех пор и работаем. Вместе.

До обеда стоять еще приемлемо. Кузнецов постепенно теряет запал и начинает мучительно жаждать пива. А когда все-таки его покупает, тотчас же осеняется какой-нибудь мыслью, которую он сразу же и выдает, не додумывая до конца.

- Вот, трачу на пиво трачу, - медленно начинает он, - а вот представь, если бы, допустим, у людей не было потребности есть, пить, трахаться?

- Ну, - говорю, - представляю.

И действительно представляю. Вот идет себе человек мимо магазинов. А там… коньяк армянский пять звезд, воблочка соленая, трюфели–крем-брюле, морковка по-корейски – а ему, человеку, все равно. Только пожимает плечами и идет себе дальше, насвистывает. Сворачивает к гостинице, там проститутки. А он посмотрел, полюбовался как в музее и достаточно ему, идет себе дальше, насвистывает… Или, например…

- Да ничего ты не представляешь! - почему-то не верит мне Кузнецов, - в таком случае мы бы имели модель идеального человека! Идеальный созерцательный тип человека! Вот что! Индустрии бы не было вообще! Ни-че-го. Ни магазинов, ни унитазов с подогревом, ни резиновых членов, ни калькуляторов, ни шляпного дома “Болеро”… ни денежных знаков… абсолютная самодостаточность… лицезрение и слух как высшее наслаждение… Сидишь, слушаешь как птички поют, деревья шуршат, люди из метро выходят и не на работу за дензнаками, а прямиком в скверик…

- Метро бы не было, - напоминаю я.

- А, ну да, - хватается Кузнецов, - конечно… просто идут они себе пешим шагом… И нам было б стоять не нужно…

- Нет, мне бы все равно было нужно. Иногда, - говорю я.

- Почему? – удивляется Кузнецов.

- Контактные линзы, - снова напоминаю я, - у человека созерцательного типа может быть плохое зрение.

Какое-то время Кузнецов напряженно молчит, не в состоянии так сразу смириться с рушением своей теории, а потом идет еще в киоск за пивом, уже согласный со всеми своими потребностями. Евгенич же съедает еще одну семечку не задумываясь.

Во второй половине дня подходит Зинаида. Я вижу ее огромную фигуру в розовом плаще еще на другой стороне дороги.

Долго стоять Зинаида не может: “Тела много – сердце не поспевает”,– говорит она. Я иду за спрятанным специально для нее деревянным ящиком.

Зинаида медленно, постепенно садиться, словно приручая ящик к своему весу. Потом раскладывает на коленях прилавок с карандашами, ластиками и ручками.

Основной поток людей схлынул и Зинаида хочет просто посидеть, поговорить. А мы с Кузнецовым уже измотались и мечтаем только о том, чтобы дождаться Казновской проверки и слинять. Но Зинаида целый день сидела дома одна и видимо что-то там у нее назрело, что-то свое, неотложное, сформулированное и до нас донесенное. И я спрашиваю:

- Ну что, Зиночка, как дела?

- Да в общем-то так же… вот только сон сегодня видела интересный…

Зина улыбается и выжидает когда я спрошу какой.

- Какой? – спрашиваю.

Зинаида принимается рассказывать, но слова не доходят до меня, только скользят по касательной слуха, не раздражая. А вот Евгенич вроде и вправду слушает.

- Все-таки, наверное, надо было бы выйти за него замуж тогда… – выдыхает Зинаида в качестве толкования.

- Как знать, - неопределенно говорит Кузнецов, видимо тоже пропустивший фабулу ее сна.

Потом Зину что-то неуклонно движет в сторону прошлого. (Все начинают вспоминать, когда всё больше и больше позади.) Зина, например, вспоминает какая у нее была коса. Сейчас это трудно представить, но все-таки можно.

Вот она, Зинаида, молодая. И у кого-то глаза, у кого-то платье, а у нее – коса. Длинная. Толстая. И от этого Зинаида идет гордо и медленно, потому что всегда помнит, что у нее коса, и про себя всегда гордиться. А за ней, за Зинаидой (да что там, просто Зиночкой) идет тот самый человек, за которого она могла бы выйти. И мало того, не просто идет, а преследует, глаз не отрывает от длинной и толстой косы, все думает он, а что, если косу эту распустить? что будет? но ведь так просто не подойдешь, не распустишь – имей основания… и человек тот возьми и окликни, и скажи: “Знаете, Зиночка, а выходите-ка за меня замуж! И тогда я буду расплетать вашу косу.” Зиночка не обратила тогда внимания на него – подумаешь, нашелся! мало ли нам умельцев таких? - а потом коса без ухода завяла, вылезла, а сама Зиночка от расстройства растолстела, купила себе огромный розовый плащ, и теперь ей сниться тот случайный человек.

Зинаида начинает есть яблоко, отламывает от него кусочек и протягивает Евгеничу.

Евгенич обнюхивает яблоко и деликатно откусывает два раза. И даже в этом сразу чувствуется порода – никогда он не отличался домовитостью, набивая щеки ненужным пищевым хламом, он лишь всегда с достоинством восседал на моем плече, уверенный в этом плече и в своем завтрашнем дне.

Вечером подтянулся Казнов, отсчитал должное Кузнецову и мне, а потом сморщился и сказал:

- Ты давай это… больше зверя не носи. А то не солидно это как-то с “Ликвидацией фирм” и с крысой.

И еще добавил, что, мол, если еще раз увижу, то все.

Я попробовал возразить, а Казнов и слушать не стал. Зинаида поняла – начала успокаивать, сказала, что это ничего, она опилок даст, будет Евгенич дома в банке сидеть (ночью-то, мол, он все равно в банке) меня дожидаться, а потом и клетку можно купить. С домиком.

Я думаю, что, наверное, и правда это ничего если с домиком, и еще что все-таки хорошая Зинаида, понимающая.

На следующий день у нас появился новенький – дед в ярком переднике с надписью “Горящие путевки”. Дед был смешным и неопытным. Когда его бумажки выкидывали, он, качал головой, обиженно пожимал плечиками, нагибался, поднимал, бережливо разглаживал и снова пускал в ход.

- Дед, - наставлял Кузнецов, - тебе за старание не платят. Силы побереги.

Но дед молчал, не желая с нами знаться. Кузнецов этого так оставлять не хотел и периодически подпаивал его пивом. К вечеру дед прижился и начал издалека рассказывать о своей жизни, о том, например, как его другу в войну ногу оторвало, а сам он тогда впервые осознал несправедливость.

Зинаида с интересом что-то переспрашивала и вскоре разговор пошел между ними двоими. Я иногда вполуха прислушивался и слышал, как Зинаида жаловалась деду на то, что она, дескать, сейчас страшно влюблена и нечеловечески страдает. А дед говорил, что это у нее не любовь, потому что любви не бывает. Как не бывает? - Зинаида спрашивала, - да что же это тогда? А это, - отвечал дед, - простая тоска от жизни, когда не знаешь куда себя деть, мечешься, мечешься, бьешься, бьешься, и натыкаешься вдруг на человека и тоску свою к нему привязываешься, чтобы попусту не болталась, необъяснимое пытаешься объяснить (например, любовью). Дадада, - радостно соглашалась Зина, -дадада. (Ей, почему-то, было приятнее иметь вместо любви тоску.) Какой же вы мудрый!

Дед же отвечал, что это, мол, еще что, это ерунда, а есть вот у него в голове такая глубокая истина, которая всей его жизнью рождена, которая может мир спасти.

- Так, скажи нам, - попросил Кузнецов, усмехаючись, - может и впрямь спасемся.

- Да что на вас троих время терять, объяснять, мне бы вот телевидение, СМИ то есть, - серьезно ответил на это дед, щегольнув аббревиатурой, - что бы сразу на всю страну… да еще чтобы не вырезали ничего из речи… Вот бы как…

Мы с Кузнецовым закурили, переглянулись, мол, старость не в радость. Дед, по примеру, зачадил “Примой”, поясняя:

- Курить-то мне нельзя, легкое гниет.

Зинаида, потерявшая собеседника, заговорила о том, что у нее в пятницу день рождения, и что она всех приглашает, только не понятно куда, потому что дома же сидеть не охота, на улице-то вовсю весна, апрельское брожение полов, все колобродит. Мы с Кузнецовым покивали, но про себя, конечно, поняли, что если день рождения не дома, не на ее то есть территории – это значит, что ни тортов, ни салатов не жди, это значит, что всё нам, гостям, организовывать и покупать.

Только дед наш, когда Зинаида уковыляла домой, сказал:

- Уважить надо. Надо уважить.

Было решено устроить Зинаиде праздник. Женщина она несчастная, одинокая, да и как еще оказалось влюбленная.

Родилось два варианта. Вариант-минимум (наш с Кузнецовым вариант) – взять много портвейна и пойти в скверик. И максимальный вариант, деда - поднакопить денег и повести Зинаиду в бар. Дед доказывал необходимость “широкой ноги”, “полной катушки” и заключительного фейерверка в конце. Мы с Кузнецовым упорно продолжали отстаивать любовь к природе и свежему воздуху.

Наконец, сошлись на том, что сначала пойдем есть в “Макдональдс”, а потом выпьем в парке. Дед ликовал.

Дома, пока мы прогуливались и обсуждали грядущий праздник, забытый Евгенич сидел в банке и молотил об стекло руками. Так я его и застал за этим бесполезным занятием, заглянул в бусиничные глаза и понял, что он меня ненавидит.

Я вытащил его, посадил на плечо. Евгенич принюхался и знакомыми тропами пробрался за рубашку. Прости меня, скучно тебе здесь, друг. Ну и чтоб он не обижался я ему начал говорить о том, что произошло, про нашего деда, про то что у Зинаиды в пятницу юбилей, и что она принесет ему со дня на день опилок в которых он сможет рыть настоящие норы.

Евгенич затаился, внимательно меня слушая и я размышлял дальше.

Неустроенные мы какие-то, - говорил я, - и я, и Кузнецов вот тоже, жить не умеем, что ли? И тут, к слову, вспомнил Женьку Гусева, бывшего своего однокурсника с инженерного, который жить умел. Вот ведь тоже – приехал ко мне погостить на три дни, а так и остался. Устроился.

Я тогда работал в ресторане швейцаром – в ливрее около входа стоял. А Женька говорит, замолви за меня словечко, я официантом поработаю, хочу денег домой привести.

Полгода он там проработал (меня к тому времени уже и уволили за хмурое мое лицо), а потом, омерзев от заискивания и обрастя знакомствами (с рожей и характером у Женьки все как надо) открыл свой собственный ресторан с псевдофранцузским названием “Хамью”. Под вывеской мелкими буквами было написано: “В нашем ресторане за ваши деньги Вас накормят и обхамят наилучшим образом”. Люди недоумевали и шли.

Обслуживание вновь вошедшего состояло в следующем. Официант (уж не знаю в каких театральных училищах Женька их добывал) хмуро и молча провожал клиента взглядом до столика, потом швырял меню и ехидно интересовался:

- Что? Кушать хочется?

Опешивший листал меню. А официант бросал следующую фразу:

- Ладно… надумаешь чего крикнешь, - и разваливался на стуле невдалеке от стойки бара.

Случайные иностранцы не понимали – кричали, махали руками, просили вызвать управляющего, зато наши валили косяком. Мест катастрофически не хватало – люди заказывали столики за два дня, а потом просили книгу отзывов и предложений, в которой желали процветания Гусеву, официантам и всему этому чудному мирку, где они как дома. Прибыль липла к умным женькиным рукам, официанты гребли чаевые пачками.

Я сам там бывал пару раз и видел, как румяная девушка Маша, подбоченившись, деловито отчитывала каких-то подвыпившим мужичков в ослабленных дорогих галстуках:

- Скоро, скоро! Что у меня десять рук что ли? – и Маша протягивала к ним две своих полных руки, дабы те в этом убедились, - Вы мне пепел мимо пепельницы, а я вытирай, так что ли?

И дядька громко довольно ржал, и покорно заглядывал ей в глаза, ну, еще, еще, только покричи на меня, не уходи, и черт с ним, с пивом.

То ли боссам надоедало всеобщее раболепие в течении рабочего и дня и они приходили отводить душу. То ли румяная сытая Маша напоминала им их молодость – время зависимости и глубокого смирения перед служителями сферы общепита – и ностальгия по вроде только недавно забытому, а теперь кажущемуся таким честным и родным хамству ( уже антиквариату) отлегала от сердца здесь…

Словом, “Хамью” Гусева процветало, пока однажды выйдя оттуда отдохнуть, Женька не присел на скамеечку рядом с какой-то загорелой и красивой дамой. Дама листала журнал на английском языке. Женька сидел рядом, пил пиво и косил глаза в ее сторону. И все шло спокойно и хорошо, как вдруг, сверху, прямо на нарядные иноязычные страницы (задев при этом спадающую прядь волос) шмякнулось огромное коричневое пятно произведенное каким-то воробьем. Дама взвизгнула и прошипела:

- Fucken Russia!

Женька (патриот своей родины), понятно, возмутился и уже хотел было заступиться, за нашего, за воробья-правдолюбца, сказать что-нибудь едкое, на вроде “yanks go homе”, но тут увидел, что американка очень даже ничего, и что это все таки не совсем этично по отношению к даме. Женька тут же заговорил с ней на беглом своем английском, все дальше отходя от изначальных намерений и уже напротив не защищая, а порицая и даже проклиная злосчастного воробья. Дело кончилось тем, что Женька погрозил кулаком в небо, американка захохотала, и они вместе поехали смотреть медведя и т.д., а через месяц Женька закрыл ресторан и улетел в Америку. Навсегда.

Вот я и говорю, Евгенич, умеют люди жить.

Евгенич успокоился и затих.

Перед сном я опять засунул его в банку, где он сиротливо свернулся калачиком, наверное, размышляя об услышанном.

В пятницу после работы, как и было условленно, мы отправились в “Макдональдс”. Зинаида нарядилась в джинсы и молния на них иногда расстегивалась (мы втроем одновременно отводили глаза, не решаясь сказать), она об этом, похоже, знала и потому постоянно проверяла ее рукой.

Когда мы вошли Зинаида лениво сказала:

- А я здесь по-моему была как-то, - (голосом человека пресыщенного недомашней кухней, а потому не совсем помнящим все места своих обедов и ужинов.)

- Когда это? – недоверчиво спросил Кузнецов.

- Да так… с одним… - загадочно ответила Зинаида.

И мне стало неудобно.

Потом мы сели за свободный столик и она деловито поинтересовалась:

- Ну, и где здесь меню?

- Щас, обождем, наверное, - ответил дед.

Но к нам никто не подходил и через некоторое время мы с Кузнецовым решились подозвать паренька убирающего с соседнего столика, на что тот вроде удивился и сказал, что официантов-разносчиков у них не бывает, только раздатчики.

- Ну вот, а говоришь была… - укорил Зинаиду Кузнецов.

Мы прошли в соседний зал и, действительно, увидели людей, которые сами подходили к раздатчикам, ставили еду на подносы и расходились.

Зинаида возмущалась:

- Надо же, значит мы в другом были, что ли? Там нам приносили, и меню, и все…

Дед запросил “высоких бутербродов” (Биг-мак? – пояснил раздатчик. Биг, биг, - согласился дед) и картошки.

Кузнецов неумело лопал свой биг-мак, от этого стеснялся и говорил:

- Хорошо, только вот курить нельзя.

- Ничего, ничего, гуляем, - отзывался дед.

Что-то не вязалось здесь – и все четверо, кажется, понимали это про себя, и дед все чаще говорил свое дурацкое “Гуляем”.

Люди сновали туда и сюда, и просто ели, набивая желудок, наскоро опустошая пакеты с едой, а мы сидели и сидели, почему-то долго, словно растягивая удовольствие. И что-то не вязалось.

Наконец, Кузнецов, жаждавший курения и портвейна сказал:

- Ну что? Перекусили, пора преступать и к основному.

Все одновременно, и как-то облегченно поднялись, словно того и ждали.

В парке стало легче. Всю дорогу Кузнецов радостно звенел пакетом с бутылками, предвкушая.

Портвейн шел хорошо и мы говорили Зинаиде хорошие вещи. Например, что она самый добрый, интересный и красивый (это Кузнецов брякнул) человек на свете. Зинаида слезилась, забывала проверять молнию, и всем нам по очереди признавалась в любви.

Дед, неуклонно одолеваемый внутренней своей осенью (да и от водки), опять пошел рассказывать что-то давнее, вроде вспоминал про то, как путал тоску с любовью, становился все бессвязнее и только повторял, что, мол, сказать ему надо, сказать, истину эту свою до народа донести, что не может он спокойно умереть пока не скажет, ведь спасти надо всех, спасти. В общем, по словам Кузнецова, строил из себя пророка.

Потом мы пошли к Зинаиде домой. Весь вечер она странно заглядывала Кузнецову в глаза, и очень часто и надолго уводила его курить на балкон. Дед наш надрывно кашлял и задыхался, в перерывах между такими приступами жалуясь на гниющее легкое. Так ведь и умру, так ведь и умру, - говорил.

Быстро прошла весна. Наступило пекло. Руки по локоть и лицо с шеей были черными, а все остальное белым, и всякий раз, глядя на себя в зеркало, мне становилось от этого неприятно.

От жары Евгенич тоже страдал – в банке, ему наверное было как в термосе, а сходить на поиски “домика” мне никак не удавалось. И однажды, я вытащил его оттуда и положил на пол. Иди, говорю, Евгенич, ты у меня животное самостоятельное, сам знаешь. Евгенич недоверчиво постоял, обернулся на меня, дернул усами, а потом побежал в угол кухни, в тень, своей дорогой, и должно быть забурился в какую-нибудь щель.

Кузнецов зачастил к Зинаиде. У нее была за городом хибарка и по выходным они вместе ездили туда производить какие-то махинации с плодами.

- У вас что? – интересовался я, - на вроде любовь?

Кузнецов секретничал и кратко отвечал:

- Может и любовь, а может просто помогать езжу.

От жары и огорода Зинаида немного похудела, купила себе комбинезон. Они обменивались с Кузнецовым взглядами, которые, наверное, что-то означали.

Казнов организовал собственный бизнес по продаже шаурмы и у нас теперь был другой начальник – красивый и толстый армянин Гурген.

Дед кашлял и потел. И уже больше не говорил ни о чем, кроме своей истины. На него было невыносимо смотреть. И в конце месяца я ушел. Сидел дома и перся в телик. Слушал, как по ночам живет на кухне Евгенич, роет ходы.

Для чего-то позвонил из Америки Женька и долго рассказывал о том, что уже развелся со своей американкой, имеет маленькую лавочку по продаже русских сувениров, и чтоб я звонил, если на что-нибудь такое выйду. Говорил, что скучает неимоверно. Я сказал, - так, мол, приезжай, пиво попьем, посидим (по-дурацки, конечно, сказал). А он ответил, - уже не могу, надо было раньше. Надо было бы мне это ему сказать чуть-чуть раньше, когда он только развелся и еще мог бы, а теперь уже нет, не могу. (Я еще и виноват.) Понимаешь, - говорил он, - это ведь система, из нее выйти нельзя. Или уж ты внутри нее или вне. Но если вне, то это совсем без денег (и так он уже не может), а если внутри, то тогда крутись, разворачивайся, расти – среднего быть не должно.

Еще Женька говорил, что простому белому человеку сейчас там худо – меньшинства зажимают: с одной стороны негры с китайцами, с другой феминистки, Женька однажды предложил какой-то сумку помочь донести, так она чуть ли не судом, мол, покушение на права, она и сама все может, и сумку донести и в морду дать если надо, ей мужик не нужен.

И я тут опять ляпнул, приезжай. А Женька чего-то разозлился, мол, что я тут делать буду, пиво с тобой пить? И попрощался. Нервный.

В августе, когда зарядили первые дожди позвонил Кузнецов. Сообщил, что дед наш умирает, и умереть не может – все бредит про эту свою истину, и что у них (с Зиной) по этому поводу идея, вроде последнее желание его какое-то надо выполнить, чтобы все спокойно, без мучений.

Я согласился. Помогу, приеду. Все-таки наш человек. Рекламный.

Встретились как обычно, около метро, третья ступенька сверху.

- В общем так, - сразу начал Кузнецов, - надо деду что-то сказать, пусть скажет, отведет душу. Надо ему телевидение, пусть будет телевидение…

Я не понял.

- Ты о чем, - говорю.

- Мы тут место нашли, где видеокамеры напрокат дают… Соседа моего под оператора оденем, чтоб все путем… и пусть он все скажет, что хочет, пусть спокойно умрет…

- Обманем значит… - догадался я.

- Но это же даже не обман, - вступила Зинаида, - это же, конечно, ложь, но ложь во спасение…

Мне как-то не приятно стало, не по себе. Не из-за совести там какой-то, ясное дело, а из-за того, что мы вроде как всю его жизнь обманем, мечту.

- Так лучше, понимаешь, - торопливо объяснял Кузнецов, - так ему облегчение, камень с сердца. Дед он у нас чокнутый немного, понятно, но нам до этого что? Ничего. Нам главное, чтоб помочь.

- Ладно, - говорю, - камеру, так камеру. Моя-то роль в чем?

- Камеру под стоимость дают. А она десять тысяч стоит вместе с треногой и микрофоном, ну это чтоб посолиднее… Нам двух тысяч не хватает.

Понятно, думаю, если б хватало, так бы и не вспомнили обо мне, что ли? Кузнецов словно мысли читает, оправдывается:

- Но в любом случае, конечно, приходи деда-то навестить, даже если нет.

Дед был, и вправду совсем плох. Его сухая, загорелая голова неподвижно лежала на подушке, а сам он, уменьшился раза в полтора. Рядом с кроватью стоял старый венский стул. На нем толпились лекарства и стаканы с водой и чаем.

При нашем появлении он засуетился, закашлялся, хотел встать, но Кузнецов его остановил – лежи, чего уж там. Дед протянул мне руку, слабо ее сжал и, вроде оправдываясь, заговорил:

- Видишь… вот видишь всё как.

- Нормально, - сказал я, - подумаешь, все болеют.

Наконец, дед заметил Александра с бандурой, кузнецовского соседа, специально ради того приглашенного, и вопросительно поднял бровь.

- Вот, - немного теряясь, но стараясь быть торжественным начал Кузнецов, - мы тебе телевидение привели… Мы тут посовещались… людей кое-каких нашли, связи свои перепроверили… и вот, согласились прийти…(Александр дружелюбно и заинтересованно кивнул) ну, если, говорят, такое дело, если человек хочет с миром чем-то поделиться, если это для всеобщего блага, то вот вам, говорят, наш сотрудник… и пусть уж человек выскажется, пусть его все услышат…

Дед наш так расцвел, так счастливо распахнул глаза, что мне неловко стало.

- Так что ты это, давай, соберись с мыслями… Сейчас все настроят и все… прямой эфир…

Кузнецов замялся и переметнулся к Александру:

…Через сколько там у нас?

Тот деловито глянул на часы:

- Ровно через двенадцать минут…

Дед занервничал, начал вставать:

- Как же это, как же… подождите я в такой виде не могу… перед страной… сейчас… одеться…

Он сел на кровати, но подняться не мог.

- Там в шкафу… бежевый костюм… бежевый…

Мы начали рыться в шкафу перебирая прокуренные дедовы пожитки и стараясь не сталкиваться друг с другом глазами…

- Нашли? – торопил дед, - нашли?

- Нашли.

- Теперь рубашку, на полке в пакете… новая… нашли?

- Да не торопись, еще время есть… Нашли…

- И галстук?

- И галстук тоже, вот, вот.

Помогли одеться. Зинаида ловко повязала на шею галстук, любовно подобранный к костюму тон в тон.

- Не успеем, не успеем, - волновался дед, - еще брюки...

- Да брюки можно и не одевать, - вдруг сказал Александр, - не в полный же рост, по пояс.

- Только не надо на кровати, чтобы все это на фоне было не надо, - говорил, волнуясь, дед таким слабым голосом, что мне иногда казалось, он теряет сознание, - помогите… с кровати… к окну…

Мне невыносимо хотелось все бросить и бежать на воздух, к остаткам лета и зелени, но нужно было довести дело до какого-нибудь конца. И еще (я едва отдавал себе в этом отчет) мне было интересно, мне все-таки было интересно: что он скажет, что может он сейчас нам открыть, а вдруг и вправду перевернется мир, вдруг в этой худой, коричневой голове заложена великая Правда? Вдруг именно он, наш дед, знает какой-то особый путь, по которому он не смог пройти, но сможем пройти мы.

Посадили деда на стул. Кузнецов подмигнул Александру, тот посмотрел на часы и махнул рукой, мол, начинаю, можно, говори. И в эту минуту наступила такая беззвучная тишина, что мне казалось, я слышу, как бьются сердца каждого (или это был стук только моего сердца?). Я смотрел на деда, как он сидел – в пиджаке, галстуке и огромных (до колен) полосатых трусах и отчего-то знал, что вспомню все это еще не один раз.

И когда Александр приложил глаз к окуляру, а я поспешно поднес к губам деда микрофон (который мы, по-моему, даже забыли включить) дед как-то странно выпрямился, бросил в мою сторону пронзительный, растерянный взгляд, повалился назад и умер. Я почему-то уже знал, что он именно умер.

Кузнецов потрогал пульс и неодобрительно покачал головой, как будто его обманули – мол, надо же, дед-то так и не сказал, надул.

А сосед Александр взволнованный и недовольный тем, что мы его сюда притащили, глупо мотался вокруг камеры тяготясь своим присутствием, но стесняясь вот так сразу уйти.

По деду мы не плакали, только пили.

- Обидно мне, понимаешь, обидно, - говорил полушепотом Кузнецов, - как будто я что-то упустил, какой-то шанс, понимаешь? Не знаю…

Я иногда не понимал о чем это он, переспрашивал, но Кузнецов молчал, и я не настаивал.

В городе утвердилась странная пасмурность без дождей. И каждый день появлялось ясное предчувствие, что они вот-вот начнутся. Люди носили с собой зонты, и облегченно расправляли их цветные полотна (не напрасно брали!) когда с неба, действительно, просачивалось две-три капли, но на этих каплях все и заканчивалось. Дождя не было. И может быть по этому возникало ощущение тянущего ожидания, как будто должно случиться что-то неизвестное и важное, что-то такое, что чуть-чуть подтолкнет шестеренки и все завертится вновь, а пока этого не произойдет – какое-либо движение само по себе бессмысленно и глупо.

Несколько раз я пытался устроиться на работу. Не шло. То ли место не то, то ли погода. Черт его знает.

Евгенич умер в этом же месяце что и дед. (Хотя два этих события, конечно, никак не связаны между собой.)

Я нашел его за холодильником – худого и беспомощного, не справившегося со своей маленькой жизнью; позвал Кузнецова и мы похоронили его во дворе, а потом символически посидели – все как положено. И Кузнецов (видимо, вспомнив как Евгенич притворялся) сказал:

- Да, умный был, юморной…

Потом он ушел, а я не мог заснуть. Я думал о том, что могилка у него так себе. Да что уж там, прямо скажем – никакая могилка. Я думал, что надо будет разыскать большой камень, и написать на нем какие-нибудь красивые, достойные его слова. Я уже почти придумал какие. И вот что я напишу.

Спи! – напишу я, - спи, единственный хомяк, видевший опрокинутые шляпы подземных музыкантов, разноцветное мелькание горящих путевок, пустые протянутые руки. Спи, ослепленный великолепием отраженного солнца в пивной луже, оглушенный шагами лестничных маршей, звоном падающих монет и пиликаньем телефонов. Спи…

2002

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.