Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 42 (ноябрь 2007)» Для умных» Соседи (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Соседи (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Кудряшов Иван 

                                  СОСЕДИ
     

    
А начну я, пожалуй, с такого наблюдения – в повседневной жизни никакая речь (нарратив) о соседях не может избежать какой-то вынужденной чрезмерности и смысловой экспрессии. Уж если мы или кто другой (в т.ч. реклама, СМИ и т.п.) заговариваем о соседях, то это непременно либо монстры какие-то, враги, негодяи и извращенцы, либо напротив – добрейшие в мире люди, в коих души не чаем. И никого никогда этим не удивить.
     Эта чрезмерность, конечно, происходит от самой фигуры Соседа. Ведь соседи –почти что родственники, в том смысле, что это самые ужасные (или самые лучшие) люди в нашей жизни, потому как во-первых, случайные (нами не выбираемые), а во-вторых, слишком «близкие» (т.е. мы вынуждены как-то с ними общаться). Хочется сделать одно уточнение – само собой есть ситуации когда мы можем выбирать соседей, однако что это меняет? Ведь если я выбираю из неизвестных, то все равно – сосед будет случайным; если же выбираю в соседи знакомого или друга, то он – в первую очередь друг, ставший соседом (надо сказать, что, став соседом, друг может вдруг оказаться Соседом-«монстром»).
     Актуальность этой темы связана не только с внешними обстоятельствами, но также и с экзистенциальной ситуацией субъекта. Индивидуальное существование, особенно если оно как-то осознается и понимается – это всегда одиночество; соседи напротив – чаще всего уже некоторое навязчивое «общество»,
Das Mann. К примеру, мой личный опыт проживания в густонаселенной квартире, а затем в студенческом общежитии порой представляется мне как постоянная борьба за возможность сосредоточиться, заняться тем, чем хочется, не распыляясь на посторонние звуки, слова, дела. Присутствие других – почти всегда явно сбивающий фактор, хотя бы потому, что включаются модели отношения, которые попросту будут мешать, если человек настроен на рефлексию, самопознание и т.д. Поэтому некоторые ситуации – такие как тоска, творчество, размышление – порой настоятельно требуют одиночества, что обычно противоречит условиям городского проживания (учитывая что большинство горожан живут в многоквартирных домах, коммуналках и общежитиях). Характеризуя еще прошлый век как «урбанистический век экзистенциального одиночества и взаимонепонимания», Сигизмунд Кржижановский писал: «И если люди срастаются в социос, то лишь затем чтобы ценой упорного труда купить у друг друга возможность быть друг без друга; они ценою творчества, работы, воровства – монету к монете, чтобы купить себе стены…». Это написано еще в 20е годы, а через десяток лет Сартр предложит свой известный образ Ада – гостиницы, куда навечно селят со случайными соседями, который увенчает звучной фразой: «Ад – это другие».
     В самом деле, более подробно и конкретно рассмотрев взаимоотношения с соседями (разного рода близости), можно точно сказать, что Соседи – это все вариации «другого» в нашей жизни.
     Попробую дать некоторую более развернутую классификацию (я буду частично опираться на разделение большого и малого другого у Лакана).
     Сосед как (Большой) Другой. Букварный (сегодня, правда, не частый) пример – бабуси на лавке, осуществляющие моральный контроль с системой возмездий и поощрений, нагоняющие на своих соседей если не страх, то неизбывное чувство вины. Сюда же можно отнести: соседа-соглядатая (свидетеля), соседа-перверса (чаще всего эксгибициониста или вуаериста), соседа-противника (скандалиста). Характерной чертой такого соседа является то, что он выступает не только как частное лицо, но и как некая инстанция, в основе которой диалектика запрета и наслаждения. Основная проблема здесь – чего хочет этот Другой (от меня)? Его желания (будь то моральные предписания, извращенные желания, стороннее наблюдение, или качание прав) – непонятны по смыслу и непостижимы в своем упорстве и нацеленности на меня. Говоря еще проще: такой сосед всегда каким-то образом получает через меня удовольствие (запрещая его мне, делая меня свидетелем своего, просто наблюдая или как-то вовлекая меня), чем непременно фрустрирует, сводя меня до пассивного объекта. Логично, что именно такой сосед в повседневной речи становится сволочью, монстром, извращенцем и еще много кем. Но справедливости ради стоит отметить, что именно этот тип отношений наиболее стабилен, в т.ч. и в плане получения прибавочного удовольствия (как например, становится в кайф ради разрядки пособачиться с соседями). Иными словами, именно наличие неправоты, несправедливости (в моих глазах) в поведении соседа – как например, насильственное вмешательство и т.п. делает эти отношения выносимыми для меня, а точнее, для моего нарциссизма. Разве способны мы принять как истину справедливость в отношении нас «придирок» (и пр. поступков) такого соседа? Ведь отсюда логично вытекает своего рода «объективность» наших недостатков (причем, именно вытесняемых из идеального образа Я).
     Сосед как (малый) другой. Например, сосед – приятель, одногодок с похожими взглядами и интересами, возможно даже образец для подражания в чем-то, либо соседка – подружка на ночь. В общем, этот как раз тот сосед, с которым полное взаимопонимание (точнее, иллюзия понимания) – к которому без проблем и чаю попить, и одолжиться, и детей для присмотра оставить.
     Специфическим случаем такого соседа является и следующий тип: сосед как единственный (возвышенный) другой (еще один типичный случай – молодая соседка как предмет влюбленности или какой-нибудь загадочный готичный юноша).
     Характерной чертой такого соседа можно назвать его явную соотнесенность со мной – у нас есть нечто общее (на чем и строится общение и иллюзия понимания). И заметьте, это общее касается чего-то глубоко личного, интимного во мне, а не поверхностных социальных ролей и функций (т.е. отношение строится лишь тогда, когда некая черта в другом очень важна мне – он влюблен, он дорожит свободой, он одержимый коллекционер, он фанат ЦСКА, он любовно привязан к своей шинели или охотничьему ружью, и т.д.). Основной проблемой здесь можно обозначить – отношения воображаемые, т.е. как другой соотносится со мной? Лучше он или хуже, и как в связи с этим я должен к нему относиться? Само это отношение, так или иначе, определено нарциссической дилеммой агрессии-притяжения к образу другого (соотносимого либо с идеал-Я, либо с фантазмом другого, как идеального сексуального партнера). Заранее скажем, что нередко такой тип отношений недолговечен (особенно при частом контакте), т.к. он все же требует определенной дистанции (для наблюдения и сравнивания).
     Нетрудно заметить, что первый тип связи разыгрывается в сфере Символического, а второй – в Воображаемом. Для полной картины следует развернуть то, как фигура соседа может присутствовать в измерении Реального. Оговоримся сразу – такой Реальный сосед, воспринимается не как другой субъект, но как Вещь - непостижимая и неартикулируемая.
     Сосед как «Чужой» (или даже точнее «чужое»). Одним из примеров такого соседа может быть сосед-алкоголик или наркоман (естественно, для человека, который сам не употребляет, иначе это скорее отношения воображаемые), который как-то рядом сосуществует (причем, часто именно как вещь - лежащий в подъезде), абсолютно непонятный и травматичный в своем бытии, в своем чрезмерном наслаждении. Подобный эффект также иногда провоцируют люди с отклонениями – инвалиды, шизофреники и др.
     На мой взгляд подобное явление – возникновение соседа как «чужого» возможно лишь когда потерпели крах попытки установления символической и воображаемой связи (т.е. сосед сперва никак не ответил, не прореагировал, затем сам человек не нашел в себе ничего общего, соотносимого с этим соседом). Человеческая реальность в ее психическом представлении очень тесно связана со словом и образом и потому появление «безответного» субъекта («чужого») в поле нашего восприятия травматично уже потому что разрушает эту реальность, вносит чувство потери границ. Впрочем, это очень редкий случай, ведь если вспомнить наше отношение к подобным людям (опустившимся, инвалидам, больным), то чаще мы склонны на себя брать роль (большого) Другого – осуждать, жалеть, наблюдать, использовать.
     Слегка упростив эту картину можно сказать, что первый сосед существует для нас как симптом, второй – как фантазм, а третий – как травма. Отсюда можно сделать вывод о нормальной динамике отношений с соседями (нормальной в том смысле, что обратный ход будет либо перверсивным, либо психотическим, либо невротическим). Будучи изначально фантазматической (т.е. воображаемой) или травматичной, рано или поздно, связь становится символической. Причем, это не обязательно болезненный или неприятный симптом, к примеру – это может быть так называемый симптом-партнер (т.е. то, что гарантирует человеку хоть какое-то удовольствие), воплощенный в какой-нибудь скромной и милой соседке-разведенке.
     Но на время оставим нашу классификацию и зададимся вопросом – если сосед всегда был тем «другим, что слишком близко», то все же в чем проблема этой близости и есть ли тут специфика современной ситуации?
     Проблема другого, если он вблизи должно быть в том, что вынужденная частота контактов оказывает высокое давление на символические рамки, через которые мы общаемся, одновременно повышая шансы встречи с Реальным другим.
     Но чем так плох Реальный другой? Да собственно тем, что, как справедливо пишет Жижек, «контакт с Реальным Другим в своей основе хрупок, всякий такой контакт крайне сомнителен и нестоек, подлинная связь с Другим может в любой момент превратиться в насильственное вторжение в интимное пространство Другого...». Иными словами, вне символических конструкций что нам позволит определить (что буквально значит ограничить) где начинается насилие – мое над другим, или его надо мной?
     Однако вернемся к повседневным «рассказам» о соседях – по большому счету, воплощенные в них агрессия, резкие оценки и возмущение говорят скорее не о соседях, а о нас самих. Почему собственно эти «истории» никогда не подаются в нейтральном (незаинтересованном) ключе? Нетрудно установить, что общим модусом, завуалированным или явленным открыто, в таких речах выступает некая «вовлеченность» - мы всегда как-то лично этим зацеплены, мы всегда уже определены в своих высказываниях позитивно или негативно. Мне это сильно напоминает перенос в психоанализе: мы либо любим, понимаем, способствуем аналитику (как в положительном трансфере), либо испытываем недоверие, раздражение, обиду, наносим ему воображаемые раны (в отрицательном трансфере). В отношении с соседями важно и то, что изначальным отношением здесь всегда является негативное – недоверие, нетерпимость к другому (никто не станет априори любить еще неизвестного случайного человека, впрочем, это не повод считать негативную реакцию на любого незнакомца естественной).
     Мне хочется уточнить важный момент: нетерпимость к другим – это не чисто внутренняя проблема, т.е. не просто проекция нашей нетерпимости к себе, к чему-то вытесненному в нас. Проблема выглядит сложнее – я не только не могу встретиться лицом к лицу со своей травмой, но также я испытываю беспокойство от реально существующих других людей, которые получают интенсивное удовольствие и страдания (тогда как я лишен этого). И в отличие от внутренней травмы, эти тревожащие и пленяющие нас события – действительно происходят и вытеснить совсем их невозможно. Наша нетерпимость – это неспособность принять, что другой может испытывать наслаждение и вытекающее отсюда желание, так или иначе, его ограничить, кастрировать.
     Анализируя современное западное общество, все тот же Жижек делает весьма радикальные выводы. Я позволю себе большую выдержку из его книги «13 опытов о Ленине»: «Наша повседневная жизнь в эпоху позднего капитализма связана с беспрецедентным отрицанием жизненного опыта других: Мы старательно обходим бездомного, сидящего перед входом, наслаждаемся обедом, когда голодают дети, спокойно спим ночью, когда страданий не становится меньше, — атомизированная повседневность требует от нас систематического отказа от близости с другими, от нашей связи с ними (на языке господствующей культуры наша экономика состоит из индивидов, уважающих индивидуальность друг друга). За карикатурой чуткого либерала стоит истина политики: как ты чувствуешь, так ты и поступаешь. Мы здесь имеем дело не с индивидуальной психологией, а с капиталистической субъективностью как формой абстракции, вписанной в сами узы «объективных» социальных отношений и ими определяемой».
    
Само собой за это мы все платим высокую цену – «сама сфера частной жизни «овеществляется», превращается в область калькулируемых удовольствий».
     Получается несколько парадоксальное положение – сегодня сосед, как близкий другой, отделен от нас дистанцией (точно также как и для него – я, будучи его соседом, отделен стеной социальных отношений), он лишь номинально близок и крайне виртуализован, представлен абстрактно. Но именно эта вынужденная дистанция, вписанная в наши отношения, и порождает напряженность – желание преодолеть ее (вторжение в частную жизнь других – подглядывание, подслушивание и т.д.) или напротив страх ее утерять (невротический страх обывателя перед любого рода вторжением на его частную территорию). Все дело должно быть в том, что во-первых, конечно, сама преграда, запрет провоцируют желание (здесь речь не о любопытстве, а о природе желания – как желания другого), а во-вторых, виртуальное представление о соседях выносит подобного рода поведение за рамки этики. Второй момент следует пояснить: запрет оказывается недейственным, т.к. в соседях мы видим (и также: они в нас) не реальных людей, а скорее некие объекты – подобно персонажам реалити-шоу (обилие эксгибиционистски-исповедальных ток-шоу, он-лайн реалити-шоу, веб-камеры и т.п. – все разрушает чувство границы, дистанции по отношению к личной жизни других).
     Выходит чисто диалектическая проблема: фигура соседа, как другого, едва ли не с необходимостью фрустрирует меня (потому как запрещает мне удовольствие, но сам получает его), но в то же время этот другой нам необходим – как гарант того, что удовольствие все же есть (и мы можем за него соперничать, подглядывать и т.д.). Иными словами, у нас у каждого свой фантазм соседа – ближнего другого: чтобы гарантировать и мне минимум удовольствия в этой жизни, он должен делать это, и не должен давать мне то. Таким образом, мы всегда имеем «справедливый» счет к соседу – будучи реальным человеком, он не может полностью идеально вписываться в нашу схему, поэтому нарушает меру в одной из своих «ипостасей». Впрочем, то же самое делаем и мы по отношению к тем, для кого мы соседи – однако напрямую осознать того не можем (ибо связь не симметричная, а всегда лишь в одну сторону).
     Но разве изначальный смысл соседа не в том, что это сосуществующий с тобою реальный живой человек? И быть может, тогда гораздо более истинным способом выстраивания своих отношений было бы такое, что за основу берет не искусственно выдуманного отдельного нарциссического индивида, а само это со-существование в_месте.
    
    

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.