Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 1 (январь 2003)» Проза» Опыты провинциальной биографии

Опыты провинциальной биографии

Латышев Дмитрий 

ОПЫТЫ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ БИОГРАФИИ
рассказ

1.

Кем все-таки он стал? Если говорить конкретно, он написал, кажется, два или три романа, нашумевших в провинции. Любимым его приемом было показать, что, ну, событие с разных, как бы это сказать, вообще, ясно: кто был героем, окажется никем. Все в таком духе. И на фоне мелких неприятностей мелкого героя орудуют ловкие, крутые люди. Все очарование оказывалось, как всегда, в точном, простом изложении событий. И в постоянной повторяемости, сначала незаметной глазу, одного и того же события. Понятно, что его проза напоминала стихи.

Одного только он не учел. Мир вокруг становился все более буржуазным. Сначала он хотел догнать новый мир. Но на его электричках, движущихся, как говорил поэт, от окраины к центру, герои, хоть и напоминали картинки из альбома - точностью и сухостью описания всяческих подвесок и "кенгурин" - все же сквозили нечеловеческой нежностью и тоской, будто не изящные буфера описывал он только что, а заплеванный тамбур и старинный аппарат для проглатывания пассажирских монеток.

А все тем временем менялось. Этот мир, сдобренный, видимо, для прочности, парой крепких выражений, стремительно шел к концу. Остановить паровоз было невозможно. И это оказывалось очарованием боли. К чему все это сейчас? Просто жизнь коротка, скажите вы. Но и я этого не отрицаю.

Нетрудно догадаться, что жизнь оставалась размеренной в силу того, что при таких козырях, друзья оставались только старыми и столь же безнадежно старыми оказывались все привычки. Но только такая, с позволения сказать, нищета духа позволила стать ему, в конечном счете, великим поэтом, а скорее акыном, сказителем (тот кто далек, тот ближе всего и сразу выйдет в дамки). При отсутствии своих собственных воспоминаний (лежал на диване и становился ближе к Богу), он смог стать великим революционером, перевернувшим новый мир. Правда, мир этого не заметил, но тем больше значение подвига.

2.

Сейчас мы находимся в эпицентре очередной грандиозной пьянки, которая плавно, или планово, перемешалась в сторону любимых окраин, откуда можно лихо скатываться, как с горок, и на кондукторе, как на извозчике, покорять центр.

Здесь остановка. В пустыне? Конечно, нет.

Надо сказать, что этот стиль милицейского протокола, которому привержены многие сегодняшние литераторы, тоже приписывают ему. И даже в далекой Москве признают этот дивный факт. Теперь, когда акции любителей цветистого стиля снова поднимаются, об этом можно сказать прямо: протокольный стиль проистекал из глубокой застенчивости моего приятеля и просто усталости, которая подсказывала, что любое событие через три страницы обернется своей противоположностью. Отсюда глубокое знание, что каждый новый герой окажется капитаном милиции, или, на худой конец, стукачом-авантюристом. Или, еще более сокровенной надежды, что в прошлом есть якорь сознания, или якорь в сознании, или сознательный якорь - обращаемся за помошью к знатокам всяческих терминов.

Начнем сначала. После всякой пьянки (в центре подобной мы и находимся сейчас), он начинал вспоминать месяц в деревне, на практике в процветающем колхозе, когда еще существовали прекрасные доярки и над каждым коровником висел свой, отдельный плакат, сработанный местным художником. Особенно его заводил опус следующего содержания: "Делай сове (sic!) дело с душой". Именно для того чтобы с душой подергать за чьи-то сиськи (я думаю, что он был девственником) и притащился он на практику в газетенку "Знамя труда". Она сразу была переименована в "Вымя труда". Да, именно ради этого, хотя ему светила практика в крупной местной газете "За молодежь". Прошло еще несколько лет, прежде чем он понял, успев за это время поработать во многих газетках, в том числе и "За молодежь", что исполнить свои заветные мечты ему удалось скорее там. Но скоро все страдания как-то сами растворились в воздухе...

Прежде всего, меня потрясло, как вся эта жизнь была организована. При всей скудности и бедности жизни , такое количество огромных помещений: настоящий двухэтажный клуб, с портиком , фронтоном и псевдоклассическими колоннами. В этом здании было столько комнаток, подклетей, очаровательных уголков под лестницами - такое богатство и замысловатость на фоне незамысловатой планировки сельских усадеб в четыре окна и три комнаты. Я уже подумывал, что готов навсегда остаться графом, типа массовиком-затейником, этого замка культуры. Местные жители, по-моему, относились к сему сооружению примерно так же. А танцы по вечерам были событием гораздо более важным, чем посевная. По молодости, я рассуждал примерно в таком ключе: остаться и сеять здесь вечное. Выстраивал теорию мистического отношения к замку-клубу и сакрального значения деревенских танцев. Да, быть владельцем и шаркать своими чешскими мокасинами по искусственному мрамору, позвякивая ключами от проекционной. Обрастать всяческими мелочами, типа кофеварок, тульских самоваров и тромбонов для местного хора. И по протертым индийским джинсам фиксировать начало вечности.

Таким глупым я был лет до тридцати, - вставлялось тут обычно, чтобы все могли еще раз вспомнить про три романа и завистливую реакцию Москвы.

Но, если говорить серьезно, не из этих ли маленьких клетушек и протертого ковра на лестнице, обязательных старых плакатов под угловой лестницей, из этого лабиринта нелепых, на фоне поля или реки, которые тоже присутствовали в ландшафте, вырос его стиль?

Ничего удивительного, что в таком месте имелся свой штатный живописец. Петрович, несомненно, был алкоголиком, но и художником тоже. Перед каждой кинопремьерой он становился в сторонке, возле своего плаката и ждал отзывов, которые обыкновенно сводились к "похож" и "очень похож". Эти отзывы ему доставляли удовольствие не меньшее, чем местный "спотыкач". Любимым детищем Петровича был лозунг "С кем вы, мастера культуры?", висевший на фронтоне клуба. По его признанию, из этого призыва, намалеванного красной краской на белом фоне, исходила и продолжала гулять по округе бездна смысла. "Открылась бездна, пезд полна",- добавлял он при этом совершенно непонятное, студенческих времен, выражение.

Дело в том, что где-то между тем, как стать алкоголиком, но еще до того, как стать художником, а затем Петровичем, он успел побывать философом. Учился нынешний Петрович в московском университете (вот откуда первые знаки, подаваемые Москвой). А потом он сошел с ума. Совершенно безо всякой причины. Можно поэтому сказать, что здесь был судьбою включен механизм безболезненного горя. Может, что-то и случилось в его личной жизни, но об этом он всегда молчал. Теперь, после выздоровления, он туманно размышлял о гнетущем влиянии социалистической идеи на русскую философию. Просто однажды, раздумывая о сложных симультанных фигурах, Петрович осознал-не осознал, а ясно увидел, то есть, увидел таким образом, что увиденное стало частью его жизни, что Карл Маркс проживает в Москве на улице Ленина. Причем, все свои дальнейшие поступки он должен был соотносить с этим фактом. Казалось бы, столько вещей мы узнаем, но оставляем на окраине сознания. Можно считать, что ему просто не повезло: окраина стала на короткий момент центром. Можно сказать, он стал жертвой метафоры: сознание совершившего путешествие с окраин Сибири в Москву, также совершило подобное перемещение. Только десятилетние усилия лучших московских психиатров, позволили выстроить в сознании некую линию обороны, а именно, простой логический довод: Карл Маркс существовал гораздо раньше Ильича и не мог жить на улице его имени. Это, можно сказать, была его основная философская победа. После этого он и стал художником и демиургом родного сельского клуба. Односельчане им просто гордились, несмотря на то, что выбиться в люди он так и не смог.

Петрович хранил бездну полезных сведений о художниках, философах, и московских забегаловках, а также нравах московских общаг. Но главное, все увиденное глазами стареющего алкоголика начинало приобретать таинственный блеск. И привычные вещи начинали казаться окружающим не совсем тем, чем они представлялись им до этого.

Именно от Петровича пришли к нему представления о сельском клубе, как о неком излишестве, барочном замке, островке подлинности, среди нищеты и распада эпохи конца восьмидесятых. Причем излишество это создавалось на добровольных началах. Тогда он еще не осознавал бедности, его окружающей, это чувство пришло к нему впоследствии в бесконечных очередях за вином и очередными чешскими мокасинами.

Хотя под влиянием нового приятеля он начал присматриваться к окружающей жизни. Сначала ему казались страшными сапоги, пропахшие креозотом, и пузырящиеся коленки трико (даже его родители уже лет десять носили джинсы). И стрижки, выполненные, казалось, ветеринарными ножницами. Впрочем, это не имело никакого значения, ибо на голове всегда имелась потертая шляпа или цветной платок. Но, продолжая наблюдение, он заметил, что в каждом дворе стоит новая машина. В своей массе сельчане уважали "волгу", и втайне считали, что это калька с одной из моделей "мерседеса". Его же родители уже десять лет не могли позволить себе даже подержанные "жигули" для редких поездок на дачу. Кроме того, честью считалось отправить детей учиться в город, то есть к нам. Дети же председателя колхоза и главного бухгалтера обязательно отправлялись в Москву.

3.

Таким образом, практика подходила к концу, растворяясь между беседами с Петровичем, купаниями вместе с коровами в пруду и написанием стишков в вышеупомянутую газетку (тогда еще он презирал всяческую прозу). Вечера обычно заканчивались в клубе.

Бывало, там шла лекция, и очередной оратор рассказывал:

- К сожалению, в последние десять лет мы увлеклись растениеводством. И животноводческая база оказалась на нуле. Несмотря на отличные показатели по сбору зерна, племенная база практически загублена. Можно было, конечно, попросить помощи у соседей. Но, учитывая, что мы все-таки соревнуемся, мы решились и выписали племенного быка из Москвы. Сейчас это кому-то покажется дорогим, но через семь-восемь лет мы будем племенным центром.

Он уже привык, что таким речам никто не удивляется. Хотя в каждом дворе стояла отличная корова. Речь все восприняли с одобрением. Тем более, следующим номером были танцы.

В это время в проекционной у Петровича уже разливали самогон. И для близких друзей Петрович произносил вдохновенную речь, не забывая ловко управляться со стаканом и, одновременно, с одиноким софитом. Желающие приобщиться и к философии, и к самогону находились всегда. Некоторое время спустя речи стали тускнеть в сознании героя, и одновременно в них стало проступать нечто общеобязательное для тех времен, если не сказать банальное.

В тот раз речь зашла о временах.

- Такой прекрасной эпохи, когда форма равна содержанию, в этой стране больше не случится.

И в ответ на недоуменные взгляды слушателей, Петрович пояснил.

- В наших, с позволения сказать, сумерках просвещения, в нашей серости одежд, среди картузов и олимпиек, любое яркое пятно выглядит, как сама душа. И американские штаны, уверяю, воспринимаются, как манифест философствующего индивида. Вот сидит девчонка, юбка у ней длинная, до пола, а кофточка, наоборот, короткая. А на шейки платочек французский повязан. И все у ней про свободу прямо на лбу написано. А ты к ней, дурак, еще подходишь и спрашиваешь, читали последнюю книжечку Евтушенко? А она мнется, и неудобно ей, что не успела еще. А зачем ей ваш Евтушенко, вот ее душа, здесь вся, бери. А через десять лет такие джинсы специальные, вверху узкие, а к низу широкие, каждая дура напялит. И вы к ней снова, мол, книжечку читали? А она: "Пошел вон".

Может быть, не такими наивными оказались эти речи для нашего героя. Ибо через десять лет в журнале "Сибирские запруды", критик Иванов писал о нем дословно следующее. (Вернее, не о нем, а ранних стихах, которые он сам впоследствии не любил).

"Радионочь на широтах семи холодов.
Сеткой помех проштриховано небо насквозь.
Не погуляешь по льду - не оставишь следов,
Не оцарапаешь пальцев - не вытащишь гвоздь.

Возьмем эти строчки. Поэт начал говорить - "радионочь". Но как она связана с прогулкой по льду и с раной, вернее, царапиной на руке? Почему все происходит так быстро? Должно быть, это связано с ночным одиночеством, мужеством ночного ди-джея, который, как настоящий художник, ни на минуту не прерывает труда, с ночными вылазками маньяков... Но оказывается, что поэт увидел штрихи радиоволн, и, далее, связал с событиями, которые оставляют тоже штрихи: следы на льду или царапина. Таким образом, это есть некий формальный подход. Ибо все связано формально: везде видятся штрихи.

Несколько лет назад меня от такой метафизики бросало в дрожь. Поэт следит только за правильностью формы. Читатели должны следить за правильностью смысла. Но при этом, поражает скорость, с которой найден ход. Чтобы такое увидеть, другому поэту необходимо разогреть свою мысль, сделать несколько холостых оборотов. А здесь - пришел и сказал.

Здесь, вспомнив уроки Петровича, он мог бы заметить, что в самые счастливые моменты форма неизбежно нагонит содержание.

Но вернемся в проекционную того самого клуба лета 198. г. Стоило хозяину произнести речь, как все взоры обратились к дивану. Там сидела девушка, полностью соответствующая описанию. Казалось, это гостья из будущего. Должно было пройти десять лет, прежде чем эта странная одежда, и особенно изящный серебряный браслет, короткие брючки и та самая джинсовая рубашка войдут у нас в моду.

А дальше, все случилось так, как если бы Господь был озабочен только написанием биографий. Были танцы. И вдохновенные речи, причем он утверждал, что империи приближается к концу, но, разрушаясь, оставляет после себя не песок, а гранитную крошку. И что этот клуб - замок бытия, который выстоит и сохранится, каким бы будущее ни было. И сохранится полностью! По-прежнему будут пылиться плакаты под лестницей, и протертый ковер будет украшать, но и поддерживать ветшающие своды. И даже ленинский уголок, где в стенгазете вчера художником написаны двенадцать тезисов, кажется, августовских, станет оправданием творящегося.

В процессе высказывания, вернее, сотворения и высказывания подобной чепухи, он даже забыл спросить ее имя.

- Наяда.

- Наяда, - повторил он. Шутка оказалась ему не по зубам. Впервые он произносил это имя. Именно в этот момент, по утверждению его друга и биографа, он стал поэтом. Приобщился к коллективному поэтическому бессознательному, которое могло состоять из одного этого слова. Да еще, пожалуй, Аглая, Патриция. Список завершен.

А потом случилось совсем невероятное. Девушка взяла его за руку и сказала фразу, смысл которой он понял только через несколько минут:

- Не бойся, девки у нас горячие.

4. Вступление

Он даже не успел понять, как они очутились в автобусе. Сначала шли вдоль каких-то длинных заборов, переходивших из дерева опять в железобетон. Так же смутно он представлял, куда они теперь ехали. Он твердо помнил: ехать было очень далеко. Этот автобус раньше служил для междугородних перевозок в какой-то более светлой и доброй стране. Но все равно - очень комфортно. Заднее сидение размешалось на некотором возвышении, что придавало ему подобие любимого подиума: отсюда можно было легко наблюдать. В поздний час салон был совсем пустым. Андрей пригляделся и понял, что все здесь немного не в себе. Особенно поразил его молодой человек, все время приподнимающий шапку над головой. Казалось, она жгла ему уши. Наконец он совсем забросил ее в угол и принялся за обручальное кольцо. Еще более странные вещи происходили впереди.

Автобус притормозил, и в салон поднялась девушка с огромной сумкой. Они с продавщицей стали доставать бутылки и немудреную снедь. Вскоре раздались знакомые звуки. Но странным было следующее: водитель неожиданно присоединился к пирующим.

- Это, наверное, трип, - догадался Андрей. Он закончил сельскую школу и никакого языка не знал даже приблизительно. Но это чужое слово сразу всплыло из памяти. После чего он сразу потерял сознание.

Теперь ему пригрезилось совсем другое путешествие. Вот они стремительно движутся по прекрасному проспекту. Он будто вырезан лобзиком: настолько причудливы фасады домов. Только гораздо лучше, чем учили это делать в школе.

-Это вода и выпилила такие причуды, - еще раз догадался Андрей. -Но вода могла проделать эти штуки только с отражением. Как же тогда город? Наверное, это и есть отражение города. Но ничего другого нет. Есть только вода и город. Но впереди, по проспекту, уже надвигались мы.

Он узнал Длинноного Стаса, Стасика, чья расхлябанная, вечно дачная походка не вязалась с его фигурой. И, конечно, Бориса. Челка падала ему прямо на стекла очков. И походка, в движении бедер намечалось уже нечто женское, была стремительна. А вот и самый уравновешенный из нас Костя. Почти военная походка и чуть прихрамывающий, но не отстающий Женька. Он понял, что эти ребята - хозяева города. Их голоса поддерживают, а может быть, спасают и даже возвышают эти стены. Их подхватывают все журналы разом. Голос и есть телеграф. Лента немедленного содержания. Они, они, они были победителями. Только звали их по-другому. В этом все дело.

Если бы я только мог описать этот город. Я описал бы каждую впадинку на знаменитой скульптуре, украшавшей мост, а там за мостом продолжался самый прекрасный проспект, и сразу , на углу, книжный магазин, где я впервые услышал имя Бродского. Дальше я уже начинаю путаться. Честное слово, сто раз мы гуляли по этому проспекту, спорили о стихах. Там еще, как в кармане, спрятан католический собор. А потом площадь, откуда, как на ладони, просматривается дыра станции метро. Откуда всегда появлялись вы, мои друзья. Ожидая, я всегда смотрел на огромный глобус, на крыше прекрасного здания, кажется, в нем продавали билеты во все концы света. Или книги. Впрочем, я начинаю путаться. И если бы не мой пространственный кретинизм, я, поверьте, описал бы все до сантиметра. Весь прекрасный маршрут. Чтобы все поверили, что это были действительно мы. И мы были достойны. Мы были победителями.

5.

Теперь, когда за окном дождь, можно продолжить нашу историю. Пошлость этого выражения искупает простой факт: история всегда бывает чья-то. Ничейных историй не бывает. Такой оборот, полностью принадлежащий провинциальной метафизике, мог бы порадовать любого члена всесибирской писательской организации. И стать поводом для написания очередной газетной заметки о новом писательском успехе. Поэтому оставляем его на своем месте. (Представляю эту заметку!)

Так вот, девушка оказалась той самой дочерью председателя колхоза. Чьим жребием было, по воле односельчан, отправляться в Москву. Примерно, как "волге" пришлось стать "мерседесом". Ее странная одежда, таким образом, объяснялась достаточно просто. Трудней было оценить ее поступок. Как бы там ни было, на следующий день она уезжала в Москву. Через несколько дней он вернулся к университетским занятиям.

Как память о летней практике осталось первое стихотворение, написанное сразу в автобусе. От него сохранилось всего несколько строчек, которые до сих пор вызывают у меня необычайное душевное волнение. Поэтому, как-то оценить эти ранние опусы и до настоящего времени, когда он стал известным прозаиком, для меня, не представляется возможным:

Та-та, та-та, а далее по теме:

Ахилл, закат, четыре цикла, бред.
Видение похищенной Елены
Уносится в забрезживший рассвет.

Ценность данного стихотворения, видимо, заключается в произвольном толковании фактов. Ибо если кто-то и похищал его наяду, то только время. А зачем времени похищать то, что принадлежит только ему, а именно, молодость. Выходит, наяда исчезла сама. Но это был первый выбор мифологической схемы, выбор своего лагеря - лагеря униженных и оскорбленных. Главное, он не унизился, чтобы уточнить, кто именно был оскорбителем. Ведь этот неправильный выбор - указать в стихах своего обидчика - погубил всех провинциальных литераторов. Поэтому, входя в союз писателей, всегда ощущаешь себя в здании некого суда. Он не "жлобился о Господе". И если были похитители, ими были древность, неумолимость хода всякой настоящей трагедии, и, наконец, молодость.

Последующие его годы протекали достаточно мирно и спокойно. Периодически появлялись стихи в периодической же печати. Естественно, местной.

Пожалуй, неким всплеском, можно считать первый год после знаменательной практики. Им была создана поэтическая группировка, вернее, некое философское собрание. От этого периода остались озорные стишки, часть из которых сохранилась на партах местного университета. Учитывая своеобразный ритм маленьких городов, эти надписи, может статься, окажутся скрижалями вечностями. Одно из них сохранилась в моей памяти. Это изящное четверостишье замечательно тем, что свидетельствует только о наличии мастерства, и больше ни о чем. Содержание, понятно, не может быть взято в расчет:

Не ругайте педерастов -
Быть с мужчиной их вопрос.
Меньше может быть пространства.
Больше, может быть, волос.

Впрочем , группа шумела достаточно активно. Пытались штурмовать местный союз писателей. А то становились под дверью главного редактора и жалобно просили милостыню. Все участники группы курили маленькие, изящные трубки. И иногда появлялись на лекциях с кроликом на поводке. Как сейчас оказалось, эти славные времена не забыты, а на смену героям новое поколение не подросло. Все герои уже давно стали профессорами. Все благополучно улеглось.

Он же к университету не прижился. Работал в разных газетках, которые то пышно расцветали, то так же неожиданно умирали.

Жизнь протекала. Здесь надо поставить вопросительный знак. Воспоминаний об этом периоде жизни практически не осталось. Ориентироваться на его тексты не представляется возможным, ибо они были полны жалости и прошения об иной, прошедшей жизни. Впрочем, в одной из ранних повестей он обмолвился, следуя своему строгому стилю медицинского протокола: "Пока мы вдохновенно в аудиториях, пропахших запахами деревенских бездарей, толковали труды Бахтина, они увозили девчонок на пригородные дачи, где уже их ждали блоки "мальборо" и бутылки "мартини-бьянко". И обязательная мансарда, на которую вела крутая лесенка. А там уже поджидала отличная девчонка Дженис Джоплин. С ней все становилось проще и веселее".

Так и протекала его жизнь. Примерно раз в месяц появлялось очередное стихотворение. Вроде бы ниоткуда. Но оно было полно такой любви и нежности, что всем казалось: слова говорят за него сами, ибо человеческие легкие не могут выдержать такого потока нежности. Некоторые решались утверждать, что источником вдохновенья для него явилась стопка писем читателей, унесенных из редакции газеты "За молодежь". Это не совсем так. Основу его каталогу вдохновенья составляли: книжка "Поднятая целина", подшивка приложения к газете "За молодежь" "Хочу жениться!" и какой-то компонент, секрет которого он держал в тайне. Писал он и прозой. Это были первые попытки, следы которых затерялись в местных журналах. Не столько для характеристики нашего героя, сколько для описания эпохи, приводим отрывок одного из таких коротких рассказов: "Хорошо стать нищим, брызгающим слюной дебилом, выйти на Ленинский проспект, счастливо тараща глаза. И смотреть без страха на всех проходящих девушек. Весь смысл подобного превращения в том, что никто не потребует всерьез обратиться даже к одной из них. А на исходе дня или жизни завернуть в хрущевский дворик, где клумбы всегда похожи на маленькие огороды, а если присмотреться - ухоженные могилки".

Понятно, такая старомодная проза даже в замшелой провинции вызывала только улыбку. Все изменилось после новой встречи с Наядой. Оказалось, что она давно вернулась в город и заведует отделом в мелком банке. После этого появились, один за одним, все три его шедевра. И первой стала нашумевшая повесть "Фредди били на Комсомольском" - история об изнасиловании школьницы в редакции газеты "Молодой комсомолец" в середине восьмидесятых. Дальше было время его волшебного стиля, волнующего нас до сих пор.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.