Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 35 (апрель 2007)» Критика и рецензии» От херувима к хулигану: Образ "Другого"

От херувима к хулигану: Образ "Другого"

Зимирева Кристина 

ОТ ХЕРУВИМА К ХУЛИГАНУ:  ОБРАЗ "ДРУГОГО"
(поэтические параллели в творчестве С. Есенина и А. Блока)

Другой - образ относительно молодой
в русской литературе. Время его существования насчитывает чуть больше полтораста лет. Его появление в литературе связывают с именем Ф.М. Достоевского и его знаменитыми героями-"подпольщиками." Если конкретизировать более детально, то он практически старший современник "маленького человека" и прямой наследник "лишнего человека." Если вписывать его в картину литературных типов, то он обнаружит свое сходство как с первым, так и со вторым. Он объединяет в себе черты обоих - если по уровню духовного развития он тяготеет к "лишнему" человеку (особенно значима для обозначения их родства склонность к саморефлексии), то по социальному статусу к "маленькому." Зазор, образующийся между притязаниями и "наличным" существованием, становится столь велик, что неизбежно приводит героя к духовному кризису, или ситуации "подполья."

Попытаемся определить то содержание, которое было вложено в него Достоевским. "Другой", следуя канону, утвержденному автором "Двойника", это материализация/персонификация отчужденного психического опыта в образе человека (двойника). Хотя обычно тему двойничества и появление образа "Другого" связывают с творчеством Достоевского, очевидно, что "Другой" (в значении "двойник") входит в русскую традицию значительно раньше.

Минуя древнерусскую литературу, корни двойничества мы обнаружим в фольклоре,
причем в самых разных жанрах, начиная от сказаний и заканчивая быличками, где "Другой" появляется в связи с мотивами подмены (былички), с образом оборотня (сказки), интересный вариант представлен в "страшных" рассказах в образе заложенного покойника.

При всех различиях функционирования "Другого" в народной культуре, двойничество неизменно связано с демоническими силами, всегда интерпретируется мистически. Хотя двойничество берет свое начало в фольклоре, в литературе "Другой" становится вечным спутником искусства. Активизация двойничества неслучайно связана с периодами барроко, романтизма, символизма, экзистенциализма. Здесь мы увидим одну и ту же закономерность - интерес художника к "потаенным" сторонам человеческого бытия. Связь между двойником в фольклоре и культуре
XX в. (за исключением прямых переработок древних сказаний в романтической, барочной, модернистской литературе) менее очевидна, однако именно она помогает понять особенности функционирования Другого в русской литературе рубежа веков.

Пристальное внимание к скрытым сторонам человеческого бытия, всеобщая иррационализация и мистизация бытия и быта, "вечного" и "вещного" способствовала тому, что в русской литературе "серебряного века" тема двойничества переживала свое второе рождение. Поначалу она заняла прочное место в прозаической литературе и драматургии: в произведениях Ф.Сологуба, Л. Андреева, А. Ремизова, А. Белого и др., а затем перешла в область поэзии с той лишь разницей, что исследование двойничества с персонажа автор обратил на самого себя, где поэт сам вплетается в "вечный" сюжет, знакомый по предшествующей литературе и народной культуре. При этом мистическое наполнение этой темы не только не ослабевает, но даже усиливается.

Активное освоение этого образа неслучайно связано с именами символистов (называемых нередко и "неоромантиками"), отягощенных, в отличие от своих предшественников, богатыми религиозно-мистическими, оккультными опытами. Так или иначе, "Другой" напрямую связан с усвоением идеи "двоемирия."Двойник неизменно несет мистическую нагрузку. Хотя до сих пор бытует точка зрения о том, что двойничество в художественном произведении обозначает феномен социально-психологический и - как ни странно - в качестве примера обычно называется имя Достоевского, мы позволим себе предположить, что образ Другого связан с иными источниками.

В связи с этим интересно остановиться именно на примерах поэтических, поскольку материалы прозы (в том числе упомянутых авторов) освоен в гораздо большей степени. Поэзия, в отличие от прозы, считается той сферой искусства, которая быстрее откликается на события истории, общества и т.д., быстрее улавливает те изменения, которые происходят в общественном сознании. Интересно понять, почему двойник пришел в поэзию позднее, чем в прозу? Наша версия такова: поэт должен был освободить двойника от тех социально-бытовых наслоений, которыми щедро его одарила предшествующая литература. Это задача была предпринята с тем, чтобы открыть некую его извечную, изначальную природу. Говоря словами известного критика и поэта, снять "социологическую" оболочку, чтобы открыть "метафизическую" сущность. А открывая иную, скрытую ипостась, художник неизбежно приходит к более глубоким, древним пластам мироощущения, так как все другие мотивации (отмеченные нами социально-психологические факторы, например) оказываются сняты. То есть от продукта художественного (вторичного по отношению к жизни) он обращается к продукту первичному, и следует предположить, что художник волей-неволей вступает в зону "пограничного" сознания, открытого для мифа и мистики. 

Для того чтобы понять общее между Блоком (символистом) и Есениным (не-символистом) в появлении образа Другого ("Двойник"
(1909) и "Черный человек" соответственно), набросим несколько небезывестных биографических штрихов к поэтическому портрету каждого из них.

Формирование поэтического мировидения каждого из поэтов было связано с природой, сельской местностью (не-городом). Блок писал свои первые стихи в родовой усадьбе, "дворянском гнезде," а Есенин, как известно, был плоть от плоти деревенской жизни. Именно с явлениями природы мы связываем гармонизирующее начало в ранних стихах как одного, так и другого поэта. Заметим, что лирический герой ощущает полную слитость с бытием, сопричастность ему. Поэт называет себя иноком:

Пойду в скуфье смиренным иноком...
                                                             (С. Есенин)
 
Брожу в стенах монастыря,
Безрадостный и темный инок...
                                             (А. Блок)

Отчетливые диссонансы внутреннего мира начинают ощущаться только тогда, когда поэт оказывается лицом к лицу с городом. И в том, и в другом случае Поэт попадает под его опасное, пагубное, но, вместе с тем, необоримое влияние.

Тлетворное влияние города, пожалуй, отчетливее всего осознавали символисты (вспомним высказывания о городе К.Д. Бальмонта, А. Белого), именно они, если говорить о "петербургском" тексте, многократно усилили его мистическую наполненность. У Есенина покоряющая сила города превосходит саморефлексию. Здесь едва ли не единственным приятным исключением остался В. Брюсов, здоровому мировосприятию которого органически были чужды "космические сквозняки," прорезающие городские чердаки.

Тем не менее, именно город - для поэта мир негармоничный, антипоэтичный - вносит диссонирующее начало в духовный мир. Внутренний мир оказывается поколебленным, становятся возможными различные смещения, что в конечном счете приводит к деформации духовного мира и  порождению Другого. Именно урбанистическая среда, подчеркнем еще раз, порождает образ двойника. Ведь и подпольщики Достоевского (как и носители "несчастного сознания" Белого, Сологуба, Ремизова) - полноправные обитатели городских кварталов.

Вместе с тем, в появление Двойника была и внутренняя закономерность. В мировосприятии обоих поэтов изначально сквозила едва ощутимая двойственность, которая была погашена отчетливым сознанием открытости бытию:

Все встречаю, все приемлю,
Рад и счастлив душу вынуть
                                        (С. Есенин)

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
                                          (А. Блок)

В приведенных строках текстуальные совпадения не случайность и едва ли сознательное заимствование, скорее общая для обоих поэтов тенденция. "Двуликость" поэтического портрета Блока - тема неновая. Тема двойника в данном случае лишь демонстрирует одну из сторон этой дуалистичности.  Но вот параллели с Есениным обнаруживают действительно новые грани в понимании его поэтического мира. Есть безусловный, абсолютный идеал, который несет в своей душе поэт:

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне.
                                              
                                                            (А. Блок)

А есть неосознанное желание осмеять его, растоптать, вылить горечь души. Здесь слышится мотив рока:
Наша жизнь - поцелуй да в омут.
                                                                                                      (С. Есенин)

И если лирический герой Есенина не всегда склонен анализировать, то стихи Блока, более рефлексивные по характеру, могут стать поэтической декларацией Есенина:

И была роковая отрада
В попираньи заветных святынь...

                            
                                                                            (А. Блок)  

Из инока, пастуха (а ведь это главная ипостась, в которой предстает лирический герой раннего Блока и Есенина) поэт превращается в хулигана, завсегдатая злачных мест. Вместе зорь и туманов - дым и копоть городских трущоб, вместо храма - "трактирная стойка" с той лишь разницей, что в поэтическом мире Блока отчетливо прослеживается мистическое восприятие "демонической" природы города.
 
 "Другой" в поэтическом мире и Есенина, и Блока - знак духовного кризиса, ощущение потерянности собственного "я," самоотчужденности.

"Устал я шататься,
Промозглым туманом дышать,
В чужих зеркалах отражаться
И женщин чужих целовать..."
                                                                                                             (А. Блок)  

И тот, и другой поэт через образ Другого транслируют состояние "катастрофического," расколотого сознания героя Достоевского. Но это лишь верхний срез: теневое сознание при свете солнца должно раствориться.  Это хочет ощутить Есенин, но круг повторяется:
 
          Синеет в окошко рассвет...
Я один...
И разбитое зеркало...
                                                                                                               (С. Есенин)

...разбитое зеркало, вновь возвращающее поэта к теням прошедшей ночи. Двойник появляется через ощущение глубокого одиночества, разобщенности с космической жизнью, прежде всего жизнью природы (город как зримая и незримая преграда), а также и жизни других людей. Итак, что мы видим: две ипостаси, два лирических облика или два лица? Может быть, если в посюстороннем мире мы имеем дело с Поэтом (херувимом), то "по ту сторону" реальности с его мистическим двойником (хулиганом)?

Если атрибуты реальной жизни распадаются  на осколки как разбитое зеркало и за них становится невозможным ухватиться, не ранив себя:

Что мне до жизни
скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай
, -
                                                                                                               
обращается поэт к своему гостю. То в этом случае вступают в силу иные законы. Таинственное явление "черного человека" выпадает из дневной посюсторонней реальности, и встреча с ним - на границах сознания (равно, как и на границах реальности) - оказывается встречей с самим собой. 

 Неслучайно, мы начали разговор о "Другом" с экскурса в предысторию образа двойника. Фольклорные отголоски  именно в произведениях Блока и Есенина становятся предельно отчетливы. И это закономерно: проникнуть в существо двойника в прозе мешала именно "социологическая" оболочка. Здесь же сюжет встречи с двойником переживается в иной плоскости, изначально лишенной реальной почвы. Отделение от собственного Я ведет лирического героя к "запредельным" пространствам,  преодоление отчуждения (пик которого
"Незнакомка" и "Москва кабацкая" соответственно) не может идти по проторенной тропке, а знаки-указатели традиционной культуры (будь то сюжет Достоевского, или Пушкина, или других писателей) на этих высотах не работают. Здесь требуется более глубокое погружение. Лирический герой включает себя в архаичный сюжет, в протосюжеты ментальной культуры, где таятся истоки - как интуитивно передает поэт - всех других, более поздних, литературных сюжетов. Чтобы доказать это, обратимся к сказкам. Неожиданный на первый взгляд поворот в действительности имеет свою закономерность. Возьмем поэтический сюжет стихотворения Блока, в котором лирический герой встречает своего двойника, называя его "стареющим юношей." Оксюморонность этого словосочетания имеет, по-видимому, глубокие фольклорные корни. Так, достаточно вспомнить протосюжет "волшебной" сказки о злом колдуне (колдунье), отнимающем у молодого человека (девушки) молодость и силы. Заметим, что доминирующим состоянием лирического героя - главным мотивом произведения - является усталость, то есть бессилие, отнятое кем-то или чем-то. Погруженный в мир ирреальной реальности (неразличимости увиденного/показавшегося, приснившегося/увиденного), лирический герой, потерявший ориентиры, становится его узником:

...Шатаясь, подходит ко мне
Стареющий юноша (странно,
Не снился ли мне он во сне?)
                                       
                                                                   (А. Блок)

 Такой же безысходностью и усталостью веет от поэмы Есенина. Здесь тот же "сквозной" мотив оглушающей пустоты, ощущение потерянности, неразличимости реального/ирреального с единственным различием, что сюжет, согласно заданию жанра поэмы, должен быть более развернут. Его мистическая наполненность говорит о том, что лирическое "я" поэта ощущает себя частью какого-то замысла (внеположенного воли человека). В появлении "Другого" скрывается какая-то закономерность, в этом появлением поэт чувствует руку судьбы. Неслучайно возникает образ книги - ее мистические свойства проистекают из древних представлений о магической функции слова как такового. (Ср. в Библии "Книга Жизни," куда будут вписаны имена всех, кто наследует вечность). Книга оказывается связанной как с церковными ("гнусавя надо мной,/как над успошим монах"), так и с магическими ритуалами. В магической книге содержится ключ к познанию мира и его преобразованиям, в ней хранятся нестираемые записи о всех делах человеческих.

Само чтение приобретает заклинательный характер, оно оковывает душу героя, подобно шаманскому ритуалу. Если вначале черный гость "гнусавит", "бормочет", то дальше "глядит в упор," "хрипит," вызывая в душе лирического героя сначала тоску, а потом гнев и ярость. 

Сам сюжет поэмы воспринимается как череда искушений, через которые проходит герой. Если вспомнить древние сказания, то именно в них возникает образ демона, налетающего под покровом ночи на душу героя и искушающего его. По такому протосюжету строятся многие древнерусские повести (в их числе и клерикальные) и отдельные сказки, где возникает демонический образ Змея.

Магической функцией традиционно наделено и зеркало. Мир отраженный - антимир. Неслучайно, зеркало вплетается в лирический сюжет и Блоком:

Знаком этот образ печальный,
И где-то я видел его...
Быть может, себя самого
Я встретил на глади зеркальной?

Зеркало - служит для размыкания границ между посюсторонним и потусторонним миром. "Зеркало," "зеркальная  гладь" - путь сообщения между мирами, между героем и его двойником. Именно от его прикосновения хочет укрыться герой. Разбитое зеркало в поэме "Черный человек" - нарушение этой связи - приобретает символическое значение как возможность из инобытия вернуться к жизни

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.