Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Жизнь как текст

Кудряшов Иван 

                                 ЖИЗНЬ КАК ТЕКСТ
                                                или
Давайте не будем о тех пустяках, что скрываются меж строк

                                       иронично-философская исповедь


                                  
посвящается Ксюше
    

    
     вместо эпиграфа:
    
От чая по ночам отчаян.
     Отчаянье не паче чаянья.
    

    
     пролог в форме эпиграфа:
     Иногда бывает жалко простую железяку, любую пустяковую вещь — до того все существующее кажется заброшенным, злосчастным, непонятым. Может быть, мучается даже гранит. Мучается всё, что наделено формой, всё, что отделилось от хаоса, чтобы жить дальше своей особой жизнью. Материя одинока. Сущее одиноко. И избавить мир от этого древнего одиночества не в силах никто, никакой бог!
                                      Эмиль Чоран
    

    
    
    
    
Жизнь. Имя столь же существительное, сколь и несущественное. Подлежащее. Чему? Подло лежащее, ждущее, когда подберут и пристроят во фразу. Не сказуемое или несказуемое? Чаще второе. Кто? или что? (а в голове – зачем?зачем?зачем?зачем?…). Скорее Кто: Жизнь – это Она (обратное столь же верно: Она – и есть Жизнь). Формально: субъект высказывания (отнюдь не я). Субъект и предикат. Жизнь, какая? Прилагательное – то, что приложено, и значит, может быть с легкостью отброшено. Стало быть – никакая, ни то, ни се. Пустое понятие. Бессмысленное высказывание. Бесконечная геометрическая прогрессия доморощенного бреда.
    
    
     Но вот появляется субъект, и все наполняется видимостью смысла.
     Я. Моё бытие. Лес, тараканы, философия. Вся жизнь через запятую. От одной мелочи к другой, от события к следующему – через запятую потерянного, позабытого времени. Каждый день как точка в длинном многоточии, неизвестно что и когда риторически окончившем. Вопросы и восклицания долой! Лишь иногда неожиданный всполох: то тире эрекции, то двоеточие чьих-то глаз – вдруг заставит ощутить себя таким неуёмным и незаконченным. Как предложение. Словом, абзац.
    
    
     Глагол (сиречь: речь). Что делать? Будто потомственный русский интеллигент задаюсь этим вопросом, но в нем - лишь индифферентный Инфинитив.
     Странная привычка ума – мыслить действия отдельно от вещей. Это притом, что всё, что я знаю, можно назвать глаголом. Разве «значение ПРОЦЕССА в широком смысле» не приложимо ко всякому изменчивому сущему? И где вы видели жизнь без живущего? Можно ли тогда, не обладая жизнью, «жить»?
     По морфологической классификации, «жить» – это непродуктивный глагол 13ой группы (! – должно быть неслучайно эта цифра). По сравнению с ним глаголы «мечтать», «болеть», «горевать», «крикнуть», «говорить» – куда как более продуктивны. У этих хотя бы есть свои субъекты, а что делать с безличными «Смеркалось», «Холодает», «Дует», если действительно и холодает, и дует, и рано темнеет, да и вообще как-то всё хреново? Ведь даже не с кого спросить. Где искать повинных некоих нектов?
     Кстати, пока ищешь – не забудь, что жизнь в этот момент спрягает тебя из прошлого в будущее, с короткими остановками в настоящем актуальном. Не зевай. Да и вообще не изъявляй. Тем более не сослагай и не вздумай повелевать – чревато: застрянешь в прошлом с БЫ на пару или торчать тебе в невнятном настоящем во 2-ом лице с интеллигентным –ТЕ и компанейским –Ка.
     Будешь потом, как я, писать кентаврические: «А если бы так и в самом деле было, то я скажу вам – идите-ка вы на…» - далее продолжать мне запрещают и вкус, и
Word. Цитирую: возможно, грубо-экспрессивная лексика, или бранные слова и выражения. Да-да, они самые.
     
     
     Чего ж мне не хватает? Да как и большинству людей: вниманья, витаминов, везенья, веселья, величия, вдохновенья, восторгов, возможностей, веры, времени, вечности… (складывается ощущение что мне нужен ящик библиотечной картотеки на букву «В»), а самое главное – и в этом, может статься, я и отличен от имярекова большинства – смысла. Только потому в заглавие моих вопросов втесалась рубрика под названием «жизнь».
     Внимание! Нарративный сдвиг. Неужто вы, уважаемый автор, собираетесь нам нечто новое о жизни сказать? - Я? Да нет, ну что вы, как можно? Сама жизнь – вопрос темный, каких еще поискать. И именно это, мой бесценный и незаменимый имплицитный читатель, вами уже уваженный автор и вознамерился содеять.
     Обыкновенно поиск говорит нам о нехватке, причем такой, что как минимум уравновешивает розыскные усилия. И в графе «разыскивается» не просто некий абстрактный икс, напротив – то, что имеет самое непосредственное значение для жизни. Иначе: я ищу новой жизни с искомым вместо прежней без него. Тогда, по сути, этим искомым (или говоря заумно: неизменной функцией искомых переменных) всегда является сама жизнь. Вот и приехали. Сказал я несколько месяцев назад, ступив в здешние края. Да, я покинул родные места и отнюдь не ради праздного разнообразия. Какой же новой жизни я искал, и каковы те силы, что каждый раз мотают меня из одних обстоятельств в прочие? Если я даже не знаю, что же такое – то слово, кое я столь безответственно употребил уже десяток раз?!
     Но незнание мое продолжается, кажется, по той причине, что никак не могу ухватить его другим словом. И, быть может, проблема не в том, что язык на то не способен – а я сам не могу, не столь умело пользуюсь родным наречием. С другой стороны, не похоже ли это на сговор меж ними – оба ускользают, покрывая один другую?
     Тогда единственный способ вывести их на чистую воду – устроить «очную ставку». А для такого разоблачительства понадобится максимальная искренность, на которую только способно живущее и одновременно говорящее существо – поэтому это будет исповедь. Меж тем, если быть искренним, начиная с сих пор, то стоит оговориться, что это будет в то же время нечто весьма ироничное. Ибо, перефразируя гениального Гейне, я не знаю предела, где кончается ирония и начинается просто речь и просто жизнь.
     В любом случае, даже не выяснив главного, я еще какое-то время смогу жить полученными сведеньями и уликами – смыслами.
    
    
     Красная строка. Мысли о ней, словно бесконечные литры тоски… везучий как утопленник и такой же бледный. Я повторял её имя по сотне раз, пока не чувствовал вкус каждой буквы из этого магического сочетания – Ксюша.
     К – словно предлог извечного К-ней. Необычное сочетание трех первых букв (для русского языка и сочетание «КС», и гласная «Ю» не в начале слова – одинаково нетипичны, даже удивительны; первое пришло из греческого, вторая более привычна южанам) пробуждает ощущение тайны, разжигает на губах экзотический вкус – по-восточному сладкий и пряный. И сразу за ними сочетание «Ш» и «А» - мягкое, ласковое, проникновенное, словно шепот влюбленного. «Ш» - легкой шершавостью приятно беспокоящий небо согласный (причем согласный на всё – я становлюсь…) и «А» - страстный, горящий, вопящий кровью и чувственностью гласный. И чем больше я произносил её имя, тем более загадочным и непроницаемым оно казалось. Даже этимология, хранящая истоки, в ответ моим вопрошаниям ускользала неразрешимой двойственностью. Не то радушная, гостеприимная хозяйка, не то сторонняя чужестранка, отчужденная, равнодушная… не то их сочетание, влекущее и пугающее.
     И всё же не забудь, великие загадки – те, что кроются под личиной тайны, не тая в себе ничего.
    
     Я снова влюблен и уже столь давно, что вряд ли «всё обойдется».
     Определить, что вы влюблены, проще простого. Если при любом употреблении при вас слова «любовь» вы вдруг ощущаете заметное колебание чувств: от легкой тревожности до чувства безосновности, беззащитности или непристойности, то – увы и ах, вы тоже (впрочем, бывает ли в таких делах ТО ЖЕ?). В таком «тоже» язык – это кожа. Я льну и нежусь своей речью к Ней. Словно у меня вместо пальцев слова – или слова заканчиваются пальцами. Но все другие теперь всё более Чужие. И вас уже не радуют заинтересованные милые взгляды незнакомок. Совсем.
    
    
     Отступ. Пробел. С большой буквы начинается новый день. Подлежащее то же. Сказуемое – сказано. Обстоятельство времени – утро. За окном – нечто смутное. Все говорят, что осень.
     …Осень. Двоеточие, перечисление однородных дополнений, через запятую. Ты устал и красив, как и эта природа вокруг. Ты еще надеешься обрести потерянное, но уже не веришь. Плывут облака, воспоминания, тени, листья в лужах… холод льется в тебя чистый-чистый, а ты пытаешься понять, что происходит. И все знают, что происходит, – это просто осень: все понимают, что кончилось лето, все видят, что просто дождь – и только ты смотришь во все глаза и не видишь и не можешь понять – кто ты, зачем и где, и чьими слезами пропитана твоя одежда.
     В общем, осень как осень, правда, не очень.
    
    
     Всюду тексты: плакаты покрыли каждую стену, и даже деревья в лесу, люди носят исписанные шмотки, сортир забит газетами, даже глядя в зеркало, ты обязательно наткнешься на какую-нибудь записку, рекламный стикер или выведенные в уголке пальцем буквы… Тексты наступают. Мы все обречены. Только неясно на что. Должно быть на цитату. Культурная ойкумена перепахана и вдоль и поперек, поэтому постоянно высказываешь чьи-то чужие мысли и слова.
     Но существование продолжается, тексты пишутся или, вернее, ткутся. Парки давно соткали каждому по гипертексту. Метафизическая теория спеленания: кому пеленка, кому саван. Порой чувствуешь себя аморфной куколкой, завернутой в газетный кокон. Только о метаморфозах, что с тобой в таком состоянии творятся, увы, знать не дано.
     В общем, вечные вопросы. Ответов нет и не будет. Как и отопления вплоть до следующего понедельника. А потому я обнаруживаю себя (меня?) посреди комнаты, облаченного в клетчатый плед, словно в тогу, и выглядящего, будто шотландский горец из голливудского исторического фильма (такой же неправдоподобный). Мучительный холод заставляет вспоминать всё более звенящие и судорожные слова, и по неочевидной, но безупречной логике «добрых» среди них нет: изморозь и мразь, гололед и голод, глаДь и бляДь, зверЗски и аДДЗски, ЗлодейЗски и ЗлоЗстно, БезЗЗЗЗЗЗЗЗ-надежно…
    
    
     Вот прилагательное. Оно приложимо к чему угодно, без него не обойтись. Да и чем еще обманывать других? Разве не в этих пресловутых «качествах» мы контрабандой протаскиваем свои истинные желания, привычки и пристрастия?
     Но жизнь – и не Что, и не Какая. Неуловимое «это» (не показывай пальцем – это нехорошо!) – род субстантивированного прилагательного. Нечто постоянное, но не уловимое. Презренное и любимое. Простое и сложное. Тревожное. Невозможное. Пустое. Ценное. Бесценное. Беспрецедентное. Родное и чуждое. Такое длинное и скоротечное. Бесконечное. Непонятное. Непонятливое. Непонятое.
     Что за отношения у нас? Есть ли меж нами что-то общее?
     Если это любовь, то уж очень какая-то неразделенная. Если родство, то бесконечно далекое. Если хотя бы знакомство, то более чем шапочное.
     Сколь ни ищу, но ничего синонимичного ей обнаружить в себе не удается. А в антонимы набиваться – рановато. Должно быть, мы с жизнью омонимы – звучим одинаково, а по смыслу, что луна и телеграфный столб, короче, общего – заискаться.
    
     Но не будем отчаиваться. Вооружившись одесную метафорой ошуйцу метонимией, мы рано или поздно сколотим мосток меж чем угодно и кем попало. Беспримерная привилегия, данная всем живущим в языке – в нём всё связано со всем, если не сказать: совсем.
    
    
     Пробежимся по прочим частям речи. Они зовутся знаменательными (и чем они столь знаменательны?).
     Имя числительное. Что мне эти числа и цифры? Что я им? Красные или порядковые, трансфинитные или дробные, памятные или натуральные – что они могут выразить в моей жизни? Вот: 234-85 сменилось на 20/2-503, 3852 на 383, а 656055 на 630090 – и где здесь прочесть свою новую жизнь? Пифагорейство безнадежно устарело: гармонии подешевели, а звезды и те невечны, как оказалось.
     Местоимение. Этот жуткий указатель, лишающий нас имен, стирающий индивидуальность, ранящий колким острием виртуальной стрелочки в чей-то адрес. Другой – это его имя, это сокровенное Ты (но 2ое, как и 1ое лицо заражены непомерным эгоизмом – а я не хочу ни «Якать», ни «ТЫкать»). А 3е – это местоимение не-лица, оно делает отсутствующим – отдаляет тебя, делает несуществующим – разлучает.
     Как я могу охватить этой парой условных буковок – ту что, будучи моей возлюбленной, есть подобие универсума. Когда я пред ней – лишь уменьшительно-ласкательное от ничто…
     О наречиях не стоит. На ум приходят лишь на букву Х.
     Причастие. Причастен ли я? или Деепричастен?
     Дурное предчувствие, что смерть мне гораздо ближе, чем жизнь. Порой я смотрю на людей и ловлю себя на мысли, что даже не знаю, что вообще нужно делать в жизни. Как в неё вписаться. Как хоть немного причаститься к ней.
     Есть еще так называемые служебные части речи. Какую они мне сослужили службу? Ведь сколько я ни искал предлогов для встречи, союза мы так и не находили, и все старания распадались на никчемные частицы…. А далее от обиды и разочарования остается только прибегать к междометиям и звукоподражаниям, к воплям и гневным выдохам, к молчанию.
    
    
     Постоянные попытки осмыслить происходящее, уловить ценную рыбку в силки своих слов и категорий, чтобы наконец-то понять, что такое эта «жизнь» вообще, и в чём значение моей, в частности. А в итоге одно пустословие, разговоры ни о чём, посреди которых ты понимаешь, что тебе либо нечего сказать, либо уже незачем что-то говорить. Это стремление анализировать – та же детская тяга разбирать, ломать игрушки, да вот некому дать по рукам. Временами состояние настолько мучительное и в то же время бесцветное, что хочется отключить себя до лучших времен: услышать гул позади и окунуться во тьму забытья…
     И ведь всё то, что вроде должно быть и так со мной, должно составлять меня – эти пресловутые «телесность», «чувственность», «экзистенция» - удерживаются лишь чрезвычайным усилием мысли. Вся жизнь и суть моя – на кончике разума. На кончике пера. С которого всё так же бессмысленно капают чернила.
    
     Разумно ли всё это? «Разумно»? (что бы это значило?) Современный человек давно не сапиенс, ему уже придумали новый классификационный эпитет. Хомо элоквенс – говорящая обезьяна; скотина, погрязшая в болтовне. Человек – это и вправду разумное животное, ведущее образ жизни безмозглой, бестолковой трещотки.
     Как ни парадоксально, но и жизнь сама по себе удивительно бестолкова, она не приемлет основательности; её развитие – капризно и беспечно. Так, например, в ходе эволюции «побеждают» грацильные, легкомысленные и трусливые существа, падальщики и паразиты. А неандертальцы – суровые охотники и могучие воины ныне украшают своими черепами палеонтологические музеи и учебник по общей биологии за 9й класс.
    
    
     Отступление. Отнюдь не лирическое.
     Душа. Я что-то пытаюсь о ней высказать. Обнаружить её. Получаются глупости. Оставим.
     Душ. Возьмём самый обычный душ. Вы легко его обнаружите, пройдя пару метров по моему блоку в общаге. А, когда обнаружите, уверен, вам будет что высказать. Смею ожидать обилие инвектив и гневных элоквенций. Немудрено: метафоры и экивоки ни к чему, скажем прямо – он немилостиво загажен. Это если стараться быть объективным. Субъективно – даже трехэтажный сойдет за литоту. Впрочем, чем (он сам) не метафора моих душевных состояний?
     Мои личные переживания от пользования здешним душем – должно быть, сродни опыту изнасилования. Унизительное и неизбежное сочетание дискомфорта и удовольствия, оставляющее  мерзостное ощущение грязи. Само его устройство повергает в уныние, не говоря о сопутствующем свинарнике, где в роли зеркала – большая мутная лужа на полу. Однако именно здесь, под струей, интенсивно барабанящей в склоненную голову, вдруг на какой-то миг ты достигаешь желанного чувства забытья и не-присутствия. Свободы. Наслаждения. А потом, проявив врожденный талант эквилибриста, ты оказываешься в холодном и грязном закутке. Ты оказываешься всё тем же самим собой. Ты обнаруживаешь себя в 4х стенах и застенках экзистенциальных проблем.
     И тогда ты понимаешь, что за всей этой механикой бытия, за физикой быта и химизмом эмоций, за ритмикой плоти и циркуляциями дискурса, за всей этой социализованной биологией, именуемой «я» - за этим тонким покрывалом причин и обстоятельств – трепещет нечто, словно бабочка в темной комнате. Нечто. Словно бабочка. Может быть, душа.
    
     Для эллинов это было одно и то же слово.
     Античность. Пора, когда банальности нашей цивилизации высказывались открыто, впервые и не без пафоса. Расхожий стереотип последних двух тысяч лет: «душа – есть мера человеческого в человеке». Чушь! Надрывным фальцетом возопию: Ничего подобного. Душа есть мера нечеловеческого в человеке. Именно «Нечеловеческого», того, что не дано ни животным, ни божествам. Быть тем, что ты есть – нечеловеческое усилие, сверх-мужество, героизм титана. Душа молчалива как натруженный мускул, как рвущаяся жила. И она может сообщить о себе лишь последней немотой, проскальзывающей порой в каком-то случайном переживании или фразе. Немотой, похожей на сладостный ожог. И черную дыру от этого ожога.
    
    
     Чтение текстов обычно не даёт нам увидеть другой, более значимый и обширный – кон-Текст нашей жизни. Платон и Аристотель, Кун и Хайдеггер, Достоевский и Кортасар, Кржижановский и Козаржевский, а также ряд прочих – все они скрадывают потихоньку мою жизнь. Мешают написать свою – самому.
     Тексты – это вирусы. Вирус – дурацкая игрушка природы: не живое и не мертвое – всего-то тупая программа, био-код в шприцевидной упаковке. Но стоит попасть в живую ткань и, ввинтившись в клетки, он начнет реализовывать свою бессмысленную программу самовоспроизведения. Так и текст – живет только тем, что поселяется в нас, чтобы репродуцировать себя, реализовать свое послание через нашу жизнь. Тексты питаются нами. Всё в этом мире стремится превратить меня в снедь: и если не тексты, то вирусы, бактерии, сапрофаги – эти крошечные живые запятые, точки и тире, способные решить одним росчерком исход долгой истории, по имени «я».
     Но, как и в природе, в мире текста – нельзя жить, отгородившись от внешнего, не опираясь на чужеродное, не борясь и побеждая. А потому эта зараза оказывается добровольной, эдакой прививкой от оспы. Каждый сам себе Луи Пастер.
     И если вся наша культура – громадное сотканное из текстов пространство, то, что такое сам человек (насколько он, во-первых, сам, и, во-вторых, человек) – как не вредоносная программа, семиотический вирус, источник диффузии смыслов и значений?
    
    
     Пытаясь понять причину моего пребывания здесь, я вдруг обнаруживаю где-то в дальнем углу своей памяти затертое и от частого употребления полузабытое слово. И оно имеет непосредственное отношение к искомым причинам: философия.
     Философия. Какая, чёрт возьми, головокружительная претензия, какая очаровательная амбиция! Сколько нечеловеческой гордыни (это высокомерие ангела или демона, а не смертного), сколько вызова и жажды в этой иссушающей любви к даже неясно чему. И чаще всего даже не любящие – жалкие любители, в крайнем случае – посредственные любовники.
     Но ради чего это титаническое действо? Чтобы убедить себя и других в том, что ты действительно чего-то достоин? Или, быть может, чтобы заморочить голову девице или вьюношу? А может, чтобы получить иные скромные дивиденды от мира?
     Как подозрительно настойчивое отрицание чего-либо, так и не столь же вопросительны упорные попытки доискаться сути бытия? А что если философия – это имя самого удачного бегства от жизни, от ясного взгляда на вещи; привычка вдаваться в абстракции, в общие места, приправленные жаргоном – всё для сохранения важного вида и инфантильных надежд. И какая-нибудь «продуманная жизненная практика» – только последняя уловка тех, кто не желает или не может принимать жизнь.
     Но, какого чёрта я должен её принимать?!
    
     В неясных побуждениях, во внезапных тревогах и непрошеных хотениях ты чувствуешь какой-то зов, ты понимаешь, что именно ТАК дальше жить не стоит. Ты не знаешь еще КАК (и, скорее всего, вряд ли узнаешь), но понимаешь, что не так. И всё «НЕ ТО». Уже нельзя жить только философией, потому что даже на неё не хватает той скудной материи, похожей на исчезающую в руках шагреневую кожу, - материи жизни: желания и наслаждения.
    
    
     Субботний вечер. Повод напиться. Я (всё тот же) меряю шагами уже привычные пространства, но мысли мои далеко. Вопросы без ответов, абстрактные размышления, метафизическая тоска – вот моё пьянство. День за днем – из запоя в запой, разбавляя наркотой классической музыки.
     Жизнь – то, что происходит в окнах общежития, пока ты слоняешься по округе. Ничего примечательного, однако, порой тянет приобщиться…. Причем эта нехватка, которую я мучительно выгуливаю и никак не могу нигде потерять, этот вакуум, который хочется заполнить светом тех окон – кажется явлением совершенно необъяснимым. Я просто не знаю, что на деле не так, что плохо, и вроде даже не имею достаточных причин для тоски. Должно быть, по этому случаю одним из видов нехватки, ощутимых человеческой чувственностью Дзен называет ваби – печаль, которая накатывает на меня из-за «невероятной естественности» вещей.
    
    
     Важно ли слово «ветер», когда речь идет о самом ветре?
     Возможна ли мысль, охватывающая жизнь, в которую она (мысль) уже заранее включена?
     Ответ «Да» на оба эти вопроса – мой символ веры.
     Но всё весьма не просто. Часто бывает так, что попытка ухватить и выразить жизнь мыслью – это, пожалуй, то же, что передавать «Я тебя люблю» азбукой Морзе на расстоянии, когда возможно подойти и прошептать это. Ошибка здесь в неправильном понимании самого процесса (в первом случае – мысли, познания; во втором – речи). Если свести речь к передаче информации – тогда, конечно, не имеет значения – изустные слова или морзянка. Но дело в том, что фраза «Я тебя люблю» - это не сообщение в принципе. В первый раз – это признание, сверх-сообщение, своего рода свершение. Во всякий другой раз – это тоже не сообщение, а формула речевой эротики, прикосновения к другому, в котором нет ничего, кроме самого звучания, произнесения, касания, никаких намеков и смыслов (если только не прочитывать эту фразу как вопрос). Точно так и жизнь – скорее не предмет для мысли, а ее условие: благодатная почва, пригодная для мысли атмосфера или тот извечный другой, к которому обращается мысль, которого подразумевает или жаждет обнаружить за мыслимым предметом.
     И всё же, если лишить слово и мысль значимости, претензии на большее, чем они сами суть, то и жизнь человеческая становится ничуть не отлична от существования лопуха под забором.
    
    
     Даже слово «страдание» не выражает никакого страдания, оно не может ничего сообщить другому, кроме, должно быть, раздражения. И всё же порой слова оказывают ошеломляющее действие.
     Так, отправление обычной СМС-ки оборачивается ужасом…
     Состояние удрученное, подавленное осознанием одиночества. В попытках хоть сколько-нибудь его разбавить я намереваюсь отправить сообщение девушке, по которой скучаю. А в телефоне – автоматический набор, угадывающий слова по буквам (официальное название «интеллектуальный набор текста» - м-да). И вот я пишу «привет», но не успеваю набрать «приве-т», как мне высвечивается «отказ». «!!» Я пытаюсь набрать слово «соскучился», а мне вместо «соску-ч-и-лся» подряд «умри», «тоску»…. Вместо «неуря-дицы» экран выдает «месть», а «зим-о-й» оборачивается «зло-злом». Даже предлог «без», пишется как «ад» и «где».
     Вряд ли стоит смотреть в зеркало, и так ясно, что написано на моем лице бумажно-белого цвета.
    
    
     Чего я ждал? Что получил? – эти мещанские вопросы также не оставляют меня в покое.
     Могу ли я вообще обладать хоть чем-нибудь? Где онтологическое доказательство тому или хотя бы научно верифицируемый факт? Я всё издеваюсь, однако, не без толку.
     ИМЕЮ, хотя из этого и не следует никаких
ergo sum[1].
     Язык мой – бред мой, в который окунаюсь с головой. От А до Я и обратно – всё, что досталось по наследству от Великого и Могучего. Запятые и точки беру взаймы, тире и проч. – сам варганю из чего придется. Такая вот нищета духа. Только блаженства от того ни на йоту.
    
     Тоска невыносимая и в прямом смысле слова немыслимая. Ты один, а кругом тишина, причем это не отсутствие звуков (какой там… «соседские монстры» похоже только и делают, что смеются, гремят посудой и слушают очередной новомодный отстой), а какой-то вакуум общения. Ничто не говорит с тобой, ни один звук не обращен к тебе. Мир словно отвернулся. Даже гудки в обычном телефоне, – какой молчаливый и трагичный диалог, безупречный ответ мира на все твои вопросы, но у меня – сотовый, этот тупой кусок пластмассы, сколь его не прикладывай, не услышишь и шороха.
     Как и всякий вечер, сижу, увлечен письмом. Пишу, пишу, строки несутся в темноту, туда, откуда и приходят, а я – лишь перевалочная станция с едва теплящимся огоньком сознания в мутном стекле лампады в этом бесконечном туннеле подвально-сырого безумия.
    
     Но вот наступает день, и ты снова вынужден выбирать, себя в первую очередь. Мне основательно вдолбили ту мысль, что человек – настолько человек, насколько он сам избрал себя и свою жизнь. Однако только много позже я начал понимать, где именно этот определяющий тебя выбор вершится. Однажды один очень умный человек изрек: «Ты есть то, что ты ешь», а другой менее умный понял это буквально. Впрочем, вопрос питания – духовно оно или не только – это очень значимый вопрос. Порой как раз здесь вершится выбор себя и надолго. Для многих он может оказаться фатальным: в результате трагикомедия известной шутки – «чем удобряли, то и выросло».
     А что до меня, то здесь обратная история – скорее в один вовсе, надо сказать, для меня не прекрасный день я просто окончательно позабуду о вегетативных потребностях своего организма (как сказал однажды Жарри: «папаша Убю умер не от того, что много пил, а от того, что редко ел»). И каждый раз меж мною и едою встают попеременно, а то и вместе: то вдохновение, то скука, то недостаток средств, то нежелание, то время, то пространство.
    
     И снова комната 503гэ, и снова засохшие булки, зацветший, словно пруд, чай, скисшее молоко и извечная яичница. Вероятнее всего я умру здесь от передозировки белка или холестерина. Голодная смерть мне грозит только в самом насущном хлебе – наслаждении. Его архи-нехватает.
    
    
     Слова на зубах как жвачка. И сколько ни выплевывай – всё одно. Ни жизнь, ни фраза не строятся. И склонения не склоняются и роды не родятся. Все лица стали третьими, все времена – прошли.
     Кажется, ничего не происходит. Обстоятельства места всё те же – общажная кровать, улица, универ. И жизнь – всё та же, словно вода в луже по утру, в которую мы входим и не входим дважды (привет, Гераклит!). Но временами взглянешь на слово – и лицезришь: ан нет, изменилось. Всё вроде то, но окончание – иное. Его сменили как головной убор. Переодели форму. Переобули флексии. Но не в рост такая перемена: то ли падеж, то ли падёж…
     Жизнь, жизни, жизни, жизнь, жизнью, жизни... Скудный гардероб: то -ни, то -нью (жизнь-нью? вита нуово? а
bsurdum in adjecto![2]). Всего шесть форм – даже на каждый день не хватит. А даже если и было бы больше, то кому от этого легче?
     Падеж Именительный. Сомнительный и утомительный. Именующий и именуемый. Ускользающий и неминуемый.
     Родительный падеж. А проверяем через смерть, отсутствие: нет кого/чего? Нет Ее = нет ничего.
     Дательный – но разительно некому. Бесценные дары не ценятся, пропадают втуне, оборачиваясь наваждением, проклятым бременем. И вот дательный превращается в предательный.
     Винить, но кого или что? И за что?
     И не творить, не предлагать, не вопрошать, не звать и не выдумывать новых падежей: сострадательного, понимательного, прощательного, любительного…
    
     На полях: Одаривать других – вовсе не прихоть, скорее потребность, наподобие естественных оправлений. Экзистенциально-нравственная гигиена порой требует отдавать что-то другим, даже если у самого весьма огорчительная на сей счет нехватка. Не то что бы я очень любил, когда мне плюют в лицо, однако, я считаю, что, несмотря на все препоны, человеку нужно помогать. Но когда на горизонте появляются совестливые, недароприимные люди, весь мой абстрактный гуманизм улетучивается, и я готов вешать этих «негодяев» на столбах и сучьях. Нет ничего обиднее, чем искренний дар, не принятый тем, кому он просто необходим. Быть может, потому женщины так любят всевозможных моральных уродов, ведь в любви женщина дарит саму себя и даже больше. Они же воспринимают эти дары как нечто само собой разумеющееся, как то, что жизнь им задолжала. А так называемый «хороший человек» своими извечными «а достоин ли, а заслужил ли?» только измучает и себя, и ее.
    
     
     Жить еще нужно уметь, но этому нигде не учат. Хотя давно проходят тренинги под названием «Умение жить: достижение желаемого, управление состояниями, контроль событий». Не смею ставить под сомнение их действенность. Да что кривить – она есть. Однако надо понимать, что к этому один путь: нужно, просто необходимо стать настолько примитивным, чтобы твои желания стали достижимыми, состояния формируемыми, а жизнь управляемой (увы, не тобой…).
     А впрочем, что за «умение жить», как это немодно и несовременно. Берите выше. Пожалуйста: впервые в Н-ске тренинг «Сверхчеловек» от автора книг «Человек-орудие» и «Психодинамика чародейства». Зеленоватая подтирка, размером 9 на 13, без всякого зазрения пообещает вам «технологии предвидения», «активный боевой транс и полную регенерацию», «развитие животного обаяния и магнетизм», «суггестивный взгляд и голосовые режимы». Я сижу в столовой, и осознание того, что в мире существуют люди, верящие в это, поражает меня ничуть не меньше, если б я получил доказательства внеземной жизни. Именно такая, абсолютно чуждая, не укладывающаяся в голове, жизнь повсюду. Я вдруг сам себя чувствую каким-то мимо-планетянином, застрявшем на чужой планете. Я – инородное тело.
     Словом, тут своя жизнь - «без смерти смерть», а ты еще в чужую вникнуть хочешь.
     
     
     И снова блужданья меж громадами столь же всеобъемлющих, сколь и неясных слов: жизнь, язык, душа, человек или мир. Эти коротенькие словечки, будто черные дыры, способны поглотить сколь угодное количество вещей и смыслов, терзаний и переживаний.
     Мир – это бесконечная, огромная пучина событий. Но и душа человека – это чудовищная пропасть, падающая сама в себя. Порой кажешься себе таким тонкостенным и хрупким – по обе стороны бездна – таким эфемерным и натянутым. Как мыльный пузырь, как румяная корочка. Как какая-то безвестная скульптура Пустоты, пронизанная и сдавленная щемящей пустотой снаружи и изнутри.
     БЕЗДНА. Слово, которому весь наш алфавит - как минимум ровесник. Если и вправду в начале было слово, то это именно, то самое слово.
     Комментарий: «Кирилл и Мефодий» (креативное агентство. 9 век) создали такие слова, как «бездна», «мудрость», «сострадание». Впрочем, все эти слова – калька с греческого, или по-современному: плагиат.
     
     
     Начало очередного фрагмента. Снова этот хрупкий рукотворный утес в пучине немой и слепящей белизны чистого листа. А перед ним обрыв, пусть краткий, но всё же столь эмоционально убедительный – как застывшая в оскале пасть. Как преодолеть эту заунывную прерывистость? Могу ли я вообще так же помыслить вчерашнюю мысль, могу ли сохранить настрой прежнего дня в нынешнем? Нет, ночь уносит всё уникальное, оставляет лишь каркас обыденщены. А потому разве могу я писать не отрывками?
     И наблюдая свою абсурдную пунктуацию, я вижу то же самое: невозможность писать ровно и гладко. Откуда это навязчивое тире повсюду? Тире придумал Карамзин и назвал его очень точно – «молчанка». Ибо мысль моя постоянно натыкается на бугры и пропасти, где нельзя разместить слово, и потому остается лишь прыжок, длиной в одну коротенькую тишину.
     А если бы восклицательный знак и поныне (как во времена Ломоносова) называли «удивительным знаком», то он бы оканчивал, пожалуй, каждое второе мое предложение.
     
     Знаки препинания, по-моему, зовутся так отчасти несправедливо, отчасти просто неверно. Они отнюдь не для препон и запинок, но с точностью до наоборот – для ясности и членораздельности. Все эти пункты и пунктуаты призваны обозначить нечто едва уловимое, но, быть может, самое важное в речи – ритмику, мелодику интонации. Если мир и представляется хаотической махиной, то лишь потому, что мы не видим, не чувствуем его ритма. И в мире вещей, и в мире идей правит скромный регент – темпоритм (даже холодная логика – в каком-то смысле мелодика, род гармонии и ритмики идей). Интонация позволяет стать нашей речи живой – и всё благодаря пульсации, взлетам и падениям, паузам. Всякая мысль имеет свой ритм, и в немалой степени значимы именно членящие ее пробелы. Пустота – рождающая смыслы.
    

     Даже у этого сумбурного текста есть свой ритм. Он похож на кардиограмму усиленных сердцебиений субъекта с хронической тахикардией. Если условно помыслить свое повседневное бытие и толки о нем – фатальным падением (в материю? в обусловленность? в иллюзию Майи?), а вопросы и метафизические догадки – неким возвышением над миром дольним, то биение этого текста выглядит просто: от легких перепадов ко всё более резким переходам, доходя до кульминации и вновь успокаиваясь к финалу.
    
    
     Но если я вдруг заговорил о ритмах, пульсах и гармониях, то не слишком ли удалился от темы? Ведь формально здесь мы вступаем в иную сферу, где царствует число и пропорция. Однако разве это не есть тоже жизнь? Разве числа – не род языка, на котором мы пытаемся заговорить с природой? И разве наши мысли и чувства не сродни невообразимым трансформациям пространств и форм какой-нибудь совершенно абстрактной римановской геометрии?
    
     Жизнь уникальна. Особенно в накале драматического идиотизма: он любит ее, она – другую, другая – третьего, третий – четвертого…. И ты волею судеб оказываешься то первым, то четвертым, то черт знает каким по счету и замыкающим по положению. Так возникает любовная геометрия. Параллели и плоскости, окружности и изгибы, фигуры и формы, поверхности и сечения, углы наклона и падения, среди них безответно пылающей точкой – Я.
    
    
     Но сколько уже можно делать ударение на эту последнюю буковку? Я?
     Да кто же я такой, чёрт побери?!
     Не дурень, но бездумен, не дурен, но бездамен, не демон, но бездомен, и странен и бездарен.
     Кто дал мне право рассуждать об этом? Сижу с умным видом, дрессирую слова, запутавшаяся и изолгавшаяся конечная буква алфавита. И разве слова не для того, чтобы прояснить хоть что-то? «Слово – не предмет, но вспышка, при свете которой его замечаешь». Но что делать, когда речи, как пороша в глаза, когда плетение словес наводит столько туману, что и сам себя не найдешь?
     И зря бумага не краснеет, она тем лишь вводит нас в заблуждение. В котором мы ходим, потрясая глаголом – и отнюдь не как светилом. Скорее, дубиной. Щелкопер с шестопером, писака с писькой, бумагомаратель с марамойкой. Короче, борзый – писец!
    
    
     И до сих пор ни слова без этого нервного тремора: не то смешки, не то тревога; без этой всепроглядной, как рентген, иронии. Ирония – замечательная манера демонстрировать всем свою надломленность и уязвленность, за которыми будут искать нечто, не обращая внимания на истину поверхности. Однако правду без маски не признать. А потому ее всегда необходимо переврать.
     И как ни крути, всё выше изложенное – тоже ЛИШЬ литература.
Fiction (фикция, выдумка). И я – не я, а только ЛИШЬ лирический герой, выворачивающий неизвестно перед кем свою выдуманную душу…
    
     И втуне глядится в зерцало оный: ерой нервический – чел неприкольный с беспонтовыми головняками. Погоня за непонятным старославянизмом (за которым из них: жизнь, истина, ответ, время, грядущее?) – прожект откровенно фиасковый, и не помогут ни архаизмы, ни неологизмы. Не справятся силлогизмы. Не умудрят фразеологизмы. И не избавиться от этого параллелизма. Паралогизма. Пароксизма. Словом, идефикс (варваризм!).
    
    
     Написание текста – род серийного убийства, геноцид мыслей и переживаний, головокружительный потлач слов. В детективе почти любого текста виднеется один и тот же сюжет со списком безвинно канувших, на месте которых возникают самозванцы. Сперва события жизни и сокровенные мысли автора отдают бытие персонажам, сами при этом в лучшем случае становясь безжизненными испитыми прототипами. Затем эта персонажная жизнь легко может быть прервана волей автора. Но даже самые миролюбивые истории имеют конец, а с ним оканчивается жизнь персонажей. В то же время и я сам куда-то растворяюсь, а этот выкристаллизовывающийся автор – вовсе не я, а наглец, присвоивший и изолгавший мои мысли.
     И труд писателя, когда идеи наползают языками пламени, сродни работе кочегара: охапками кидающего буквы и слова лишь только б подержать ту искру, не дать ей ускользнуть во тьму.
     А главное – чего ради? Сие неведомо ему.
    

     Нотабене: Обращаться к словам, каждый раз памятуя их бессилье что-то до конца высказать, передать другим, изжить вовне – это род драмы, которую, тем не менее, мне не хочется венчать высокопарным эпитетом. Слова слишком мало значат в жизни, они ничтожны перед настоящими поступками, я это понимаю… и всё же именно они порой единственное средство держаться, оставаться упорным и не сломленным до конца. Должно быть, это нечто вроде писательского даосизма – если уступчивое побеждает твердое, а слабое – могучее, то нет ничего сильнее, чем эфемерный туман слов.
    
    
     Можно любить литературу и философию, а можно любить жизнь и женщин. Но часто получается, что мы, гоняясь за вторыми, создаем первые. Или первые начинаем любить, словно вторые. Ерунда это, конечно. Ничем не оправданное обобщение. Само собой эта идиосинкразия не учитывает, что настоящая любовь – всегда к жизни, а она – женщина. А прочее – перенос, метафора, сублимация и прочая галиматья. Но, несмотря на это, у философии и литературы есть своё преимущество – такая любовь дольше…
    
    
     Инвалидные узоры на обоях моей комнаты будущие археологи, должно быть, определят как загадочную клинопись исчезнувшей цивилизации. Так нечто, не прочтенное в себе самом, навсегда останется тайной. И на эти иероглифы в моей душе не сыскать страстного криптографа. Но как говорится: не вырвать сей страницы из книги жизни. Я прекращаю писать, молчание, а может просто холод колюче взбирается по щиколотке. И лишь одинокий ветер Бога судорожно кашляет хлопающей форточкой…
    

     ноябрь 2006 (редакция: август 2007)

    


[1]  (с лат.) «следовательно существую».

[2]  (с лат.) «противоречие в определении».

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.