Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 40 (сентябрь 2007)» Для умных» Любовь (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Любовь (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Кудряшов Иван 

                                       ЛЮБОВЬ

     Пожалуй, немного найдется столь же заманчивых тем, как эта: едва ли не каждый был или будет замечен в желании потрепаться на столь вселенски значимую тему как Любовь. А по возможностям применимости в различных сферах само это слово как минимум универсалия. Спектр поражающий своей всеядностью – от любви к Родине и Богу до любви к конкретным людям и вещам. Но даже на этом фоне день нынешний потрясает меня все новыми употреблениями этого слова, причем, что-то ни иронии, ни метафоричности я в этих выражениях не ощущаю. Например, ее теперь не только ищут, но занимаются ею (3 раза в неделю по завету вездесущего Глянца), строят ее (причем в формате Реалити-шоу), наводят (никакого шаманизма – чистое НЛП!).
     Возникает странный парадокс. С одной стороны, люди (в массе своей) очень серьезно относятся к Любви – это одна из практически неизменных личностных ценностей каждого. С другой стороны,  судя по тому насколько бездумно и широко используется это означающее, значение его для людей явно снижено и банализировано. Так в чем же загвоздка – в слове, его значении или в самой «вещи»?
     Я не числю себя в прожженных циниках, равно как и среди ханжествующих субъектов, но надо сказать, по поводу вышеуказанной темы хорошего мне сказать нечего или почти нечего. Поэтому без всякой боязни прослыть мизантропом я задаюсь вопросом - А что она такое? И как существует в наши дни?
     Фрейд однажды обозначил любовь как «повторное нахождение объекта», впоследствии психоаналитики определили ее как «комплексное аффективное состояние, связанное с первичным либидинозным катексисом объекта». Вот что такое любовь, все остальное – литература. И еще какая.
     Разберемся подробней. Во-первых, недурно бы вспомнить классиков – Ларошфуко однажды точно подметил, что не будь стольких романов и светских разговоров на эту тему, большинство должно быть никогда не задумались бы о любви, и уже тем более не стали бы ее ждать, искать. В самом деле, большую часть стереотипов о любви в нас закладывает высокая и массовая культура, причем за редким исключением любовь подается как нечто уникальное, сверх-ценное, смысло-жизненное, судьбоносное и невероятно осчастливливающее. Первое и последнее особенно спорно: для уникальности слишком много разговоров (а все уникальное редко и трудно высказываемо), а для счастья – что-то не видно осчастливленных. А повторяемость определенных характерных черт у любви сама по себе наводит на некоторые сомнения: наличие формальных признаков скорее говорит о механистичности, нежели о спонтанной неповторимости чувств.
     Помимо этого в художественном изображении любви редко удается избежать явного или скрытого смешения любви и страсти (чистая любовь подается только в картонно-бутафорском виде в дешевых мыло-мелодрамах и женских любовных романах). Отметим, что страсть как таковая всегда налицо, любовь напротив - ее надо додумывать (но тогда стоит ли? и  не есть ли это одно и то же?). Подобная любовь-страсть чаще всего предстает как жестокое и бредовое переживание, лишенных выбора существ, соединить которых может лишь случай или (что то же самое) воля автора (который приходит в финале и словно
Deus ex machina устраняет к чертям все препоны). Такая благая воля к хэппи-энду обычно проявляется ради инфантильных надежд читателей, хорошей продаваемости книги или для избежания несварения и нервных расстройств у самого автора.
     Также литературе и другим сферам искусства характерна подозрительная тенденция оправдывать любовью все, что угодно. Иначе говоря, любовь выступает как достаточная причина для любого поступка (в том числе, преступного), который мы если и не можем оправдать, то, по крайней мере, обязаны понимать и воспринимать с большим снисхождением. Но как мы можем определить - была ли любовь? А что если это была не любовь, а допустим, изощренная форма похоти, фантазм которой и состоит из всех пресловутых черточек любви – единственность любимого, самопожертвование и т.п.?
      Во-вторых, конечно, несколько странно ставить вопрос о критериях того, что мы привыкли относить к чувствам, переживаниям (впрочем, тоже стереотип – быть может, разума в любви не меньше, чем непосредственного чувства). И все же – если мы проповедуем «дурной демократизм», что-де каждый сам решает любовь ли у него или нет, то мы логично приходим к современной ситуации. На мой взгляд, суть ее в том, что на размытых критериях любви лучше всего делаются другие вещи (в каком-то смысле противоположные ей) – а именно, деньги и случайный секс. Едва ли не парадигмальна в этом плане фраза «заниматься любовью»: вообще-то занимаются обычно каким-либо делом. Но разве сведение любви к делу (которым обычно занимаются от скуки или ради опять-таки денег) – это не полная девальвация и слова, и чувства? Любовь давным-давно стала продуктом, что продается на каждом углу в розовенькой упаковке с сердечками. Но и дураку ясно, что это суррогат, в котором процентное содержание любви колеблется от нуля до минус бесконечности. А кстати, почему именно розовый в нашей культуре стал цветом любви? Что это вообще за цвет? – ну в лучшем случае нежный цвет красивых цветов. Но для меня это скорее ослабленный красный (цвет страсти), словно разбавленный литрами романтических соплей. И даже первое не говорит в пользу любви – свести чувства к формальному «дарению веников» это редкостная пошлятина, ставшая для нас нормой. Ну да бог с ним, оставим: все ж дело вкуса.
     Надо сказать, что в обществе потребления любовь – это не совсем товар, это скорее, бонус. Если первичным товаром здесь оказывается статус, а реальный продукт или услуга лишь его удостоверителями, то любовь оказывается побочным эффектом. При таком отношении любой кто, даже будучи консьюмером, делает сознательную ставку на любовь (пусть даже полученную посредством бесполезного товара) – оказывается фетишистом, романтичным перверсом, вынужденным скрывать свои желания. При этом можно сказать, что сегодня, особенно для молодого поколения, не остается других перспектив кроме потребления. Тупиковость ситуации в том, что с одной стороны в современном обществе исключено как таковое сентиментальное, оно непристойно и исключено, ему дозволено существовать лишь в виде гламурного суррогата (однако гламур нарциссичен и значит противоположен в каком-то смысле сентиментальности). А с другой стороны и сексуальное утратило былую притягательность – оно растиражировано и лишено ценности, уникальности, поэтому начинает обретать ценность лишь смешиваясь с чем-то другим, напр., опасностью. Эта ограниченность и порождает нынешние уродливые формы любви или точнее ее заменители. Своеобразной матрицей новых форм является эталон, широко тиражируемый сегодня в глянцевых журналах – это отношения, сочетающие желание и принятие другого. Или еще проще современный идеал – это хороший секс + дружба. Звучит, пожалуй, и неплохо, но в действительности это означает, что в любви я выбираю такого партнера, которого буду хотеть, а в те моменты, когда желание уходит, смогу выносить рядом. Подобные отношения вполне могут быть преисполнены романтики (т.е. объект любви воспринимается как нечто возвышенное), но все же остается лишь «вечной прелюдией», в которой лишь постоянно приближаемся к объекту желания, а затем восстанавливаем необходимую дистанцию после «очередного использования».
     Смешение любви и секса вообще характерно нашей эпохе: массмедиа убеждает нас в том, что если и бывает секс без любви (очень милое оправдание), то наоборот –  быть не должно. Однако с чего бы это нам вообще ставить их на один уровень и сравнивать как сопоставимые? Дело все в том, что таким образом современная культура пытается как бы «добавить реальности» любви посредством секса. Это необходимо уже потому, что массовое сознание весьма поверхностно и реальным признает что-то конкретно ощутимое (напр., удовольствие телесного обладания). Но у такого смешения есть свои последствия. Во-первых, секс хорош сам по себе (если хорош) – оставим его в покое. А во-вторых, к чему тогда любовь – это странное побочное явление, это несамостоятельное и несостоятельное понятие, если именно секс определяет его реальность? В каком-то смысле, надо признать, это дело выбора: считать любовь чем-то иным, или привязать его к сексу. Но я все же выступаю за автономию и уникальную специфику этих явлений – пусть даже выраженную в радикальной форме. Как, например, в тексте группы Ундервуд: «Секс – это грязное дело, грязное дело. Любовь – чиста». Или, как формулирует это философ Славой Жижек – любое выстраивание должного соотношения секса и любви ложно, потому что в любви оно попросту не имеет значения.
     В-третьих, по поводу любви всегда есть некое искажение: о ней рассуждают, пишут и говорят только те, кто собственно влюбился или был влюблен. И, конечно, все описывается в широкой палитре от самых сладких и восторженных переживаний до самых горьких и мрачных. Однако почему-то мы забываем о том, в кого влюбились. Чтобы понять, почему так происходит, достаточно вспомнить как называют такого человека – «объект любви». Превращение конкретного человека в некий абстрактный объект чьих-то чувств, к которым он, возможно, не имеет никакого отношения, указывает на потаенную сторону всякой влюбленности. Какова бы ни была причина (красота, сила, добродетель и т.п.), по которой я люблю другого, она сама по себе есть лишь повод к нарциссическому удовольствию собой. Любить не всякого, а только лишь достойного – значит, тешить свое эго, сводя любимого к случайному носителю некоторых искомых мною черт.
     И здесь возникает вопрос: почему культура веками приучает нас (особенно женщин) считаться с этим – дескать, если меня кто-то любит, то значит, это что-то  да значит (т.е. должно приниматься в расчет)? Позвольте, если я адекватная личность, со своими целями, со своей жизнью, или если я просто не хочу – с какой стати я должен нести ответственность за чьи-то фантазмы, входить в чужое положение? Не важно даже реального ли меня или воображаемого любит другой – если мне безразлично, то в любом случае. Но на прямой отказ, увы, мало кто способен – культура в нас готова скорее личность похерить, но как-то отреагировать на эту нелепую случайность (иначе как случаем это и не назовешь, а про судьбу рассказывайте наивным дурочкам).
     Самое главное то, что данные вопросы имеют очень долгую историю, в результате которой в культуре выработалось своего рода противоядие против всех нападок. В его основе такой контрприем как разделение любви настоящей, истинной (т.е. уникальной, самозародившейся, долговременной, а то и вечной, одаривающая чем-то неповторимым и т.д.) и любви-видимости, которая только выглядит похоже, а на деле – либо искусственно создана, либо заблуждение (и как следствие неустойчивая, короткая, бессмысленная и т.д.). Рассуждая так, мы неминуемо попадаем в одну из типичных ловушек (а то и в обе сразу): или прагматизм, или эссенциализм. В первом случае, мы незаметно протаскиваем в определение любви критерий результативности: если в результате мы имеем что-то соответствующее (долгий союз, незыблемую верность, ощутимые положительные изменения), то считаем такую любовь истинной, и наоборот. Однако подобный подход «работает» только ретроспективно (относительно того, что уже стало прошлым), и он совершенно неэтичен – логика дара здесь подменяется логикой обмена (а что я получу?), а интенция чувств – мотивацией выгоды. Во втором случае происходит другой оборот – мы просто постулируем некую сущность, которая либо есть (и тогда это истинная любовь), либо ее нет (и тогда это иллюзия). Подобные мистификации не учитывают того момента, что сущность никогда не может быть нам дана напрямую, мы всегда лишь делаем предположение на основе данного. Но в этом смысле разве самая истинная любовь не дана нам через совершенно эфемерные проявления – иллюзии, соблазны, неуловимые колебания чувств? Так в чем же отличие от иллюзии?
     Любовные иллюзии как раз и есть сама любовь, а не ее побочный эффект или как пишет Мамардашвили – «по определению, суть этого чувства заключается в его способности к иллюзии». Это суть продуктивные иллюзии, из которых мы только и можем вычленить, узнать себя в этих отношениях. Именно поэтому можно сказать, что любовь всегда одна, сколь бы искусственными не казались ее обстоятельства. Или говоря словами Вийона – «мы имеем те любови, какие имеем», других – нет. Любовь всегда описывается как-то что приходит, встречается, возникает, а значит, мы всегда в каком-то смысле лишены выбора. Ибо если я могу выбирать, значит, я уже не влюблен, не схвачен. Но в то же время в любви всегда есть элемент свободного выбора – ибо я не могу быть принужден к любви (если я осознаю принуждение как внешнее, значит, я  опять-таки не схвачен чувством), напротив, я верю, что только я и мог избрать мою любимую в качестве объекта любви. Таким образом, с одной стороны, мы выбираем любимых, но с другой – выбираем тех, кого уже для нас выбрали, как-то отметили другие. Но если любовь происходит от Другого, если внутреннее решение лишь подтверждает свершившийся выбор, то значит, любовь может быть вызвана искусственно. А если любовь создается искусственно, то значит, и та, что воспринимается как естественная в сущности – одна  и та же.
     «Истинная любовь» - это еще одна нарциссическая уловка, призванная утвердить ложную самость эго. Такая «любовь» практически неизменно принимает вид замкнутого круга взаимных отсылок: «я люблю тебя за то, что ты любишь меня, а ты любишь меня, за то, что я люблю тебя» (что в принципе равно «я люблю тебя за то, что ты потворствуешь моему эго, за что я в ответ поддерживаю твои нарциссические иллюзии»). Итогом таких отношений логично станет полное отчуждение как от реального себя, так и от партнера. В то же время нельзя не признать, что весь критический пафос данной статьи возможен лишь при условии имплицитного утверждения существования более истинных форм любви.
     Конечно, вышесказанное сознательно ориентировано на «сгущение красок» – только так проблемность темы становится выпуклой и осязаемой. В то же время следует отметить и ряд значимых позитивных моментов в Любви.
     Во-первых, механика любви высвечивает во мне что-то изначальное, сущностное, хотя и случайное. Серьезность в отношении своих желаний, чаще всего возникающая именно в любви, позволяет человеку наконец-то прямо взглянуть на самого себя, дает возможность что-то о себе узнать. И столкновение с чьей-то случайностью – тоже важно. Ведь жизнь – не то, что крутится вокруг меня, нужно быть открытым и чутким к тому, что происходит вокруг. Открытость чужому, иному, случаю – это одна из главных составляющий для того чтобы оставаться самим собой, а не застывшим образом себя прежнего.
     Во-вторых, предельный трансгрессивный опыт забвения себя ради другого – это то, чего фатально не хватает нашей цивилизации. И поэтому она вынуждена все время культурно грезить о том, что необходимо и в то же время всеми способами вытесняется. А человеку нельзя без этого – он должен хотя бы раз себя потерять, чтобы поистине и хотя бы раз себя обрести. Не зря без-умие именно любви воспето во всех эпохах. Современный же человек получает необходимый процент иррациональности в своей жизни от полулитровой бутылки (трехкубового шприца, первого канала, шансона по радио, 3
D-шутера и т.п.). Но этот опыт, увы, ничего не меняет в человеке, и поэтому он вынужден возвращаться к нему раз за разом. Любовь напротив – это пьянство, после которого каждый раз трезвеешь в совсем иного себя, в иное отношение к миру и людям.
     Здесь надо признать, что всякая любовь нарциссична, однако, порой этот аспект можно сохранить только лишь отказавшись от себя – полностью подчинившись другому. В этом жесте я теряю иллюзию автономного субъекта, но сохраняю себя как субъекта в жертвовании собой другому (я делаю это сознательно и значит, распоряжаюсь собою, наконец-то обладаю собой).
     В-третьих, любовь хрупка, а в нашем мире практически невозможна, но только это и делает ее ценной – найти среди тысяч подделок подлинную – это уже счастье и удача, несмотря на то, что именно она приносит: радость, страдания или гибель.
     Любовь лучше всего выражается отнюдь не как «возлюби как себя самого», напротив «возлюби другого как другого, прими его во всем его несовершенстве». Эта реальная любовь – не возвышенная, где мы ослеплены объектом и не видим его смехотворной, банальной стороны, и не смешение желания и дружбы. Чудо любви – в сохранении возвышенного и недоступного измерения в самой доступности другого. По весьма любопытному замечанию словенского философа Аленки Зупанчич: «любовь – это удавшийся монтаж». То есть истинной любовью следует назвать ту, что соединяет в себе два момента – восприятие сразу двух объектов (банального и возвышенного) и осознание того, что они одно и то же, что они оба лишь разные видимости одного, и один не реальнее другого. Любовь таким образом – не есть желание, а уникального рода влечение, возможность которого присутствует в любой сколь угодно малой и искусственной влюбленности.

    


Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.