Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 45 (февраль 2008)» Поэзия» Парад-алле (подборка стихов)

Парад-алле (подборка стихов)

Ягудин Расуль 

                            *     *     *

Вот пора подниматься по свету, как прежде,
оскользаясь ногтями по небу из льда.
Вот опять ты всё в этой же белой одежде
говоришь: «Это лёд, он всего лишь вода».

Наклонён небосклон от дороги всё выше.
Сколько ж дальше крестами идти и идти?
Я назад улыбнулся тебе и Ирише,
поперечные балки сгибая с пути.

Вот и всход на пространство, как небо широкий.
У него, как у бритвы, сверкают края.
И, порезав ладони на северном боке,
я ушёл от тебя, дорогая моя.

Мне так холодно здесь без тебя на уклоне
небосклона,
я всё оскользаюсь на нём,
и как свет на твоём раскрывавшемся лоне,
это солнце,
мохнатое, где окаём.

Ну, прощай!
И я вниз из огня, как припадка,
не смотрю в эту Вегу под ноги в тепло.
Ну, зачем ты была на закате так сладка,
где по синему снегу мело и мело?

И уже показался боками Юпитер.
Шаг по ветру, и снова – всё-всё впереди.
Я иду
и твой белый мохнатенький свитер
согреваю руками в серёдке груди.




                       *     *     *

Как стара на уклоне к нам остановка.
Здесь всё так же все эти полсотни лет.
Ну, давай, улыбайся мне, прошмандовка,
окунаясь руками в мороз и свет.

Что ж ты скалишься вверх, выходя с погоста?
Это я, я вернулся наперекор.
Ты такая – всё та же, большого роста,
где с угла начинается старый двор.

Стены никнут карнизами на скамейки.
В гаражах поворачивается мороз.
В этой той же одежде из телогрейки
ты мне всё улыбаешься на износ.

И всё вьёшься метелями, где проулки
и где те же стоячие холода,
и смотав полстолетья с гитарной втулки,
на беду оборачиваешься сюда.

А твой след обнимают огнём сугробы.
И деревья качаются впереди…
Ты по этому снегу высокой пробы
прошмандовка, уж больше не уходи.




                  *     *     *

Мороз навстречу лунным светом.
Дождитесь кто-нибудь меня.
Здесь всё не так, как было летом,
и здесь всё та же кромка дня.

Ну что ж вы? Кто-нибудь? Ну?
Что ли
вы не дождались?
Это так.
И только слева в лунном поле
горит надломленный стоп-знак.

Мне повернулся под колёса,
как чёрный холод, тёплый снег.
Истлела дымом папироса.
И я почти не человек.

Упруги тени за кюветом.
Ночь опадает на стекло.
Здесь всё не так, как было летом,
и мне почти не повезло.

Но ты всё ждёшь и ждёшь в прихожей,
ломая пальцы у окна.
И я всё ближе,
краснокожий,
тобою вырванный из сна.





                  *     *     *

Никто не знал, куда мы ходим вместе,
когда так ломки липы на ветру.
Нам никого,
где столбик с цифрой «двести»
не надо на кювете поутру.

Скрипит закат колёсами и кровью.
Всё душней при открытии луны.
Ну,
обойдя сугроб по изголовью,
давай опять останемся лишь мы.

Вот только что на фоне тракта к югу
ты обнажилась, дымна и бела.
Ты поправляешь стринги, как подпругу,
и как всегда всё время весела.

И – никого!
Не надо нам их.
Тише,
когда мы ближе, ближе, обнажась,
и по сугробу,
как по белой крыше,
уже восходим в небо или в грязь.

Вот по колено в белом на кювете,
под переход в седьмую широту
я льдинки слов,
замёрзших при ответе,
тебе роняю инеем ко рту,

И наклонясь на выходе под ельник,
где лапы звёзд касаются тебя,
вот-вот покину этот понедельник,
тебе губами руки теребя.

А в чёрном фоне,
там, где выше, выше
и неподвижней холод и хвоя,
ты, как лекалом, белым телом пишешь:
«Ну, вот, прости, о, Господи, и я».
 



            *     *     *
Покинута ночь за ночью
в окошке, как в пустыре,
целуя под кость височью,
оставь мне хоть ноту «ре».

Темнеет сегодня раньше.
И нет никого из нас.
А ну-ка ещё подальше
и снова, быть может, в пляс.

Рассветы бугрятся чёрным.
Так шатко –
как на воде.
Так хочется быть покорным
в заснеженной борозде.

Но ветер,
сплетаясь в вьюгу,
всё ближе и ближе.
Вот
и я, зарыдав с испугу,
согнулся наоборот.

А ночь впереди всё та же.
Скамейки и красный тис.
Ты в чёрном, как в чёрной саже,
пожалуйста, оглянись.

И там, среди льдов-ступеней,
где, как и всегда, лишь ты,
я в ветер, привстав с коленей,
вминал и вминал цветы.

И падают по дороге
последние звёзды вниз…
Ты только смотри под ноги.
Ты только не оглянись.




             *     *     *
В погоде,
мокрой, как для гриппа,
в плаще дождя, как в неглиже,
мы, обходя Фиата Типо,
почти еблись на вираже.

Плескалось с запада закатом.
Качалось елями в пурге.
Ну, запевай, когда накатом
мы поскользнулись на дуге.

Ты прислоняешься грудями
к неотрезвлённому рулю.
Зачем мы с этими блядями
всю ночь лабали «Ой-лю-лю»?

Но ты молчишь на пируэте
и крутишь правой полный газ.
И никого на минарете,
где никогда не вспомнят нас.

Давай по низу к Зестафоне –
там гололёд и мы одни.
На отрицательном уклоне
ты никого не прокляни.

И вот – закончена дорога,
где начинаются пути.
Мы остановимся у стога,
где ни проехать, ни пройти

Руль обвисает в незабудку.
Как шапка снег на голове.
Ты задираешь кверху юбку
переминаясь на траве.

Но уж рассвет,
он ближе, ближе.
А путь, о, Господи, так длинн?
Ты в кровь ломаешь пассатижи,
с плеча ваяя: «На Берлин!»

И снова то же на дороге
в дожде, как в саване, меж звёзд,
я глажу кверху эти ноги,
и никого, где наш погост.

И ты, смеясь,
 как в обгорелом
бездонном небе с видом льда,
всё жмёшься, жмёшься снизу телом,
уже бросая навсегда.


                            *     *     *
Пионерским флажком расплескавшийся шест.
По отбою звено потерялось на марше.
Не из этих ли мы не вернувшихся мест,
где, кружа, стаи туч не становятся старше?

У бассейна на дне переколоты плиты.
Звеньевые, равнение на пустоту!
Вот последние слёзы с ладошек допиты
на последней версте, завершавшей версту.

Глыбы неба стоят, неподвижные, те же.
Пахнет поле травой, как туманом в воде.
И на чёрном плацу, как на белом манеже,
я тобой приглашён на седьмой па-де-де.

Это август уже.
Тают звёзды на сжатой,
ощетиненной, голой, забытой стерне,
и кончаются вальсы по такту вожатой,
на залитой туманом другой стороне.

Больше не было нас.
Только сыпались пухом,
словно снегом, деревья
вон там в темноте.
И тридцатого в ночь,
в пол-шестого,
по слухам,
зацветала луна на забытом шесте.

А мы вальсом, как галсом, всё ходим над лужей.
И всё ждут нас за окнами…
там, впереди.
И тебе всё такой же – такой неуклюжей
я шепчу, похороненный: «Не уходи».




                       *     *     *

Под морозы с утра запевают птицы.
Никого, как и прежде, всё время здесь.
Ты с утра на углу, не успев родиться,
из-под чёрного неба сказала: «Лезь!»

Очень скользкий в руке этот луч каната.
Слёзы сыпятся окнами через дно.
Здесь давно позабывшаяся токката.
Здесь всё  так же всё то же не суждено.

Подержите пространство с другого боку.
Эй, вы, ангелы, что ж вы так далеки?
Я тебя, обнажённу и волооку,
выпускаю над крышами из руки.

А заря всё горит, развихрясь в муссоне.
Под антенной уж птицы так близко к нам.
И в рассвете, как в алом, как небо, лоне,
ты обратно сказала: «Парам-пам-пам».

А с боков звездопадами вверх метели
И гудят колокольнями поезда.
И на небе, как в чёрной, как ночь, постели,
ты пожала плечами, сказав: «Ах, да».


                            *     *     *
         
Там была свобода и жили другие люди.
              
Ф.М. Достоевский. «Преступление и наказание»

Под новый год всё также глухо,
как напоследок в темноте.
Мороз тяжелейшего духа.
И на столбе, как на кресте,

всё та же ночь опять распята,
дымится форточка дырой,
и пахнет кровью эта мята
почти полуночной порой.

Беззвучны белые шутихи.
Молчат подъезды на снегу.
Мы, как всегда, всё так же тихи
на недоступном берегу.

И всё поют за поворотом,
где расплескалось конфетти
там, где всё время пахнет потом
и где всё время не пройти.

Оркестры падают под ноги.
Маэстро снова глух и пьян.
Мы в тёмном поле, как в остроге.
И надрывается баян

в непроходимом переходе
под мостовой в осколках льда,
где ночь и песня о восходе,
не возвращавшемся сюда.




                            *     *     *

Всё дальше всё, что было здесь
заметено под проводами.
Я приходил примерно в шесть
к почти своей Прекрасной Даме.

Открылась спереди вода.
Она блескуча под метелью.
Зачем мне, Господи, сюда,
не поспевая к новоселью?

В следах сгущается зима,
и я так пьян и осторожен.
Ну, расступитесь же, дома,
где путь всё так же невозможен.

И вот открыто впереди
и никого у стен и моря…
Беду, о, Боже, отведи
и охрани меня от горя.




                   *     *     *

На мостовых всё гулко и тревожно.
Как длинен путь туда у фонарей.
Вот заметёт – и сразу станет можно
на навсегда покинутый хайвей.

Уж треснул день обломками заката
и навалилось чёрным, как огнём.
А ну – по курсу синего пассата
по мостовым, как ветер, изойдём.

Слипаются ресницами дороги.
Всё тяжелей от холода с боков.
Я поджимаю смёрзшиеся ноги,
давя на газ без всяких дураков.

А ветер ближе –
как объятье, душный.
И солнце на заснеженном краю.
И он всё там –
всё тот же непослушный,
кого сейчас, как ноту, напою.




              *     *     *

Парад-алле –
вот напоследок
мы входим в свет по срезу рамп.
Твой поцелуй всё так же едок.
И здесь всё так же возле ламп.

Вот я узнал тебя у входа
всё ту же, как когда-то.
Эй!
Вы, из двухтысячного года,
глядите, что ли, веселей.

Твоя рука осталось хрупкой.
И не сказать, что ты мертва.
И так же шёлково под юбкой.
И те, о, Господи!, слова.

И вот –
 тебя коснувшись телом,
я просыпаюсь на золе.
И долго счастлив этим белым
забытым сном «Парад-алле».

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.