Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 46 (март 2008)» Критика и рецензии» Der Morder, das Monster, die Moral (о фильме Ф.Ланга "М")

Der Morder, das Monster, die Moral (о фильме Ф.Ланга "М")

Корнев Вячеслав 

        DER MÖRDER, DAS MONSTER, DIE MORAL
                                           (о фильме Ф.Ланга "М")

Чем больше смотришь современные кинофильмы, тем больше любишь старые (в понятиях продавцов DVD - "древние", "античные")  картины - К.Дреера, Ф.Ланга, Р.Вине, Ф.В.Мурнау, С.Эйзенштейна, Д.Вертова... Как-то так получилось, что в последнее время особенно налегаю на произведения Фрица Ланга. Запоем посмотрел трилогию о докторе Мабузе, еще раньше - "Усталую смерть", "Нибелунгов", теперь, наконец и долгожданный первый звуковой фильм Ланга "М" ("Убийца"/"Город ищет убийцу"). 

Удачно получилось, что незадолго до того, читал "Ненормальных" Мишеля Фуко, где анализируется, помимо прочего, знаковая для жанра и для целой эпохи фигура морального монстра. Картина Ланга тоже о монструозном детоубийце, в поисках которого свои усилия объединили сыщики, полиция, мафия, нищие, отцы города, да собственно почти все четырехмилионное население Берлина. 

Изюминка "М" в том, что он строится не на фирменной для Ланга онтологической неопределенности (когда с помощью "экспрессионистских приемов" мы теряем четкое представление о том, происходит ли действие наяву, во сне, или в фантазии героев), а на амбивалентности какого-то этического толка. Мне это напомнило двусмысленность брехтовской драматургии и морально-метафизические провокации Триера в "Догвилле" и "Мандерлее". Подобным образом и в "М" формальное торжество закона и можно сказать даже - справедливости кажется не решением задачи, а ее проблематизацией. Убийца в феноменальном исполнении (кстати, дебютном) Питера Лорра не вызывает ни малейшей симпатии, но нигде не превращается в типажный образ, в символическую мишень для стрел Высшей справедливости. Чем быстрее сужается круг, в котором добропорядочные граждане и криминальные элементы вылавливают маньяка, тем скорее это напоминает круг герменевтический, сизифов труд понимания. 

Совершенно крамольным и сейчас кажется монтажный рефрен фильма, где постоянно рифмуются богатые и бедные, мафия и городская аристократия. В одной из центральных сцен фильма - в подготовке эффективного и рационального плана поимки детоубийцы - штаб полицейской операции встык монтируется с воровской "малиной". Получается, что префект полиции начинает фразу, а продолжает ее криминальный авторитет. И эти параллели Лангом проводятся так акцентированно и часто, что напоминают своеобразную авторскую диктовку, учительское подчеркивание красным карандашом. 

Изображенные в лучшем случае иронично полицейские и воры стоят друг друга, и даже сообразительный и хваткий комиссар Ломани показывается в одной из последних сцен столь нелестным для него ракурсом (камера берет его сидящую фигуру снизу, отчего комиссар превращается сразу в уродливого и самодовольного борова), что сомнений в том, что в этом фильме нет настоящих героев не остается. А если нет героев, нет и антигероев. Потому в сцене пародийного воровского правосудия, обещающего обернуться просто грубой расправой, маньяк-детоубийца Беккерт уже не может вызывать одно лишь отвращение. Его признание и вместе с тем обвинение своим судьям и палачам кажется настоящим моментом истины:

"Что вы об этом знаете? О чем вы говорите? Да кто вы вообще такие? Кто вы? Преступники? Возможно вы гордитесь тем, что можете вскрывать сейфы или тем, что умеете жульничать в карточных играх. Вы могли бы стать честными людьми, если бы у вас была возможность. Если бы вы нашли работу, если бы вы не были такими ленивыми свиньями. Но я... Могу ли я? Могу ли я что-нибудь поделать? Но мое проклятье... Огонь! Этот голос! Это мучение! (...) Всегда я вынужден скитаться по улицам, и я чувствую, что кто-то преследует меня. Это я! Это моя тень! Она тихо передвигается, и я слышу ее. Да, такое впечатление, что я охочусь на самого себя! И я хочу бежать от самого себя! Но я не могу! Я не могу освободиться! Я должен, должен убегать, и постоянно бежать от самого себя! (...) Я убегаю, а вместе со мной бегут призраки, матери и дети. Они не уйдут, они всегда будут рядом со мной. Всегда, всегда, всегда! Кроме того момента, когда я это делаю... Потом я сразу все забываю. Потом я стою перед плакатом и читаю о том, что я сделал. И читаю, читаю... Но что я сделал? Я ничего не помню. Но кто мне поверит? Кто знает, что творится внутри меня? Когда что-то кричит и плачет во мне в момент убийства. Я не хочу. Но я должен, должен! А затем появляется этот голос! Я не могу его слышать! Помогите! Я не могу, я не могу!"
 
Парадокс в том (и на это обращает внимание воровской "адвокат"), что эта речь является не только признанием, но и оправданием убийцы. Обвинительные речи, а точнее просто реплики в его адрес раздаются от людей (кстати, "председатель" этого судилища сам подозревается в трех убийствах), превративших преступление в профессию, тогда как детоубийца действует по призванию. Его чудовищные, конечно же, преступления - следствие некой мантики, исступления, транса, о чем он совершенно искренне говорит. У него даже нет мотива для убийства, и очень хорошо, что Ланг не дает ни малейшей почвы для вульгарно психоаналитических объяснений (тривиальный в таких случаях сексуальный подтекст в преступлениях никак не проявлен). Несколько кощунствуя можно сказать, что персонаж Питера Лорра совершает поэтического характера преступления (отвлеченные, непрагматические, непрозаические, нерациональные), в то время как его инквизиторы занимаются почти тем же с трезвым расчетом и холодной головой. 

Именно эта вопиющая иррациональность преступленний детоубийцы превращает его в "морального монстра", в абсолютно асоциального субъекта. Но скрытая ирония современных правовых норм состоит, по мысли Мишеля Фуко в том, что нерациональность преступного действия и отсутствие мотива полностью выводят его субъекта за пределы юридического поля. Проще говоря, в правовой парадигме XIX-XX веков преступником может считаться не всякий, совершивший преступление человек, но достаточно рациональный, чтобы его осознавать и отвечать за свои поступки. Если в классическом праве акцент делался на "объективных" обстоятельствах дела, то в современной ситуации разбирательство должно касаться и тонкой сферы психического аппарата обвиняемого. Если истинным адресатом наказания в традиционной системе правосудия было само преступление, сам грех (на этом и строилось известное алиби святой инквизиции), то в духе эпохи Просвещения теперь требовалось прежде всего понять резоны преступника, установить, какой именно интерес или страсть направляли его действия:

"Новая экономика карательной власти берет на вооружение рациональность преступления, под которой понимается теперь обнаружимая механика интересов, чего не случалось ни в одной из прежних систем, которые действовали путем избыточного, всегда несоразмерного расходования казни" (1, с. 145)

Фуко анализирует два случая детоубийства, в первом из которых нищая крестьянка (в Эльзасе в 1817 году) убила свою дочь, зажарила ее в капустных листьях и съела - и как ни странно это преступление было признано судом вполне объяснимым и рациональным (а, стало быть, подсудным и наказуемым):

"Во всяком случае прокурор , заявляя о своих требованиях, решил подчеркнуть, что эта женщина не была безумна, ибо она убила и съела своего ребенка под влиянием силы, с которой может столкнуться каждый, - под влиянием голода. Если бы она не голодала, если бы она не была нищей, тогда бы можно было спрашивать о рассудочном или безрассудном характере ее поступка. Но поскольку она голодала, а голод - страшная сила (уверяю вас, вполне достаточная, чтобы съесть своего ребенка!), поднимать проблему безумия нет оснований. Исходя из этого - совет: если решили съесть своих детей, уж лучше будьте богаты! И дело ушло из поля зрения психиатрии" (1., с. 141).

Это детоубийство, как видно, не составило особой трудности для исполнения правосудия, в отличие от жуткой истории (1826 г.) служанки Генриетты Корнье, излагаемой Фуко так:

"Однажды, после нескольких угроз покончить  с собой и приступов уныния, Генриетта Корнье является к своей соседке и предлагает посмотреть за ее совсем маленькой, а именно восемнадцатимесячной дочерью. Соседка колеблется, но в конце концов соглашается. Корнье отводит девочку в свою комнату, затем, вооружившись заранее подготовленным большим ножом, перерезает ей горло, четверть часа проводит перед телом ребенка: с одной стороны - туловище, с другой - голова; и когда мать возвращается за своей дочерью, говорит ей: "Ваш ребенок умер". Мать, встревоженная, но не верящая, пытается войти в комнату; Генриетта Корнье же берет свой фартук, заворачивает в него голову девочки и выбрасывает в окно. После чего замирает, и несчастная мать спрашивает ее: "Почему?" Та отвечает: "Такова идея". И практически больше ничего от нее добиться не удалось" (1, с. 144).

Этот, не укладывающийся ни в какую объяснительную схему, случай так озадачил суд и следствие, что вся карательная система оказалась на время в настоящем ступоре. Поскольку психиатрическая экспертиза (неоднократная, и занявшая несколько месяцев) ни дала никаких свидетельств помутнения рассудка у обвиняемой, но, с другой стороны, невозможно было установить ни малейшего рационального мотива в действиях находящейся в своем уме Корнье, то выходило, что "уголовная система, - пишет М.Фуко, - оказывается пленницей двойной блокировки этих механизмов. И в результате она неспособна судить" (1, с.148).

Именна эта коллизия правовой и, больше того - этической неопределенности блестяще обыгрывается Лангом в финале фильма "М". Особенно ироничным становится эпизод, когда добрая сотня уголовников, с пафосом произносящих обвинительные речи (в духе "за слезы наших матерей!") вдруг поднимает синхронно руки вверх. Это реакция на появление за кадром "истинных" представителей правопорядка - спасающих детоубийцу от суда Линча полицейских. Однако и приговор "настоящего суда" (обрываемый на первой же фразе, так, что зритель остается в неведении относительно исхода дела) обесценивается репликой несчастной матери: "Это не вернёт наших детей".

В самом деле, что делать с этим убийцей? Каким судом и на каких основаниях его судить? Мне эта ситуация напоминает еще известный спор Шарапова и Жеглова в фильме "Место встречи изменить нельзя". Всякий раз, заново пересмаривая ту сцену, где Шарапов бросает в лицо Жеглову обвинения в подлоге (кошелек, подброшенный в карман Кирпичу), я не могу категорично выбрать ни ту, ни другую позицию. Мораль Жеглова - "Вор должен сидеть в тюрьме, и людей не беспокоит, каким способом я его туда упрячу" и мораль Шарапова - "Если закон один раз подмять, потом другой раз, потом начинать им дырки в следствии затыкать, как нам с тобой удобно, то это не закон будет, а кистень" входят в настоящий клинч, метафизический пат. Что здесь важнее - дух или буква закона, мнение "простых людей с улицы", к которым апеллирует Жеглов или представляющего интересы тех же людей "народного суда" - однозначного ответа на вопрос  у меня лично нет. 

Кстати, похожего толка зацикленность возникает в дебатах по поводу введения/отмены смертной казни. Принятая в качестве общего правила высшая мера назания может стать высшей несправедливостью в каждом конкретном случае. Но не используемая в качестве предельного наказания, смертная казнь постоянно востребуется общественной максимой справедливости, что в ситуации с дюссельдорфским детоубийцей, что в  деле барнаульских убийц-насильников: http://www.amic.ru/news/?news_id=82740. Стоит посмотреть комментарии по этой ссылке, чтобы увидеть всю сложность взаимоотношений морали и права, здравого смысла и эмоциональных реакций.

На подобной амбивалентности формулы и сущности справедливости, на проблематичности всякого однобокого решения этической задачи держатся лучшие фильмы на обозначенную тему - назову в первую очередь "Печать зла" Орсона Уэллса, те же "Догвилль" с "Мандерлеем" Ларса фон Триера. Однако именно Фриц Ланг с его квазижанровыми фильмами "М", "Женщина в окне", "Доктор Мабузе, игрок" и др. находится у истоков такого рефлексивного кино. Как всегда, современность оказывается карликом, стоящим на плечах гигантов.

А вообще по роду своих профессиональных занятий, я давно стал особо ценить именно такие "подвисающие" интеллектуальные ситуации. Эта двусмысленность, своеобразный "вечный шах" стимулируют способности мышления, ставят вопросы не о предмете разговора, но о критериях самого суждения. Как в известном античном разговоре Сократа с Меноном так и не выясняется, что такое добродетель и как ей научиться ("нигде не встречал человека, который бы это знал" - говорит в диалоге Платона "Менон" Сократ), так и в ланговской истории о "торжестве" закона над злом все слишком сложно, чтобы поставить точку в последнем предложении, и чтобы выбросить из головы фильм, выключив DVD-плеер. 

И никак не погасить огонь, сжигающий душу детоубийцы Беккерта или Лиланда Палмера.

1. Фуко. М. Ненормальные: курс лекций, прочитанных в Колледж де Франс в 1974-75 учебном году. СПб., 2005.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.