Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 37 (июнь 2007)» Проза» Холодной зимой (рассказ)

Холодной зимой (рассказ)

Лоскутов Алексей 

                              ХОЛОДНОЙ ЗИМОЙ
                                                                Рассказ 

            В ней было что-то детское. Не глупое, наивное или накрученное. Напротив. Она была довольно умна. Неплохо говорила по-английски. С зачатками бизнес-леди. Но непосредственность в ней некуда было спрятать. Пересматривал «Касабланку», воображая себя Риком Блейном, её – Ильзой. Гумберта Гумберта прочувствовал насквозь.
            Я называл её кофейной девочкой, или сладкой, как какао, или своим шоколадным ангелом. Со своей светло-
карамельной кожей и карими глазками она была похожа на конфету. Я ни на что, кроме нежности к ней, не был способен, хотя знал, что должен. Осаживать. Делать лицо нужной степени серьёзности. Говорить с оттяжкой, не спеша, не глядя на неё. Гордо молчать. Правильно тратить деньги. Обходиться с нею по-мужски.
            Был с ней, как тряпка. Писал ей стихи. Вставил её в пьесу. Боготворил. Все песни я посвящал Даше. Слушал и представлял себе её. Она хмурилась. Она терпеть не могла серенад под окнами. Она не понимала, что тут не так. Говорила, что надо иметь какие-то связи.
            И потом надевала носки. Великолепно. Я возбуждался, когда она надевала носки. Когда мыла руки - тоже.
            В ней определённо жило искусство. Не могу сказать точно – какое. Но было. Она училась когда-то в художке. Иногда рисовала чёртиков на обоях. Её почерк был небрежен. Похож на мой. Буквы не попадают в клетку, много зачёркиваний и детских исправлений. Трудно было понять: то вверх, то вниз. Никаких тебе ровностей, округлостей и прочей скукоты. Я возбуждался от того, как она всё это делала.

            Страдал ерундой. Всё оказывалось проще. Надо было слегка распушить пёрышки. Тут то сказать, там это. Немного настойчивости. Деньги.

            Короче, однажды она оказалась моей.

            Холодной зимой мы пытались делать любовь в простуженной квартире. Лёжа на старом диване. Одеяло почему-то долго находилось под нами. Укрывшись, мы медленно, очень медленно согревались. Я целовал её, а она спрашивала меня о всякой ерунде. Как будто нужно срочно получить доступ к особо важной информации. Именно в такой момент, как этот. В соседней комнате , за стеной, я оставил немного музыки. Самой лучшей, если дело касается любви. Depeche Mode. «Песни веры и преданности». Под эту музыку я растирал и целовал мою девочку. Её ноги были так холодны. Наконец, на «One Caress» под грохочущий оркестр мы сплавились с нею в одно целое и замерли под фэйд-аут.
            Её ладонь на одеяле. Бледная, вытянутая, с длинными пальцами. Ногти разной длины. Я и не замечал. Так мне даже больше понравилось. Один был сломан. Как она меня не поранила? На указательном правой край ногтя слегка пожелтел. Курила. Наверное, вытаскивала у отца и дымила в форточку. Так делают, мне рассказывали. Дурёха. Её палец у меня во рту. Точно, курила. До меня.
            С началом июня я нетерпеливо ждал, когда она появится в босоножках. Вид её обнажённых пальцев был как почки на деревьях, как птицы с юга, только означал приход не весны, а лета. Писал оды её пальцам, каждому по отдельности. На руках и на ногах.
            Тепло было обманчиво. Снаружи им и не пахло. За промёрзшими стёклами скрывался остальной мир.

            Её крепость не сразу сдалась, когда я впервые сказал ей всё. Она смущалась, хмурила бровки, смотрела на меня с жалостью. Потом отвергла. Сказала, что забудет то, в чём я ей признался. Разговаривала шутливо. Я смеялся. Хотелось удавиться. Чувствовал, что жить надо. Утром ещё сильнее захотелось удавиться. Через два дня лез на стену. Кормил её телефон отчаянными и подобострастными sms. Подыхал от жажды. Отчаяние. Шизофрения. Она отдыхала в Европе. Привезла из Парижа часы. Дешёвка. Купила у местного негра. В них уже набилась пыль. Носила то на левой, то на правой. Фотографии, смешки, восторги, междометия и снова фотографии – воспоминания.

            Я смирился. Приходил «домой». Снимали квартиру с Вовиком. В зале не было лампочки. Свет струился из коридора. Помнится, пришёл Вовик и начал жарить яйца на сковородке. Включил газ. Наверное, в первый раз в жизни. Отошёл, поискал спички. Чиркнул. Остался без правой брови. Или левой?
            Потом лежали в полутьме и перекидывались ленивыми, сытыми фразами (яйца мы в тот день всё-таки поели, несмотря на бровь).  С Вовиковой кровати ближе шторы, он их задёрнул. С моей ближе телевизор. Я его включил. Шла передача про Эйфелеву башню. Я пошёл ставить чайник. Холодный пол. В холодильнике лежала доедаемая плесенью аджика. Странно, мы тогда даже и не курили. Через дырку входной двери была видна вся наша комната с двумя компьютерами. Смело.
            А в общем, было неплохо. Играли обычно до полуночи в «Medal of Honor». Смеялись, обменивались опытом. Как-то вечером Вовик привёл свою девушку. Я играл. Они шумели за стеной всё громче. Я стрелял ожесточённее. Потом смотрели мультики, расположившись на полу втроём.
            Выносили мусор в чёрных полиэтиленовых пакетах. Запирали дверь. Ходили по магазинам. Варили макароны. Сплошная веселуха. Сдавали сессию. Приходили на похмельные зачёты. Я дал даже взятку кофе и конфетами. Пожилому лысому мужичку, запутавшемуся в этой жизни не меньше меня, вот и вся социология. Приехал Костя из армии на побывку. Напились денатурату. Костя уехал, а я остался спать в луже собственной рвоты. В январе было ещё тепло. В самом конце. Поехали с Вовиком в деревню на свадьбу моей сестры. Вовик чуть не загнулся от аллергии на обилие кошек, собак, кур и здоровенных пуховых подушек. Спасались самогоном. Перепевали «Наутилус» в караоке. Пять раз. «Я хочу быть с тобой». Танцевали на деревянном полу в обшарпанном школьном спортзале, стащили пузырь со стола, пили в каком-то туннеле. Катались на телеге. Курили с местными дурь. Чуть не отморозили ноги. Дурдом. Моя беременная сестра Женька ни в чём не отставала. Вернулись в большой город на автобусе. Пришлось расстегнуться. Ещё потеплело.
            Вяло пытался устроиться на работу. В газеты не брали. Бюро по трудоустройству предлагало какие-то оголтелые вакансии: сторожем в какую-то богадельню, уборщиком куда-то к чёрту на рога ни свет ни заря каждый день. В начале февраля устроился дворником, хотя мог бы и обойтись. Что-то не давало мне покоя. Разом повключались все инстинкты зарабатывания денег: ты же мужчина, ты должен и так далее. Работа оказалась отвратительной. На меня записали два дома. Две пятиэтажки, засыпанные проклятым снегом до самых козырьков. После пар в институте я заворачивал сюда и до темноты разгребал завалы. Притаскивал здоровенную лестницу и скидывал лопатой снег с козырьков перед подъездами, рискуя свалиться вниз. По ходу работы угробил несколько лопат. На мою начальницу катили бочку местные старухи. За моё нетрудолюбие. Я ненавидел эту работу каждой клеточкой своего тела. Один раз, правда, повезло – нашёл в снегу бутылку водки. Расценил это как знак скорого избавления от забот. А потом по-ерофеевски «и немедленно выпил». И пошёл увольняться. Начальница, эдакая утомлённо-неудовлетворённая афродита лет сорока, ёрзала по стулу, смотрела на меня, словно говоря: «Всё будет хорошо». Я был не против. В голове у меня кружилось. Короткая светлая стрижка. Длинная чёлка. Галя. Незрелое предвесеннее солнце било в окно. Авитаминоз и суицид сдавливали горло. Она смотрела будто бы в сторону, но я попадал в поле её зрения. Безразличие позы плохо вязалось с постукивающими по подоконнику пальцами. Ну, и что дальше? Может, всё остальное надуманно? Я подошёл. И затолкал руку в её джинсы. Погладил полные прохлады округлости. Меня качнуло. Извинился заплетающимся языком и, насколько помню, попытался выйти из кабинета.
            «Домой» я ходил мимо дорогой кофейни. На верхнем этаже – ночной клуб со множеством потайных комнат для снятия стресса обладателей шикарных тачек, припаркованных внизу. Обычно я бывал настолько замучен работой и зол, что хотелось разбомбить всю эту халабуду из гранатомёта.
            С Дашей мы виделись не так уж часто. Только в голове у меня постоянно происходили разные диалоги с нею. По-моему, многое её просто не интересовало. Увлечённо рассказывая о бытии каких-то художников, я натыкался на ничуть не завуалированную зевоту.  Пока она не прикрыла рот рукой, я успел заметить ниточки слюны, растянутые от языка к нёбу. Потом она сказала, что один её друг сдаёт на права. А её дядя занимается строительством коттеджей. А ещё у него больная печень, и долго он не протянет. Пьёт, чтобы заглушить боль и ссорится с женой. Мне стало грустно. Я купил ей самые дорогие цветы. Она как бы невзначай поинтересовалась, откуда у меня деньги. Я как-то неумело отшутился.

            В разговорах с Дашей я старательно обходил тему работы. Однажды мы что-то весело обсуждали в ванне. Горела свеча. Я лёг на дно и сказал, что подрабатываю дворником. «Да-а?!» - выдохнула она. И усмехнулась. А я лежал и слушал музыку из собственной головы.

            А потом при встрече она снимала чёрные перчатки и сжимала мои запястья, не давая себя обнять. Иногда кристально честной льдинкой в мои мысли о будущем закрадывался страх. Как призрак в старом замке, бродил я по коридорам, таская на себе громоздкую цепь одиночества. В институте хотелось спать. Вовик лежал дома, больной гриппом, без денег, забытый всеми, как паук в углу. Об этом он написал рассказ, полный злости и сарказма. Цензура бы его не пропустила.  Снег постепенно исчезал незнамо куда, и то, что оказалось под ним, заставило меня возненавидеть свою работу настолько, что увольняться я сходил ещё раз...

            Весенние протуберанцы превратили Дашу в богиню. На ней была такая розовая шляпка. Она стояла на пристани, а ветер развевал её волосы. Я глядел себе под ноги. Мы были не одни. Подруга Ира рассказывала, как один знакомый пресмыкается перед своей девушкой. Лена расспрашивала, что было в последней серии «Клона». Я смотрел под ноги и думал. Что будь я режиссёром, то снял бы это вот так, как есть: три девчонки и парень стоят себе и треплются ни о чём, и, расставив акценты то тут, то там, добавив уличного шума и фоновой музыки, из этого можно было бы сделать стильный и в то же время концептуальный мини-фильм. Главное – съёмка сверху вниз, когда видны только ноги – лёгкие и неумолчные женские и застывшие в скептической и немного усталой позе мужские. С элементами масскульта – падающими окурками и обёртками от жевательной резинки.

            Мне казалось, что будь Даша чуть-чуть полнее, была бы гораздо привлекательнее. Передо мной, кажется, была совсем другая девушка, с бёдрами и задницей, покрытыми лёгким слоем целлюлита, с незамысловатой речью выпускницы кулинарного училища, с простой и прямолинейной, как спуск с горы, любовью, скатывающейся в её мире непременно в счастливый брак. Иногда я ловил себя на мысли, что не знай я, что это Даша, моя Даша, я бы даже не обратил внимания на её фигуру, такую тоненькую и изящную, которая пробуждает во мне вулкан одним прикосновением, одним движением губ. Откуда же образ той, другой девушки, простой, с простым, сильным, готовым к употреблению в замужестве телом? Несмотря на это, я самым банальным образом парил над тёплым асфальтом. Я был сконцентрирован на ней. Негативу не было места в моём сознании. Дашины красота и ум, её манеры и голос заставляли дрожать. И я понимал всё отчётливее, что не был единственной жертвой. Она просто на какое-то время дала мне приблизиться более других. Всё произошло быстро. Впечатления тускнеют от постоянного злоупотребления. Дальше нам будет не по пути. Мне – отбиваться от своих прежних дьяволов в одиночку, ей – в нужный момент опустить глаза и с улыбкой вступить на очередную белую полосу.
            Иногда мы не виделись по нескольку дней. Она не отвечала на звонки. Я сползал на пол. Прислонялся спиной к длинному, до самого плинтуса, зеркалу. Пустые и глупые глазницы винных бутылок дышали на меня. Кровь стучала в висках. Мне отчётливо представлялась некая схема: вот тут, наверху, она, поставленная туда самим фактом рождения, а вот тут, внизу, я, поставленный туда необходимостью зарабатывать деньги, иметь принципы, ум, честь, совесть и далее по тексту... Мы с Дашей связаны тонкой ниточкой  близости, которая в любой момент готова порваться. Я даже видел там себя с другой девушкой. Она смотрела ситкомы и ходила на кухню мешать суп. Она торговалась на базарах и постригала себя сама. Она всерьёз интересовалась гороскопами на последних страницах газет.

            Однажды я задал себе вопрос: каким образом Даша добирается до учёбы и обратно. Задумавшись, понял, что не могу вообразить себе её, трясущуюся в автобусе, зажатую шубами и пуховиками чужих неодухотворённостей. И без предупреждения отправился встречать её в институт.
            Я увидел её издалека. В свете безжизненных фонарей она подплыла к веренице машин. Из одной кто-то поднялся ей навстречу. Высокий, в пальто и шляпе. Это было как затмение. Своей рукой на её талии он провёл жирную чёрную черту по диагонали картинки, которую я давно и кропотливо рисовал. И в которую до конца не верил. На ней Даша на широкой кровати, только что проснувшаяся и обнажённая, и рядом с нею такой же я. Наклонившись, она шепчет мне в ухо: «А я тебя люблю». Она что-то говорила ему и гладила его по щеке. Поцеловав её в губы, парень пробороздил в свежей краске вторую диагональ. Брызнула кровь, заливая белое постельное бельё. Машина умчалась на север.

            Я очнулся рядом с диваном. Брюки в грязи. В голове не гаснут угли вчерашнего шабаша. Она наклонилась надо мной. Прядь обесцвеченных волос выбилась из-под заколки. «Даша,» - еле выдохнул я и протянул к ней руку. Она осуждающе посмотрела на меня и, ничего не сказав, ушла на кухню за водой для меня.  Галя. Я приподнялся на локоть и стряхнул с себя наваждение.

            Ничего этого не было. Очень давно, уже три года назад, прямо в сентябре, моя одногруппница Даша Семёнова отчислилась с первого курса и уехала из нашего города в Екатеринбург. Я полюбил её с первого взгляда перед самым отъездом. Осенью. Мы  встречались четыре дня и никогда не виделись прежде. Танцевали на прощальной вечеринке. Мне казалось, что... Но была только пара писем в никуда. За моими плечами расстилается убогая и бессмысленная жизнь. Я не видел Дашу весной.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.