Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
  • Если вам тяжело морально, поможет психотерапевт высшей категории в клинике tvoe-budushee.ru.
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 46 (март 2008)» Проза» Респа. Тибетская повесть

Респа. Тибетская повесть

Нагорная Наталья 

                            РЕСПА. ТИБЕТСКАЯ ПОВЕСТЬ
    
                                           
…Твой монастырь за облаками,
                                             Как в небе реющий ковчег,
                                             Парит, чуть видный, над горами…
     
     
     Я встретил его поздним вечером, возвращаясь домой по своей темной улице со своими еле теплившимися пятью фонарями. Ныряя во мрак и выскакивая в бледный круг, я отчаянно пытался не сбиться с ритма своих шагов. Иначе ощущение времени, пространства и моей личности абсолютно терялось.
     Шел снег, редкий медленный кристаллический рой кружился на свету, оседал искрящимся полотном на прежний примятый слой. Никаких звуков, кроме моих шагов, не было слышно. Машины куда-то подевались, никто не маячил впереди, с остановки все разбежались в разные стороны. Я шел один среди пустых домов… Я шел в ночи среди пустых домов… Перебрав в уме еще парочку вариантов, я вдруг заметил вынырнувшую откуда-то фигуру. Он перешел улицу, остановился в круге рассеянного света и замер. Что-то в нем было не то, я не сразу понял. Не хотелось никаких инцидентов, просто пройти мимо. Надо пройти мимо. Никаких закурить не найдется, сколько время, где тут милиция, аптека, парикмахерская. Конечно же, мне это не удалось. Наверно, слишком громко думал.
     Но все вышло не так, как я ожидал. Подойдя вплотную к нему, я заметил на его голове спортивную шапочку, летние туфли на ногах, водолазку и какую-то несуразную накидку на плечах. Брюки были закатаны по икры. На дворе стоял тридцатиградусный мороз.
     Он пристально смотрел на фонарь, задрав голову кверху, не обращая на меня ни малейшего внимания.
     - Парень,  тебе что, жить надоело? – неожиданно для себя обратился я к нему.
     Он опустил голову  и перевел на меня взгляд. Зрачки были огромны, будто зеркала, отражающие бездонные пространства ночи, они затягивали. Глядя в эти сияющие глаза, я понял, в чем дело, и собрался уже пройти мимо. «Накачался», - с пренебрежением подумал я. Он невпопад процитировал Миларепу: «Как слон я спокоен, как лев я бесстрашен, как юродивый, я не имею ни притязаний, ни надежд». И снова уставился на фонарь.
     Отойдя на десяток шагов, я стал мучиться угрызениями совести. Эти муки побудили меня вернуться и начать спасать убогого:
     - Послушай, я тут рядом живу. Пойдем ко мне, выпьешь чаю, отогреешься и будешь спокоен не только как слон, но и горяч, как конь.
     Он схватил меня за руку, я начал вырываться и понял, как это глупо. Тут до меня дошло, что руки его были горячими, вопреки всем доводам рассудка. И все-таки я стал уговаривать, затаскивать к себе совершенно незнакомого человека, никак не пытаясь объяснить себе свои действия. Он смотрел на меня и улыбался. Эту улыбку сфинкса я не забуду никогда.
     Мы пошли ко мне. Я не приставал с вопросами, он не торопился со своими, просто шли и шли под облепленными новым снегом ветками вдоль замерзшей дороги. А впереди, как маяк, горело окно. И я вспомнил: любая улица ведет в бесконечность, если идти по ней в абсолютном безмолвии. В сущности, я был таким же юродивым, как и он: цитировал сам себе отрывки текстов, считал шаги, пел мантры, временами смущая прохожих, подозрительно глядевших на клубы пара, вырывавшиеся из моего рта.
     Когда мы поднялись на лестничную площадку, я стал открывать дверь. Замок точно ждал моего прикосновения, ключ вошел сразу. Когда мы стали пить чай, он зачем-то спросил соли и масла. Потом бухнул все это в чашку и размешал. Неужели он будет пить эту гадость, ну и вкусы у людей?! Всегда хотел сделать себе цампы, но тошнота подкатывала к горлу раньше, чем мысли.
     Он с наслаждением выпил чашку, другую, улыбнулся блестевшими от масла губами.
     - Респа. Я – Респпа.
     - Это твое имя? – удивился я.
     - Нет, прозвище. А имя самое простое: Костя. А так как Респа Костя звучит вроде каламбура –  режь по кости, то меня зовут Респа.
     - Ты настоящий респа, ты на самом деле владеешь древним искусством туммо, внутреннего огня?
     - А ты думал. По пьянке что ли в сугробе в туфлях стою.
     Я счел за лучшее промолчать.
     - Послушай, я не мог не встретить тебя раньше, если бы ты жил здесь.
     - Разумный довод.
     - Так откуда ты и где поселился?
     - Если говорить экзистенциально, т я ниоткуда и нигде не селюсь. Ибо от дома рождается пыль.
     - Ну а если без цитат?
     - Если без них, то я сейчас проездом в вашем городе, еду в Москву.
     - В таком виде тебя ни в один транспорт не пустят. У тебя хоть документы-то есть?
     - С этим порядок. В любом государстве можно путешествовать и без документов, но на это надо тратить определенные усилия. А внешний вид всегда можно изменить. Вот смотри.
     Тут я увидел, как он, будто фокусник, начал проделывать над своей одеждой невероятное. На моих глазах из странного куска ткани поверх водолазки он вытянул шапку, шарф, сапоги и зимнюю куртку. Я чуть не упал с табуретки.
     - Это что у тебя, скатерть-самобранка?
     - Вроде того, - хитро подмигнул он, а потом вдруг ухмыльнулся и нахмурился.
     - Когда ты подходил сегодня ко мне, я сразу понял, что встречи с тобой мне не миновать. И твоих бесконечных вопросов тоже. Все в свое время, хорошо?
     Я остался обескуражен и недоволен. Из благодетеля я моментально превратился в простодушного идиота, которого водили за нос. Этот человек не нуждался  не только во мне и в моей дурацкой жалости, но и ни в ком на свете. Он, который лепил свою одежду буквально из воздуха, не боялся мороза, мог ехать неизвестно откуда неизвестно куда и наслаждаться видом тусклого фонаря в захолустном городе ночью, что он мог ждать от меня?
     Видно, досада была так заметна на моем лице или я опять думал слишком громко, только он снова улыбнулся. И бросил:
     - Да ладно, ладно. Не напрягайся ты так.
     - Послушай, я понимаю, что это безнадежно, - умоляюще пролепетал я, - я знаю, что это так сразу не решается. В-общем…
     Хорошо. Я буду учить тебя, если желаешь. Только уж не обессудь: иногда мои уроки бывают слишком жесткими.
     -Да что ты, разве это имеет значение! – чуть не приплясывая, крикнул я.
     - Ясно, имеет. Был тут у меня один прыткий, море по колено, по фигу мороз. Я его голышом на морозец вывел, до проруби прогнал, заставил в этой иордани искупаться, но он такого крещенья не вынес, смысля на следующий же день. Даже спасибо не сказал, - последнюю фразу он произнес ехидно.
     - Но ведь он не морж, - я попытался оправдать беглеца.
     - Да и я не тюлень. Чего зря бегать было, упрашивать, я и его предупреждал.
     - Обещаю, что если тебе вздумается, я могу и в сугробе посидеть.
     - Может, сейчас и начнем?
     - А что, можно и сейчас.
     - А вдруг заметут, как увидят?
     - Но ведь тебе менты не страшны, я так понял?
     - Верно понял. Идем.
     Мы сняли обувь, захлопнули дверь и вышли во двор. Снег обжог ледяным кипятком ноги. Тут я понял, что мы поступили неосмотрительно, но отказываться было уже поздно. В неестественной ситуации все уместно. И мы побежали вокруг дома. После первого же круга ноги онемели совсем, после второго я вспомнил о том, что, по идее, должен разогреваться и не чувствовать холода, но не успел я додумать этой мысли, как сзади послышался скрип тормозов, и мелькающее голубое залило спину Респы, бежавшего передо мной.
     - Остановиться и стоять на месте, - пробубнил динамик милицейского газика.
     Ну вот и они, голуби. Как я и предполагал. Сегодня определенно сумасшедший день. Со скрученными руками нас затолкали в каталажку, дверь захлопнулась. Я стал невероятно злым: ноги где-то в ледяном омуте, руки больно сдавлены наручниками.
     - Хорошенькое начало! Черт дернул меня связаться с тобой. Торчал бы ты под своим фонарем, пялился на него. Нет, полез со своими услугами. Дурак! Кретин.
     - Все сказал?
     - Все!
     - А теперь помолчи, пожалуйста. Твой гнев мешает мне сосредоточиться.
     - Что теперь толку от твоего сосредоточения? Когда мы уже в каталажке.
     - Толк всегда есть.
     Он неторопливо поднял руки над головой, опустил их перед собой, вывернув, конечно, при этом суставы, но не показав никаких признаков боли. Я ошалело следил, как он напрягает пальцы и расстегивает наручники. Они брякнулись о железный пол и закатились в угол. Машина резко накренилась на повороте. Одним движением он вправил свои суставы. И принялся открывать мой замок.
     - Ты что, на замках специализируешься? – проронил я с остатком злобы.
     - В основном, на мышечных.
     Щелкнули и мои наручники, но я был все еще недоволен.
     - Ну и что, а как мы отсюда-то выберемся? Дверь вышибем и на ходу выбросимся?
     - Зачем? Нас сами выпустят.
     - Ага! Разбежались. Сами посадили, сами и выпустят. Какая ментам радость – двух шизиков босыми поймали и вдруг их выпускать будут. Да они всему отделению нас покажут. Еще в трубку будем дуть, проходить медэкспертизу. Тоска.
     - Ну хватит ныть. Я ведь тебя предупреждал.
     Он постучал в окошко:
     - Эй, мужики!
     - Чего тебе, псих?
     - Смотрите, ваши наручники сломались!
     - И он показал им свом руки, кивнув и мне сделать то же самое.
     Они переглянулись. Машина тормознула, дверь открылась. Нас вытолкали наружу, стали материть и угрожать дубинками. И вдруг что-то с ними произошло. Их глаза наполнились ужасом, но я не сразу понял, почему. Я посмотрел на Респу, но это был уже не он.
     Мы с воплями бросились в разные стороны. Я долго бежал, забыв о холоде. Кто-то преследовал меня, уже дыша в ухо.
     - Эй, погоди, остолоп!
     Я обернулся. Это был Респа.
     - Слушай, ты всегда так шутишь?
     - Когда необходимо.
     Я обессилено повалился в сугроб. Вот я и выполнил свое обещание.
     Он примостился рядом, скрестив ноги.
     - Понимаешь, - начал он, - человек создал себе всевозможные средства самообороны, но позавидовать им может только беззащитный жираф. Все эти резиновые дубинки, пистолеты-автоматы – не более, чем детские хлопушки. Ведь сознание ничем не защищено. Им можно манипулировать, как угодно, ибо оно не приспособлено к неожиданностям и парадоксам. Слишком нетренированное. Человека можно напугать чем угодно. Даже таким фокусом, который ты видел только что.
     - Ну вот и первая проповедь. Не думал, что она будет такой. Хоть бы где-то в горах или возле реки под деревом, а то в сугробе после ледового побоища.
     - У нас еще все впереди. Подумай только, что прямо сейчас мы идем на вокзал и уезжаем. Кстати, надень ботинки. Милиция выскочила из них, когда убегала. Я и прихватил пару.
     - Ты меня сегодня доконаешь, Респа. Кстати, меня зовут Роман, но можешь называть меня Рон. Это мне больше нравится.
     - Привет, Рон!
     - Привет, Респа!
     - Ну что, встали?
     - Встали.
     И мы пошли на вокзал. Куда мы едем, зачем, к кому? Для меня эти вопросы навсегда остались позади.
      Я потерял их вместе с обувью и ключами от дома, которые выпали из кармана в снег во время моего бегства. Я был с ним, и это решало все вопросы. У меня никого не было и ничто не держало меня в этих местах, где я ходил по улицам, сомневаясь в своем существовании.
    
     2
     «Алтай», наш фирменный поезд, отходил, как всегда полдвенадцатого. Состав уже подогнали на первый путь, и одетые с иголочки проводницы стояли рядом с вагонами. Каракулевые папахи с красными околышами, длинные серые пальто делали их похожими на бойцов женской краснознаменной дивизии.
     - Ты любишь поезда? – спросил меня Респа, когда мы уже зашли в купе и сели на мягкие нижние полки.
     - Как тебе сказать? И да, и нет. Люблю антураж, гудки с вокзала, люблю смотреть в окно, слушать стук колес, но не люблю тряску, остановки на ночных станциях, когда в спящее купе вламывается пьяный пассажир и распаковывает свои сумки, а утром начинает бесконечные завтраки, обеды, за которыми непременно выспросит всю твою биографию, станет приставать с выпивкой и едой. Короче, ты понял.
     - Да, похоже, ты больше раздражаешься, чем наслаждаешься в дороге.
     - Не всегда. Как повезет с попутчиками. В основном, я стараюсь не обращать внимания, тем более, что ездить приходится довольно часто.
     - Провожающие, выходим из вагона! – донесся вслед за стуком каблуков голос из коридора.
     Поезд тронулся. Поплыл мимо вокзал, перрон, лотки и носильщики, люди с телегами и коробками.
     - Знаешь, сейчас мы поедем по магическому мосту. Для меня он магический.
     - И что же в нем магического? – поинтересовался Респа.
     Хотя я и не был уверен, что он не знает ответа, я стал объяснять.
     - Мне часто снились сны, связанные с ним. Один особенно. Я видел себя переходящим мост по направлению к городу. Навстречу попался страшный карлик-горбун в черном плаще. Я боялся, что он столкнет меня, но он прошел мимо, даже не посмотрев в мою сторону. Потом я вдруг почувствовал, что лечу. Подо мной был уже не холм, а тибетские долины среди гор. Из-за плоской вершины, покрытой снегом, я стремительно вылетел и стал парить над этой деревней…
     - Что же ты замолчал? Что было потом?
     - Потом все заглохло. Деревня приняла вид заброшенной, она словно вымерла, опустела. От домов остались одни стены. И этого моста я стал бояться, боялся преодолеть его. Однажды я позорно застопорил все движение, когда въезжал туда на своей старой шестерке. Не успел переключиться и встал прямо на подъеме. Мужики сигналят, матерятся.
     - Да, печальная история. Но мы уже переезжаем реку, посмотри.
     Я взглянул в окно. Темная река отражала прибрежные огоньки лодочной станции и терялись в неизвестности. Поезд словно пересекал Рубикон.
     - А еще в поезде снялся какие-то параллельные миры. Почему это?
     - Наверно, потому, что движение заставляет и наш астрал двигаться быстрее и мы лучше воспринимаем колебание тонких материй. Кстати, мне кажется, тебя все еще мучает вопрос, почему я загипнотизированно смотрел на фонарь.
     - Действительно, почему? – усмехнулся я.
     - Потому что в тот момент пришло призматическое зрение, я не мог оторваться от чудной картины, которую построил свет.
     - Какое-какое зрение? При чем здесь призмы и вся эта физика?
     - Видишь ли, свет преломляется, как в призме, его энергия очень красива и похожа на радужные волны или волокна, пересекающиеся, как на паутине. Они образуют конусы, спирали, цилиндры.
     - А параллелепипеды не образуют?
     - Знаешь, если человек все время язвит, как ты, язва сибирская, это признак его вражды с миром.
     - Да, это так, - согласился я. – Но давай спать.
     И мы растянулись на своих полках. Я долго не мог заснуть: слишком невероятно было все, что произошло сегодня. Так много совпадений не бывает. И хотя я всю жизнь ждал чего-то подобного, все же оказался совершенно не готов к таким крутым переменам… Колеса стучали вагоны качали где образ печали  дурными ночами мне птицы  кричали… чали..чали..лича..ли..ча..ли. Желтое небо. Желтое море. Воздухоплаватель показывает мне свой желтый планер, восторженно описывая его достоинства. Но он предупреждает, что пользоваться им могут только люди воздушных знаков. Я объявляю, что принадлежу именно к этой группе и бесшабашно влезаю в кабину. Мы полетели, бесшумно скользя над морем, упиваясь свободой и легкостью. Вот впереди показались желтые скалы. Планер медленно приземлился. Мы вышли и уже собрались искупаться, кА вдруг огромная волна цунами стала со скоростью приближаться и заливать скалы. Я сделал попытку прыгнуть в воду раньше нее, но не успел. Волна залила и опрокинула меня, бросив на гальку. Поезд внезапно дернулся, пробудив меня от кошмара.
     Респа спал, как ни в чем ни бывало. Я протер глаза и услышал, как по коридору кто-то слоноподобно протопал, ручка двери дернулась несколько раз, но потом все утихло. Я отвернулся к стене, чтобы не видеть слепящего света фонарей и вскоре опять заснул.
     Проснулся я от каких-то неопределенных звуков. Что-то скрипело. Повернувшись. Я увидел, как Респа подтягивается, вцепившись в верхнюю полку.
     - Ну что, Рон, как спалось?
     - Да так себе, - я помолчал, - слушай, ты хоть скажи, зачем мы едем в Москву. И как, в конце концов, тебе удалось предъявить проводнице билет на мое имя.
     - Опять ты со своими глупостями. Не выспался что ли?
     - Нет, ты скажи мне!
     - Вроде не пил, а буянишь. Дело в том, что этот билет я купил за неделю до нашего отъезда из твоего города. По твоему паспорту, который ты даже не знаешь, где находится сейчас.
     Я мучительно начал вспоминать, когда в последний раз видел свой паспорт. И вспомнил ведь. Я ходил с ним на почту. Но как он попал к нему?
     – А так, что ты выронил его, сунув мимо кармана куртки.
     – Да ты следил за мной что ли? И где паспорт?
     – Вот твой паспорт. Не теряй больше. – Он кинул паспортину на столик купе.
     – Но выходит, я должен тебе денег, кроме всего прочего?
     – Выходит так. Но ты ничего мне не должен. Успеешь задолжать еще. Я не беру денег. И тебя не должны волновать денежные расходы. Отныне я все беру на себя. Ясно?
     – Ясно-то ясно, но…
     – Иди-ка ты в умывальник, усомнившийся Макар.
     – Что ты все с цитатами пристаешь, а? Так ведь и мир норовит превратиться в сплошную цитату. Просто в цитатник председателя Мао.
     – А он и есть цитата. Держится на одном честном слове. На чем свет стоит? – На ОМ.
     Обрадованный этой новостью, я вышел в коридор.
     Поезд медленно тянулся по степи. Сегодня ничего интересного за окном не будет. Русское поле и все. Завтра – Урал. Горы всегда будили во мне радость. Мне доставляло удовольствие появление новых лесистых хребтов, нависающих скал с прожилками кварца. Мне нравилось следить за мелькающим по изгибам пути хвостом поезда, за сменяющими друг друга еловыми лесами и березовыми рощами.
     В умывальнике я взглянул на себя в зеркало. Довольно помятый вид, к которому я отнесся с философским равнодушием.
     Когда я вернулся, Респа уже наливал чай.
     – Стаканы у проводницы взял, – сказал он, как бы отвечая на мой немой вопрос. – Да, я не спросил, как твои ноги?
     – Как, как – отморозил я их, наверно. Наступать больно. Тебе-то что, ты – респа. Тебе в кайф по морозу босяком.
     – Покажи ступни.
     Я разулся. Он критически ощупал их.
     – Ничего страшного, подморозил немного, конечно. Но стресс на тебя подействовал. С ногами все будет в порядке. А если что, я рядом, полечу.
     – Ты еще и народный целитель, блин, что ли? Народ исцеляешь?
     – Нет, к ним я отношения не имею, бизнес на этом не делаю. Это у нас не одобряется.
     – У кого это «у вас»? – обеспокоился я.
     – У нас, у респа.
     – Вас что, много что ли?
     – У нас линия.
     – Какая линия еще?
     – Преемственности. Линия передачи.
     – Электропередачи?
     – Дурачком ты любишь прикидываться, это я знаю.
     – Да ладно. Неужели от самого Милареспы идете?
     – Даже еще раньше. Мы – древний клан. А теперь вот в Сибири дело налаживаем.
     – Как это налаживаете? Как на заводе прямо. Может, это ваши бабушки и дедушки по улицам зимой раздетые бегают? А Иванов Порфирий не респа часом был? И моржи все эти тоже?
     – Все они имеют весьма косвенное отношение к настоящим респа. Одним закаливанием автоматической подстройки организма к температуре не добьешься.
     – А что же в таком случае надо делать?
     – Начнем с того, что тум-мо – только одно из направлений универсальной работы над собой. Концентрация, воля, воображение, устойчивые визуализации. Надо не только представлять внутри себя разгорающийся столб огня, а действительно видеть и ощущать, как тоненькая ниточка пламени превращается в огненную струю толщиной в палец, потом в руку, потом охватывает все тело и превращает его в пылающий факел…
     Я почувствовал, что весь горю, глядя в глаза Респы. Он заворожил меня словами и пылающим взглядом. Я хлебнул холодного чаю и, не отрывая глаз от него, вытер выступивший пот. А он все описывал мне свое искусство, говоря о появляющихся и исчезающих тибетских слогах, которые складываются в мантры, зарождаясь внутри каких-то полей, и поднимаются вверх… Я все пил холодный чай. Наконец я очнулся.
     – Слушай, а почему проводница принесла холодный чай? – некстати удивился я.
     – А с чего ты взял, что он холодный? – с затаенной улыбкой спросил он.
     Я посмотрел на его нетронутый стакан. Из него поднимался пар.
     – С таким же изумлением прохожие смотрят на пар из твоего рта, когда ты тихо поешь свои мантры на улице.
     У меня не было слов. Я так и остался сидеть с открытым ртом. Ведь я выхлестал кипяток, умудрившись не обжечь рта. Более того, перестали болеть ноги. Но как это? Я что, разогрелся до 300 градусов? Или… Нет, я не решался больше ни о чем спрашивать его. Сон так сон. Явь так явь. Все равно.
     Ничего примечательного в тот день больше не произошло. На следующий день за окном появились Уральские горы.
     – Твой дед был железнодорожником? – спросил он меня, когда мы смотрели в окно.
     – Да, а откуда ты… Прости, опять забыл о твоих телепатических данных.
     – Оккультная профессия.
     – Что ты хочешь этим сказать?
     – Да так. Вся русская литература и русский рок утверждают. Последний поезд на небо отправится в полночь… Молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели. Что-то в этом есть. Одиночество станционного смотрителя напоминает железнодорожную тоску оккультиста, как удачливого, так и невезучего.
     – А что, бывают и невезучие?
     – Сколько угодно. Я даже готов утверждать, что все великие и не очень великие поэты и мыслители – несостоявшиеся оккультисты.
     – Почему величие обязательно связывается с несчастьем? Не все были обреченными, у многих была любовь, счастливый брак.
     – Ты в кучу-то не вали все. Несчастны они были не в любви, а именно потому, что не доросли до настоящего мастерства, даже если и были мастерами в своем писательстве.
     – Какие же признаки настоящего мастера?
     – Прежде всего он способен осуществить то, что только видится другим в воображении. Это – человек действия, и все его действия эффективны, даже если для их осуществления ему достаточно одной мысли. Так вот, нашим несостоявшимся оккультистам не хватило именно этого. Многие из них пали жертвой обстоятельств. Если говорить поэтично, то можно сказать так о них: «Нам не хватило силы знать, и мы стали петь».
     – Ты о каком-то сверхчеловеке рассуждаешь, – скептично процедил я.
     – Ничуть. Ницше и Соловьева мы оставим в покое.
     – Странно, что ты ставишь эти два имени рядом. Опять парадоксальное мышление?
     – Один создавал образ человекобога, другой его отвергал, противопоставив ему богочеловека. А говорил об одном и том же, только один смотрел снизу, а другой – сверху. Идея же о том, что человекобог – порождение дьявольской гордыни, кажется мне несостоятельной. Слишком много усилий надо затратить, чтобы подняться до уровня божества. Пи этом, отправляясь в путь с гордыней, человек неизбежно ее потеряет: слишком тяжелая ноша для гравитации небес.
     – Странно, но ведь на небесах-то гравитация ослабевает и вес уменьшается.
     – Это если судить со стороны земных физических законов. Но не со стороны законов духа, когда притяжение к Свету неизмеримо усиливается.
     Он задумался, глядя на мельканье телеграфных столбов за окном.
     Внезапно сделалось темно. Я не сразу сообразил, что мы въехали в тоннель. Я хотел зажечь лампу, но он попросил не делать этого.
     – Так лучше видишь, как тьма и свет сменяют друг друга. Молчи и смотри.
     – Но тут темно, я же не кот, – возразил я.
     – А ты стань им. Стань котом. МЯ-УУ!! – вдруг взвыл он так, что мне стало тошно
     Я вперился во тьму. И, ясное дело, ни шиша не увидел. К счастью, поезд выбрался на свет. Респа в упор смотрел на меня. От его пронзительного взгляда я поежился. Он отвел глаза, и я более-менее успокоился, подумав, что к его выходкам начинаешь привыкать. Но не успел я расслабиться, как он вновь глянул на меня и крикнул пронзительно:
     – ХИК!
     Поезд влетел в следующий тоннель – я провалился во тьму. Меня прошиб холодный пот.
     – ПХЕТ!
     Поезд выскочил из короткого тоннеля. Снова молчание и жгучий взгляд. И снова он резко выдохнул свое «ХИК». Я повалился на постель. Мне буквально стало дурно от этих криков, тоннелей, мельканья за окном.
     «Следующий тоннель самый длинный, там он меня и доконает», – подумал я обреченно. Перспектива нахождения рядом с исступленным типом в полной темноте пугала. Но что-то изменилось в моем восприятии. Или с глазами что-то не то. Темнота вокруг вдруг перестала быть абсолютной. Черная завеса мерцала перед глазами мириадами светящихся точек. Они создавали иллюзию плотного осязаемого пространства. Посреди этого фейерверка сидел он. Я видел контуры его тела, отливающие синим по черному. Он сидел и царственно улыбался, глядя на меня отнюдь не устрашающе.
     – А ты говорил, что не видишь в темноте. Или я ошибаюсь?
     – Ты, похоже, никогда не ошибаешься. Ты можешь только ошарашивать, – ответил я, не отрываясь от чудной картины, представшей моему взору.
     – Любуйся, любуйся, – миролюбиво позволил он. – Скоро выедем на свет.
     – Который во тьме светит.
     – И который тьма не объемлет.
     – Ага.
    
     3
     В Янауле в купе постучали. Это был наш первый попутчик. Долго же они держались в этот раз. Вошедший был приземист, черняв, с большим улыбчивым ртом и раскосыми татарскими глазами.
     – Виктор, – представился он.
     Мы отрекомендовались как Костя и Роман.
     Виктор оказался веселым малым. И по обычаю русского человека – не важно, какой он национальности – выложил сразу все свои карты, грабь – не хочу. Едет с Севера в гости к родителям, работает на газовом промысле, получает столько-то, живет там-то, жены нет, друзей полно, деньги водятся. На ближайшем полустанке он вышел, чтобы накупить всякой снеди: колбасы, рыбы, пива, фруктов. И началось. Он потчевал, он был радушным хозяином, его речь лилась молочной рекой с кисельными берегами. Хвалил за то, что мы хорошие ребята (откуда он это взял?), ругал за то, что мы ничего не едим (брезгуем!). Такой простой советский паренек. Их водится у нас уйма.
     Зато рассказы о Севере с его нелондоновской экзотикой меня удивляли. Это ж надо: люди ходят в стеганых штанах по шестидесятиградусному морозу, едят «свежанину» и «строганину», развлекаются пьянкой и рыбалкой – и все им нипочем. Сам он предпочитал и в поезде есть строганину, которой вез с собой целый чемодан. А все, что купил, предназначалось нам.
     Когда, наконец, он устал от еды и рассказов, то полез на верхнюю полку. Я думал, что меня удивить больше нечем, но ему это все-таки удалось. Он достал книгу в мягком переплете, журнального формата, из серии «Оккультизм и магия». Тут я не удержался и завел с ним спор, в результате которого вывел уравнение: строганина + магия = черная месса. На что он возражал, доказывая, что и здесь есть свои тонкости. Но какие – не стал делиться с профаном.
     Наш тет-а-тет с Респой был нарушен. Но такова уж специфика поезда. Во время нашего застолья я следил за Респой. Было интересно, как он ведет себя с посторонними людьми. К моему удивлению, он быстро сошелся с новым пассажиром, почти ничего не говорил ни о себе, ни обо мне, но ловко создавал впечатление человека, понимающего чужие проблемы. Эта иллюзия была прочна настолько, что Виктор дал ему свой адрес, приглашая нас навестить его не то в Гамбурге, не то в Ямбурге, в его рассказах превращающемся в этакое миленькое разбитное местечко, где каждый ловит кайф по-своему на одной из восьми коек типовой барачной комнаты.
     Респа и на вопросы отвечал умело. Вроде и правдоподобно, и не лжет, а в то же время и незаметно скрывает правду. Так, на вопрос, куда мы едем и зачем, он ответил: «В Москву, на курсы повышения квалификации». Виктор это воспринял в буквальном смысле, а я – в переносном, как повышение квалификации в духовной иерархии. Двойственность этой фразы была видна только мне, а для него тут было все чисто.
     Но он не долго ехал с нами, вышел на одной из станций родной Татарии. Я сразу стал приставать к Респе, что он думает о нашем попутчике, и правильно ли я влез с ним в спор. Он ответил, что мое желание постоять за истину вполне законно, но явно бесполезно. И что он предпочитает говорить с профанами о чем угодно, но только не об оккультизме.
     – И даже если они читают такие книги?
     – Особенно если читают. Твердолобей публики не найдешь. Посмотри на наших новоявленных эзотериков: все они движимы желанием совать нос куда не следует, расталкивая при этом всех прочих локтями. Уверенные в своей правоте и мало что могущие прибавить к книжному знанию, новые русские эзотерики уже успели обзавестись собственным фанатизмом.
     – Но у него-то фанатизма явно не было.
     – У него – да. Может, Север повлиял. Да это он от скуки скорее всего, для развлечения. Потому-то и спорить не надо было. Погулял, поохотился, про магию почитал, к девочкам сходил, работать отправился – вот и вся недолга.
     – А что ты можешь предложить взамен?
     – Я ничего не предлагаю, каждый развлекает себя, как может. Еще Печорин заметил. А выход у всех есть, только искать его не каждому охота.
     – Скажи, а ты не литератор по профессии? Что ты все: Лермонтов, Достоевский?
     – Тебя это раздражает?
     – Честно говоря, да.
     – Отчего же?
     – Да так.
     – Я знаю, отчего.
     – Но ты не ответил на мой вопрос.
     – Нет, друг мой, к счастью, я не литератор.
     – А тебе бы следовало.
      – Ну что ты. Одно дело – цитировать к месту и не к месту, другое – заниматься этим профессионально. Делать литературу или читать еще терпимо, а вот рассуждать о ней – такой крест мне не по силам.
     – Кто же ты в таком случае?
     – Я – Респа.
     – Это понятно, но…
     – Что, что тебе понятно? Что ты знаешь об этом?
     – Ну как что… Миларепа, Снежный Лев, сын Снежной Львицы, Дарсен Гурмо, обратил мудрую демонессу, боролся со снегопадом на вершине Лапчи, то бишь на Эвересте, сначала был черным магом и наслал град на поля врагов своей матери, потом строил пять домов своему учителю Марпе, стирая в кровь плечи, выплачивая кармические долги, а жена Марпы, Дамема, жалела Миларепу и укоряла жестокого мужа. А потом он стал респа в хлопковой накидке и медитировал в самых недоступных местах Тибета, а потом, после его смерти, явились Будды и боддхисаттвы, в небе радуги зажглись и т.д.
     – Ну а дальше?
     – Что дальше? Зажглись радуги, ароматы приключились, люди обрадовались, храмы построили. Что еще-то?
     – Я не об этом говорю. Я спрашиваю, что ты знаешь о технике, которую практиковал этот респа, о его внутренних путешествиях, о том, что он пережил, когда боролся со снегопадом на Лапчи. Внешняя биография может мало сказать о внутреннем человеке.
     – Но ведь остались его стихи: Гур-Бум – Сто тысяч песен.
     – И в стихах только отблески огня.
     – Где ж он полностью, огнь-то этот?
     – Здесь, – показал Респа на сердце.
     – Это все говорят, – махнул я рукой, – и это несущественно. Как добраться до этого огня? Он рядом, но его не поймаешь. Даже если ты праведник заядлый, все равно ты нуждаешься в какой-то подзарядке, которая открывает «двери сердца».
     – Красиво говоришь, только вряд ли понимаешь. Какая подзарядка тебе требуется: вино, травка или другой кайф?
     – Нет, не это.
     – А что?
     – Не знаю.
     – Сейчас я подзаряжу тебя.
     Я опасливо покосился на него. Сейчас опять что-нибудь выкинет. Он не шутил, я это видел. И точно, он сел напротив меня, закрыл купе на защелку и приказал мне смотреть ему в глаза. Я вперился в его затягивающие зрачки. Долго таращился под покачиванье вагона, пока ощущения не стали покидать меня. Я уже забыл, что это я, что есть такой я, который сидит в вагоне и смотрит на своего странного спутника.
     Вдруг что-то пронзило меня, я не сразу понял и не успел испугаться. Еще и еще раз. Что-то напряженной волной или струей смыло остатки моей личности. Потом уже я осознал, что это был огромный разряд в несколько сотен вольт, разделенный на серии электрических бичей, которые однако не причинили мне боли как таковой. Это было ужасно, могущественно и великолепно. Не было ни сил, ни желания противиться этому. Удар молнии, наверное, так бьет в провода.
     Постепенно все отступило. Из небытия проступили черные точки зрачков, потом лицо Респы, потом все остальное. Я без сил откинулся к стене. Тело словно рассыпалось на атомы, и в то же время оно было необычайно целостно, словно обновлено. Уставшее и отдохнувшее одновременно, оно и принадлежало, и не принадлежало мне.
     Так я просидел не меньше получаса. Он не тревожил меня, только наблюдал. Наконец спросил:
     – Ну как, устраивает такая подзарядка?
     – Что это было? – пролепетал я несколько непослушными губами.
     – Это и есть начало внутренней биографии, – многозначительно произнес он. – Помни его всегда!
    
     4
     Я смотрел в лицо Респы, и мне казалось странным, что вижу его меньше двух суток. Всего сорок с лишним часов назад мы были незнакомы, но у меня было стойкое ощущение, что я знаю его всю сознательную (а особенно бессознательную) жизнь. Высокий, поджарый, с головой правильной формы, темными большими глазами и чуть курчавившимися коротко остриженными волосами, он обладал какой-то притягивающей силой. Глаз невольно выделил бы его из толпы.  Пытаясь отыскать нечто восточное в его облике, я увидел чуть выпиравшие скулы, темные брови. Но ни в прямом носе, ни в губах с затаенной улыбкой в уголках никаких признаков восточного принца крови не было заметно. «Это к лучшему» – подумал я.
     Он спал, но видно почувствовал, что я рассматриваю его, и проснулся.
     – Не люблю, когда меня оценивающе разглядывают, пытаясь определить породу: орловский рысак, владимирский тяжеловоз, арабский скакун или беспородный жеребец, – изрек он без предисловий.
     Я смутился. Он пародировал мои наблюдения.
     – Вот и последняя ночь скоро – немного грустно продолжил он, сменив тональность. – Пойдем, постоим в коридоре.
     Мы вышли из купе. Тусклый свет ламп освещал опустевший коридор. Пассажиры разбежались по своим норам, а днем все поручни были облеплены скучающими людьми в спортивных костюмах и домашних тапках. Сейчас было тихо. Даже в тамбуре никто не курил и не хлопал дверями. В окне отражались только наши лица. Прильнув лбами к стеклу, мы стали смотреть на подрагивающие созвездия. Орион величественно пылала в ночном небе, ярко горел небесный маяк Сириус, мерцал багровый марс.
     – Люблю звезды. С детства. А ты? – тихо спросил я Респу.
     – Конечно.
     – Я хотел одно время даже астрономом стать.
     – И что помешало?
     – Астрономия оказалась скучной наукой, в ней не было романтики. Такой, как ее преподавали школьные учителя, она мне не понравилась. Какое-то весьма незначительное приложение к физике: цифры, уравнения. В планетарии и даже в научных книжках было куда интересней.
     – Интересно, сколько ты профессий примерял к себе?
     – О, не счесть. О выборе профессии задумался рано, а выбрал, наверно, неправильно. Так всегда бывает, когда слишком долго обдумываешь.
     – Это точно. Но шанс увидеть близко звезды тебе может быть предоставлен.
     – Как это, тарелочка с зелеными человечками?
     – Совсем не то.
     – Что же тогда, про фантазию и полет мысли будешь вещать?
     – Опять не попал.
     – Ну тогда мы едем на космодром, верно?
     Он засмеялся.
     – Какое название тебе больше всего нравится?
     – При чем здесь название? Ну… Дарджилинг, допустим. Хоть и задрипанное местечко, надо думать. Пыльные дороги и стаи голодных псов.
     – И все же ты хотел бы попасть туда?
     – Несомненно. – Я мечтательно улыбнулся.
     – Обещаю тебе самое увлекательное путешествие, на какое ты способен в своем нынешнем состоянии. Но только от тебя зависит, доберешься ли ты до Дарджилинга или до Альфы Большого Пса.
     Как всегда, я не понял его загадочной фразы и оставил ее в своей памяти до лучших времен.
     На следующий день вагон передергивали радостные сборы, приближавшие пассажиров к столице. Уже мелькали высокие платформы и народ по ним ходил совсем другой.
     И вот поезд подъезжает к Казанскому вокзалу. Я взял сумку Респы, которую он забрал из камеры хранения в ночь нашего бегства, и мы отправились на выход.
     Воздух столицы сразу же наполнил меня. Почему-то я любил этот город, как тысячи других провинциалов. Город шумный и грязный, по-русски хамский, где каждый сам себе на уме, делает бизнес и балдеет от любой примочки, перекресток всех дорог. Но в нем всегда было какое-то ощущение праздника, истории и простора. Здесь были Александровский, Арбат, бульварное кольцо, РГБ и ЦДХ и запах свободы в придачу.
     – ГАрячие пирАШки  с мясом!! – донесся монотонный призыв зазывалы.
     Минуя разношерстную провинциальную толпу с телегами и сумками, лотки с газировкой и чипсами, мы двинули в город. Выйдя на Комсомольскую площадь, мы зачем-то отправились в переход, ведущий к Ярославскому вокзалу. Когда мы поднялись по ступенькам, Респа стал озираться. Было видно, что он кого-то ждет.
     Через некоторое время я увидел, что к нам направился гражданин в длинном черном пальто. Он бросил на меня цепкий взгляд, но тут же перевел его на Респу. Они поздоровались и отошли в сторону. Совещание было недолгим, и я заметил, как незнакомец что-то передал Респе и, кивнув ему, стал удаляться. Что спрашивать о нем бесполезно, я понял по сосредоточенному выражению лица Респы.
     – Куда дальше? –  спросил я, вешая на плечо его сумку.
     – Да что ты таскаешь ее, давай я понесу! – возмутился он.
     – Ну уж нет. Традиция так традиция. Я еду еще должен готовить, кажется?
     – Уволь. Есть мы будем в кафе. Сейчас пойдем в метро. Мне дали адрес нашего жилья.
     – Просто настоящие благодетели в столицах живут! Только приезжаешь, а тебе раз, адресок обломился. Это случайно не гостиница Россия?
     – Нет, это дворницкая на Суворовском бульваре.
     – Ну и это сойдет.
     Мое настроение с утра было отменным. Никак не верилось в то, что я мог, наконец, хотя бы на время вырваться из стальных тисков социальной иерархии, которые всю жизнь давили меня. Приспособиться я бы мог, но не хотел, это казалось мне овчинкой, не стоящей выделки. Хотя людей я не собирался низводить до уровня свиней, перед которыми не стоит метать бисер (слишком несчастными они для этого были), но когда один человек объединяется с другим, чтобы жрать третьего, о, это бывает дико наблюдать. Теперь же я со спокойной совестью весь отдался на волю человека, который знает, куда идти и что делать. Я не мечтал свалить ответственность со своих плеч, просто он дал мне понять всеми своими действиями, что не надо дергаться, он сам все устроит.
     Спустившись в метро и забежав в поезд, я до конца ощутил себя погруженным в недра подземки.
     – Станция Арбатская, – четко и мелодично произнес женский голос доперестроечных времен.
     На эскалаторе я разглядывал публику. Мало что изменилось в этих лицах. Одни болтали о пустяках, другие слушали плееры, заткнув уши наушниками, чтобы не слышать разговоров о пустяках и грохота метро, третьи просто глядели вверх не пятно света, медленно наезжавшее на них. Огромные рекламные щиты, обещавшие все блага средиземноморских курортов и гладкую кожу после крема Джиллетт, проплывали мимо. На одном из них в том же ряду прилагаемых удовольствий рекламировалась Кама-Сутра.
     Мы вышли наружу. Мимо киосков звукозаписи и книжных прилавков прошли к переходу с «вольными» художниками, зарабатывавшими себе на жизнь портретами. Возле перехода почему-то с этюдника торговал худой человек с осунувшимся лицом. «Диоген Московский», – бросился в глаза мне автор стопки его тоненьких книжек.
     Завернув направо, мы вышли на Суворовский.
     – Пошли отдохнем на скамейке, – попросил я Респу.
     Мы перешли дорогу. Присев на скамейку возле щитов с театральными афишами, я с облегчением вздохнул. Со старой афиши на меня смотрел БГ в позе лотоса, устремлено и загадочно, но несколько печально. В расписном кимоно и остроносых туфлях, он был похож на случайно посетившего театр джинна. «Снежный лев», – большими буквами была сделана надпись под портретом. Она воспринималась не как название очередного альбома, а как его буддийское имя.
     Отдохнув, мы отправились дальше. Дворницкая оказалась рядом с Музеем Востока.
     – Знаменательное совпадение, – произнес я, ставя сумку на ступеньки.
     – Будешь ходить туда каждый день?
     – Может быть.
     – После одного из посещений тебе наверняка не захочется больше туда.
     – Что ж там приключится, я встречу духа-хранителя музея?
     – Не забегай вперед.
     Я подумал, что он уже утомил своими намеками, сам постоянно забегая вперед.
     Наша дворницкая оказалась бывшей коммуналкой. Она отличалась завидным аскетизмом обстановки: из мебели здесь стояли лишь две кровати без спинок, перпендикулярно друг другу. Ни подушек, ни одеял не было.
     – Хоть и не люкс, но зато не холодно, – констатировал Респа.
     Действительно, было довольно тепло. Я скинул куртку, ботинки и растянулся на кровати.
     – Ты будешь сегодня производить какие-нибудь эксперименты надо мной?
     – Расслабься. Оставлю тебя наслаждаться бездельем, так и быть.
     – А долго мы тут пробудем?
     – Как закончим.
     – Что закончим?
     – То, что начали.
     – А что начали? – продолжил я игру в сказочку о белом бычке.
     – То, что собираемся закончить, – откликнулся он с усмешкой.
     – Да, информационный кризис. Ноль информации.
     Отвернувшись к стене, Респа сел на своей кровати.
     – Ты что, разговаривать не желаешь?
     – Я собираюсь немного помедитировать, хорошо?
     – О’кей, все понял и отстал от тебя. Может, мне лучше уйти?
     – Как хочешь. Если пойдешь, возьми ключ. И возвращайся примерно к девяти вечера.
     Я понял, что он ненавязчиво выпроваживает меня. Немного отдохнув на своем лежачке, я посмотрел на красноречивую спину Респы, взял ключи и пошел на выход. Выйдя на улицу, я снова вдохнул в себя теплый московский воздух. Под ногами хлюпала всегдашняя московская мешанина из песка и снежной грязи. Куда бы двинуть? На Арбат что ли? Далеко идти было неохота.
     Перед переходом я купил себе пару бананов и пошел глазеть на толпу зевак. Здесь уже не то, что раньше, колориту поубавилось. Нет ребят-неформалов, поющих свои противорежимные песенки. Только один лохматый рокер куцо примостился у самого края улицы да тусовка тинэйджеров со значками и феньками вызывающе хохочет рядом с уличной кафешкой. Медведица Маша сильно выросла, но все так же гоняется за сахаром. Степной орел и сокол нахохлено-апатично сидели рядом с хозяевами. Иностранцы все так же глупо клюют на аляпистые матрешки с карикатурными лицами вождей. Их втридорога продают им с прилавков посреди улицы. И все-таки воздух тут был другой. Этот маленький Монмартр, выживший почти всех своих художников на площадь возле Кировского моста, сохранил и свое неформальное лицо, и воспоминания истории. Вот эта мощеная дорога, фот они фонари, вот они дома, на крышах которых в засаде сидели снайперы, когда отец народов ехал по улице.
     Я заметил группу людей в одинаковых бордовых куртках с капюшонами поверх потрепанных, полинявших одеяний. Один из них играл на клавишах, а все пели: «Харе Кришна! Харе Кришна! Харе Рама! Харе Рама!» Эти люди казались иноземцами или, лучше сказать, они были без признаков национальности. Задумчивые и отрешенные, некоторые с закрытыми глазами, они уносились прочь на крыльях мелодии, забывая и то, что вокруг кипит современная городская жизнь с ее толчеей и смутой, и то, что близится конец ХХ века.
     Мимо меня прошагал цыганенок-бомж. Не глядя на кришнаитов, он хрипло проорал: «Харе Кришна!», – и затерялся в толпе. Протрусила бабка, угрожающе ворча: «Анчихристы проклятые!». Стайка подростков со смехом пародировала пение мантры. Кто-то насмешливо посмотрел на меня, одиноко стоявшего и слушавшего пение. Мне стало грустно. Ничего не меняется в мире.
     Погуляв по Арбату, я прошел через переулок на бывший Калининский, потом вернулся и через Манежную площадь вышел в свое любимое место – в Александровский Сад. Овеянный событиями «Мастера и Маргариты», он казался интригующим и сакральным, пока я не узнал его поближе. Желтые скамейки, на которых и зимой сидели люди, машины, чистившие дорожки, толпа слоняющихся студентов и туристов – все было достаточно буднично. И все же под вековой стеной Кремля, под старыми кленами, рядом с воронами, важно и недоступно ходившими в надежде на подачку, на меня всегда раньше накатывала волна нежности к этому месту. Здесь мне казалось возможным любое явление, которое предстанет передо мной. Я мог бы назвать еще только два места, где мной овладевало подобное настроение: Павловский парк под Петербургом и парк Воронцовского дворца в Алупке, разбитый на месте древнего мегалитического святилища.
     Я долго сидел на скамейке, пока не начал замерзать. Вечерело, солнце заливало оранжевыми отсветами лица людей, тени становились длиннее. Никуда идти мне больше не хотелось. Интересно, закончил ли Респа свою медитацию. Мне не хотелось его тревожить, и до назначенных девяти часов было еще далеко. Можно пойти послоняться еще, конечно. И я пошел обходить окрестности. Послонявшись изрядно, я вернулся в нашу аскетическую дворницкую и увидел, что в положении моего друга ничего не изменилось. Он все так же сидел, отвернувшись к стене. Но через некоторое время начал реагировать на раздражители. Я раздевался, вытаскивая купленные по дороге продукты. Наконец, он совсем пришел в себя.
     – Ты вернулся? – поинтересовался я.
     – Да. Немного устал, правда.
     – Уж кто устал, так это я. А тебе бы отчего, ты, наоборот, отдохнуть должен.
     – Да понимаешь, надо было в Шигацзе на инструктаж смотаться.
     – Ты это всерьез или иронизируешь над скудной действительностью?
     – Как тебе больше нравится.
     Мы сели есть. Во время нашей трапезы на полу этой чудной квартирки я снова решил попытаться выведать цель нашего визита сюда. Но он упорно отмалчивался. Тогда я подступил с другого края.
     – Что ты ищешь в жизни, Респа?
     – То же, что и ты. А ты ищешь сакральное, чудесное, священное – мне это известно.
     – Я называю это: Настоящее.
     – Называй как хочешь, суть одна. Ты пытался найти его везде: в еле заметной смене освещения, в состояниях природы, в путешествиях, в лицах прохожих, творил мифы из знакомых и незнакомых. Это не покидало тебя с детства. Но тогда все было чище, мир казался священным сам по себе, без поиска его смысла, но потом все куда-то исчезло. Настоящее покидало тебя надолго, и что только ты не делал тогда  для его возвращения, но оно не желало подчиняться твоей власти, забрасывало, игнорировало тебя. Ты доводил себя до депрессии, взвинчивал, постился и молился, иногда напивался. Медитировал и бежал от себя – все бесполезно. И вдруг оно снисходило до тебя, когда ты уже не ждал: то посреди окончательной апатии, то среди безумств или после последней отчаянной просьбы. Не спрашивая тебя, оно жило по своим законам, которые ты тщетно пытался уяснить. Ты попался на его крючок, дорогуша, и не сорваться с него, ты это знаешь. Теперь ты – вечный заложник священного. И оттого, что не можешь ни распорядиться судьбой по своему усмотрению, ни отказаться от пути, без которого не представляешь своего существования, ты мучаешься и мрачнеешь все больше. В конце концов привыкаешь к такой жизни, надежда на встречу хотя и живет в тебе, но уже не горит, как прежде; твое лицо не преображается при мысли об этом. Ты прячешь глубоко внутри свой миф, и однообразная скромная жизнь продолжает тянуться. И вдруг ты встречаешь меня и буквально встаешь в тупик. Я немного не тот, кем ты меня представлял. Не отвечаю созданному тобой образу и ты не знаешь, как себя вести со мной, зачем вообще я появился и что собираюсь с тобой делать. Незнания последнего ты опасаешься больше всего. А теперь парируй.
     Это был самый длинный монолог, который я от него слышал.
     – Что я могу сказать? Все, что ты сказал – истинная правда. Я действительно не знаю, что делать. Когда воображение и реальная жизнь приходят в соприкосновение – начинаются проблемы. Ты так хорошо описал мои терзания, что мне нечего добавить. Или ты действительно видишь меня насквозь, или наблюдал за мной очень долго. Ты что, вправду тот, о ком я думал? Ты – мой учитель? Но ведь он имел совсем другую внешность. Он был стар, а ты – молод, он был горец, а ты, кажется, русский.
     – Ты все еще во власти иллюзии. Или забыл, что облики мы изменяем? Вглядись пристальней, разве ты меня не узнаешь?
     И действительно, за его чертами угадывались такие знакомые черты бога моих снов. Так что это, превращение?
     Меня поразило ощущение какой-то раскрывшейся тайны, что-то давно позабытое всплывало на поверхность сознания. И еще песня, доносившаяся из-за стены: «…тогда, в полуночный час, тихий, неброский, из леса выходит старик, а глядишь: он совсем не старик, а напротив, совсем молодой, красавец, Дубровский…».
     Заворожено я смотрел на преобразившегося Респу. По-моему, у меня открылся рот. Все сразу изменилось. Осёл, я так непочтительно вел себя с ним, все время задирал, а у него хватало терпения сносить все мои выходки. И вся это поездка, казавшаяся мне непредсказуемой, сумбурной, свалившейся, как снег на голову, лишенная видимой цели, вдруг обрела внутренний смысл, законченность, оказалась точно рассчитанной операцией.
     – Прости меня! – я склонил голову перед ним.
     Он поднял мою голову, похлопав по плечу. Теперь он снова выглядел, как всегда: с затаенной усмешкой в уголках губ и затягивающей глубиной в карих глазах.
    
     5
     На следующее утро мы рано встали. Он собирался куда-то вести меня. Мы собрались, позавтракали на скорую руку и пошли, как оказалось, в парк. Там никого еще не было в столь ранний час. И мы долго шли по аллее старых берез, потом повернули, спустились вниз, к живописной скамейке рядом с раскидистым кленом.
     – Вот тут, – твердо сказал Респа. – Тут и начинается наше путешествие в Дарджилинг или куда там тебе хотелось.
     – Каким образом? – поинтересовался я.
     – Посмотри на дерево.
     Я посмотрел. Маленькая птичка вспорхнула с ветки. Больше ничего необычного не было заметно. Я вопросительно взглянул на него. Вернее, туда, где он только что сидел. Непонимающе оглядевшись, я встал со скамейки.
     – Сиди смирно, – раздался его голос откуда-то из-за моей спины. – Оглядываться не стоит.
     Именно этого мне хотелось больше всего. Переборов любопытство, я сел и снова стал смотреть на дерево. Мне показалось, что ветви как-то дрожат. Или что-то с моими глазами. Я протер их, посмотрел вновь. Нет, ветви дрожали, как при небольшом подземном волнении. Я взбудоражено подумал, что сейчас какое-нибудь веселье пойдет, сияния разные начнутся. Но ничего не начиналось.
     – Ты слишком насторожен. Мягче надо. Убери свой скепсис, за которым таится страх. Я стою рядом, за твоей спиной. Расслабься.
     Я попытался. Что-то подкралось ко мне со всех сторон и изнутри, разом заполнило все тело, в голове установилась небывалая ясность. Необычной силы толчок вытолкнул меня куда-то прочь. Рассыпавшись до атомов и на мгновение перестав существовать, я вновь собрался где-то посреди пустоты. Постепенно ощущения вернулись. Я с трудом разлепил веки, пошевелил рукой.
     Слепящее солнце брызнуло в глаза из глубокой синевы неба. Какая-то до боли знакомая снежная вершина блестела в солнечном свете. Я сел, растерянно уставившись на нее. Невероятно, но факт: это был пик Канченджанги. Нарисованный и сфотографированный, он красовался на стенах моего дома, и я отлично помнил каждую его деталь.
     Интересно, что же дальше? Если следовать логике абсурда, то сейчас я спущусь вниз с этой горы, где сижу, и увижу город своих грез.
     Неуверенными шагами я направился вниз по тропинке. Вскоре стали доноситься звуки, ясно доказывавшие, что внизу начинается жизнь проснувшегося поселения. Мне захотелось остановиться и «вернуться к реальности». Что такое реальность, ясно не осознавалось, но что надо к ней вернуться – определенно.
     Где же Респа? Это он забросил меня сюда. Но ведь он хотел помочь мне осуществить свою мечту. Но чего ради? Уж лучше бы мы доехали сюда на поезде. Хотя нет, поезда сюда не ходят. Бесполезные размышления только добавили сомнений, и я решил лучше пошевелить ногами, чем мозгами. Встал, отряхнулся и спустился вниз.
     Дарджилинг, а это был, несомненно, он, выглядел вполне прилично. Лучше, чем я ожидал. Старые колониальные постройки в британском стиле и несколько модернизированный, но все же тибетский стиль домов и гостиниц вполне уживались друг с другом. Да и положение было у сиккимской столицы похожее: Дарджилинг оказался как бы заперт между Индией, Непалом и Тибетом.
     Я бродил по улочкам, осознавая всю странность происходящего. Наконец, я убедил себя, что все это сон, следовательно, я могу делать все, что вздумается. Сразу полегчало на душе. Пространство условное и я условный, но от этого чувство реальности происходящего не уменьшается. Ко мне подбежал местный песик, обнюхал и, поняв, что с меня взять нечего, потрусил прочь.
     Страшной высоты и красоты перевалы окружали это высокогорное место, воздух был прозрачен и чист. В то же время не хватало его ощутимости, которая есть на равнинах. Ты вроде и дышишь, но чем-то пустым. Я сидел и наслаждался наблюдениями за горами, местными жителями, тибетцами и индусами. Еще европейцы-туристы, увешанные четками и ритуальными шарфами хатыками, сновали со своими фотоаппаратами и видеокамерами, снимая все подряд. На улицах, часто прямо на земле, были разложены всякие кустарные безделушки: амулеты, статуэтки, вазочки, украшения, колокольчики дордже.
     Я пытался объясниться с местными жителями, спрашивая дорогу к храму, но меня отправляли в разные места, так как храмов было много. Наконец, я додумался спросить, Ге живет самый известный лама в Дарджилинге. Только тогда мне указали дорогу однозначно. Я отправился разыскивать его, точно не зная зачем: то ли выразить почтение, то ли испросить благословения или попросить наставления. Каково же было мое удивление, когда я встретил у его порога Респу.
     – А, вот и наш герой! – будто обрадовался он.
     – Ты как здесь оказался?
     – Да как и ты, мой друг: изменив угол зрения на пространство.
     – Замечательно. И что же дальше? Я собирался пойти к ламе, а ты?
     – А я собирался предупредить твой визит сюда. – Лама не расположен, должно быть, тебя видеть, тем более что его нет на месте.
     – Я могу подождать.
     – А вот я не могу этого сделать, к сожалению. Некогда. Поэтому пойдем отсюда.
     – Но позволь…
     – Не позволю. Нам надо еще успеть до заката дойти до горного монастыря.
     По своей привычке брыкаться, когда мной пытаются руководить, я начал было что-то возражать, но потом подумал: «А почему бы и нет?».
     И мы стали взбираться вверх. Лезли долго. И наконец показался монастырский дворик, в котором никого не было. Прошли мимо небольшой кирпичной ступы. Респа поднялся на ступеньки храма первым. Скрипнула тяжелая дверь, впуская нас внутрь. На нас обрушился настоящий гвалт, звуки окружили со всех сторон, будто это был не храм, а спортплощадка. Я стал озираться. В просторном зале было битком набито народу, все суетились, бегали с циновками, усаживались на пол. Ламы в желтых одеждах, а некоторые в синих длинных мантиях, обернутых вокруг тела, монахи в желтых куртках типа кимоно. Все сверкают чистотой выбритых голов в тусклом освещении зала, все кажутся чего-то ждущими, все веселы, общительны, беседуют друг с другом. Одни читают между делом книгу, другие готовятся к выступлению, кто-то держит речь.
     Вот все оживилось еще больше, толпа задвигалась, пропуская кого-то вперед. Целый строй монахов бодро прошагал к возвышению в центре. Очевидно, выкрикивая имена самых достойных, люди приветствовали шествие: «Ен Ечина! Ен Ечина!» Под всеобщее одобрение твердым шагом прошел мимо меня воин в желтой куртке и в синих штанах. В знак солидарности он несколько раз потряс сцепленными в замок руками. Сейчас должен был начаться поединок.
     Пока они готовились, я смаковал подробности происходящего. Вот уж никак не ожидал, что увижу такое разношерстное собрание в стенах храма, где, как мне казалось, по утрам смотритель должен был протирать от пыли ритуальные предметы, размеренно обходя все по часовой стрелке, а потом начинаются службы с громом литавров и низкими голосами лам… Все происходящее разрушало мои представления и тибетском храме.
     Поединок между тем начался. Тот, кто был кумиром монастыря, явно выигрывал. Он не напрягаясь, положил своего противника и, окончив бой, поклонился побежденному и настоятелю, в числе почетных гостей присутствовавшему здесь.
     – Я познакомлю тебя с ним, – пообещал Респа.
     После боя программа продолжилась. Мероприятие было устроено в честь настоятеля, как сообщил мне Респа. Он вытащил приготовленный для него ритуальный шарф и сказал мне подарить его настоятелю. Мы подошли к нему после праздника. Я подал шарф, который он повесил мне на шею, то же самое проделав и с Респой. Настоятель говорил по-тибетски, и Респа что-то рассказывал ему. Он то и дело посматривал на меня, кивал и улыбался, потом что-то процокал мне, и я вопрошающе посмотрел на Респу.
     – Он говорит, что рад познакомиться с новым путешественником и приглашает нас быть его гостями.
     Я поклонился. Дальше беседа шла, видимо, не обо мне. В конце ее лама-ринпоче положил нам по очереди руки на головы, после чего мы удалились.
     – Нам предстоит пробыть здесь некоторое время, – сказал Респа, когда мы поднимались на второй этаж в нашу келью.
     – Ты знаешь, Респа, приятно почувствовать себя монахом.
     – Особенно когда не являешься им, не так ли? – с ехидцей промолвил он в ответ.
     Я проглотил пилюлю, а он продолжил:
     – Хотеть чего-то и представлять всегда приятно, а вот делать то, что хочешь, – уже не очень. Я предоставил тебе испробовать почти все, что тебе было приятно представить. Приятно ли оно на самом деле?
     – А есть ли оно, это «самое дело»? Вот, например, мы с тобой идем сейчас или нет, и где мы идем?
     – Кое-что ты начинаешь понимать. Все в жизни очень относительно.
     – Но если все относительно, скажи мне тогда, почему сны мы всегда, за редким исключением, видим разные, а возвращаемся в один и тот же твердый мир?
     – Ну ты сам сказал, что есть редкие исключения. А потом, не являешься ли ты сам творцом своих снов?
     – Это как посмотреть. Есть и вещие сны, и «насланные» – эти вроде не в моей власти. Да и мир, что я могу с ним поделать, если он такой костный, пуленепробиваемый, несмотря на всю свою относительность.
     – Надо проникнуть в центр паутины его относительных связей и оттуда управлять им.
     – Легче сказать, чем сделать.
     – Вот завтра и начнешь этому учиться.
     Когда мы вошли в келью, я увидел несколько картонных подстилок. Даже циновок здесь не было. Я удрученно посмотрел вверх. Вместо стекол из оконного проема на меня глядело пронзительно-синее тибетское небо. Я вздохнул и опустился на каменный пол. Предчувствуя длинную ночь на холоде, я решил сократить удовольствие.
     – Не хочешь пройтись? – спросил я Респу.
     – Изволь. Ты был на крыше?
     Мы встали, и он повел меня на плоскую крышу, предназначенную для прогулок. Оттуда открывался изумительный вид. На фоне гор и багрового солнца монахи выглядели крохотными фигурками в шафрановых одеждах. Респа задумчиво смотрел вдаль и счастливо улыбался. Освещение придавало всему загадочные, фантастические тона. Я завидовал жителям этой уединенной горной обители: мирские ветры не тревожат их, корысть, вражда, вожделение, гордость, гнев и зависть не проникают за стены из камня и духа, которые веками хранят накопленную прошлыми воинами энергию победы, радости, силы и воли. Это не мешает им быть людьми в полном смысле слова – со своими достоинствами и недостатками. Но все здесь нацелено на достижение совершенства и просветления. Нирвана, понятая на Западе как небытие смерти, пустота несуществования, золотисто-синим океаном свободы и счастья сияла в мыслях и чувствах этих простых монахов. Глядя на их сильные и счастливые лица, я не видел ни следа душевной надломленности, тоски неудовлетворенных желаний и прочих наворотов, навешенных на образ монаха миром. Это не были измученные лица аскетов, это были свежие здоровые лица горцев, наслаждавшихся жизнью сполна, а берущих от нее самую малость: горсть риса, чашку воды, кусок ткани…
     Да, это было искусство. Жить в холодной горной стране и не зависеть от ее холода. Вместо того, чтобы скрываться от мороза к яркому огню костра, они придумали технику внутреннего огня и наслаждались ощущением падающего на голую спину снега. Они еще смеялись над расслабленными обнаженными йогами приторно-жаркой Индии. С тибетским юмором они предлагали одному из них в таком виде позагорать возле озера Манасаровар. Но тот не понял предложения по незнанию языка.
     Не что-нибудь, а знаменитый двадцативосьмидневный снегопад на Эвересте, заваливший пещеру Миларепы, воспел он в своей «Песне заснеженных склонов»:
    
     Снегопад превзошел все границы.
     Снег покрыл всю гору и стал касаться неба даже,
     Проваливаясь сквозь заросли и свисая с деревьев.
     Черные горы стали белыми,
     Все озера были заморожены.
     Чистая вода застыла под скалами;
     Мир стал плоской белой равниной,
     Холмы и равнины были выровнены.
     ………………………………………..
     В этом разгуле стихии я оставался в полнейшем одиночестве.
     Падающий снег в предновогодней метели
     Давил на меня, одетого в бумагу, высоко на Снежной Горе,
     А я давил на него, пока он оседал на меня,
     Пока он не превращался в тающий.
     Я победил свирепствующие ветры,
     Подчиняя их тихому спокойствию.
     Бумажная моя одежда была как пылающий факел.
     Это была борьба жизни и смерти,
     Так, когда бьются великаны и сабли звенят,
     Я, Йогин, обладающий знанием, одержал верх.
    
     Волны вдохновения, крупные мураши по затылку, спине, по всему телу прошлись по мне. Я видел те же горы, где когда-то жил он, питаясь крапивой и путешествуя по вершинам и недоступным ущельям…
     – Слушай, а ты тоже можешь высушить своим телом замороженную простыню? – спросил я Респу.
     – Продемонстрирую тебе как-нибудь потом, хорошо? Завтра будешь заниматься с Еном.
     – С тем, кто побеждал всех в боях?
     – Именно.
     Это было то, что надо.
     Солнце зашло, и на крышу мигом опустился холод. Мы поспешили к себе. Правда, в нашем убежище, лишенном окна, было несколько теплее, но не намного. Однако малодушно затыкать окно картоном я не стал – из уважения к традиции и к Респе. Ему, должно быть, теперь прохладно только, а я буду все портить. И я съежился на полу. Ничего, перебьюсь. Респа я или не респа в конце концов?
     – Пока еще нет, – пробормотал он сквозь сон.
     Утром к нам постучали. Это был Ен, Респа представил нас. Когда я назвал свое имя, Ену оно очень понравилось: короткое и немного похоже на тибетское.
     – Ну вот, доверяю тебя ему, – сказал Респа, вздохнув с деланным сожалением. – Делай все, что он скажет. Даже если он поведет тебя к реке и заставит искупаться. Откажешься – станет презирать тебя и не будет давать уроков.
     Как и предсказывал Респа, Ен повел меня к речушке. Он разделся и нырнул в бурный поток, как в теплую ванну. Жестом приглашая меня сделать то же самое, он довольно улыбнулся.
     Я стал осторожно трогать воду. Чистый лед. Чтобы не мучаться долгими сомнениями, разбежался и ухнулся всей массой в этот мрачный Стикс. Ощущения катастрофические. Вот, должно быть, что делают ребята-экстремалы перед тем, как писать свои хиты. Меня хватило, наверно, на полторы минуты. На берег выскочил, как ошпаренный. Лихорадочно постукивая зубами, стал натягивать одежду. Что-то это мне напоминало: а! нашу пробежку босяком по морозу.
     Ен бодро выскочил вслед за мной и стал делать энергичный комплекс упражнений, жестом предлагая присоединиться. Неумело я стал копировать его телодвижения, а он раскатисто хохотал.
     Потом пошли долгие тренировки по полной программе американских фильмов про боевые искусства: то учитель и учение ловко проходят полосу препятствий, то они занимаются на недоступной, продуваемой всеми ветрами, площадке в горах, то медитируют на фоне огромного водопада. И так далее. Я участвовал в знакомых штампованных ситуациях, навязанных Голливудом, но прелесть непосредственного общения с мастером от этого не уменьшалась. Одно дело – заданные схемы, совсем другое – жизнь этих формул, их работа.
     Отсчет времени я давно забросил, затерявшись в хронотопах вселенной. Респа то исчезал, то появлялся, делал какие-то свои дела в этом районе. Я видел его в медитационных залах, в монастырских двориках. Он, как и я, помогал монахам в их повседневных работах. Ночевали мы все в той же келье. Он учил меня своему искусству. Постепенно каменный пол перестал давить на меня из-под картона своим холодом, я перестал его замечать. Респа, наконец, показал мне, как плавится лед на плечах Снежного Льва. Мы купались в реке уже дольше, и это стало даже нравиться мне. Я уходил с ним в горы, мы жили там по нескольку дней, ночуя под звездным небом, собирая для монастыря лекарственные травы, беседуя о мировых законах и обычных делах человека.
     Иногда я делал наброски, писал этюды, слагал гимны в честь величия гор и пел, наслаждаясь горным эхом. Все это казалось мне счастливым виденьем, в котором длилась моя жизнь, утратившая свою грусть и неопределенность. Я чувствовал себя сильным и свободным, рядом с друзьями я готов был ходить хоть весь день по каменистым тропам и не уставал. Голод тоже не терзал меня, я словно пил струи ветра, ветер гулял внутри меня, выдувая напрочь весь спрессовавшийся грунт долгой городской жизни. Я не знаю, сколько я прожил так – может, год, может, целую жизнь.
     Только однажды стала надвигаться перемена. Настоятель вызвал меня к себе. С тревогой думал я о предстоящем. Он не вызвал Респу, следовательно, не хотел мне ничего сказать. Тибетский я знал все еще плохо, и о метафизике мог говорить очень немногословно.
     – Счастливо! – произнес мне вослед Респа и посмотрел, кА мне показалось, грустно. – Помни меня!
     – Ты словно прощаешься со мной. Неужели будет так страшно? – спросил я с усмешкой.
     – Все зависит от твоего ума. Весь мир! – сказал он мне в ответ.
     Я вежливо постучал в дверь ринпоче и вошел. Настоятель предложил мне совместную медитацию. Мы сели напротив друг друга. Через некоторое время я услышал его голос. Он обратился ко мне на чистейшем русском языке. Но губы, конечно, не шевелились. Это был голос его разума.
     – Рон, друг наш, мы были рады встретиться с тобой. Ты проделал большую работу над собой. Но теперь пришло время расстаться.
     Я вздрогнул.
     – Не нарушай концентрацию! – предупредил он и продолжил. – Сейчас я покажу тебе одно клише будущего. Оно может сбыться и не сбыться, но вероятность осуществления большая. Ты понадобишься нам для его предотвращения. Быть может, ты вернешься к нам, все зависит от твоей устремленности. Если ты не оставишь пути духа, пути воина, можешь смело рассчитывать на нас. Если же мир поколеблет тебя – что ж, вспоминай тогда твою осуществившуюся мечту, твой город счастья – Дарджилинг. Даже если ты приедешь сюда, как все нормальные люди, ты все равно не сможешь найти ни меня, ни Респу, ни Ена, ни этот монастырь, если мы этого не захотим. Понимаешь? Твой проводник Респа привел тебя сюда путем духа. Этим же путем ты должен покинуть нас. А теперь смотри.
     Его голос умолк, и я увидел.
     Наш монастырь. Настоятель сидит в центре. Вот он поднимается. Его суровое лицо высится над хаосом мира. Я смотрю вниз и вижу: мы на громадной высоте. Внизу маленькие черные домики-коробочки, города и села земли. Ветер разыгрался, он гонит пыль, он зажигает огонь. Языки пламени пылают меж домов, охватывают все пространство. Апокалипсис, космическая буря. Жуткое зрелище! Меня, наблюдателя, поднимает какая-то сила и относит прочь, прочь от этого огненно-оранжевого ада. Я лечу среди облаков, меня выносит в открытый космос. Звезды подо мной переливаются серебряными волнами, Я устремляюсь в них со скоростью света. Как видения, проплывают мимо меня образы гигантских небоскребов. На чем тут все держится? Но ведь ни на чем держится и наша планета. На каких-то силах гравитации. Так она держится на пустоте? Вселенная опирается на пустоту, как на основание… Ветер мира настигает меня, заполняет меня и разносит по атомам в океане вселенной…
    
     6
     Я был вынесен на какой-то снежный остров после того, как снова стал собой. Сидя на снегу, и не чувствуя ни тела, ни холода, я смотрел, все еще никак не приходя в себя, на медленно падающие снежинки. Они падали на руки и таяли, таяли, как таяла моя память о том, что было, есть и будет. Тускло светил одинокий фонарь надо мной, и я сидел, тупо таращась на него, в круге рассеянного света. Постепенно до меня начало доходить, что сижу я, одетый не по погоде, на сибирской снежной улице с пятью фонарями. Ноги моя были босыми, штаны закатаны до колен, а поверх водолазки была наброшена невообразимая накидка. Возле меня валялась вязаная шапочка и летние туфли.
     Страшная догадка поразила меня.
     Я поднялся, шатаясь, запрокинул голову кверху и в последнем крике отчаяния взвыл: «Респа! Миларепа!» И зарыдал.
     Сзади что-то надвигалось, мигая синим светом. Оно остановилось. Ко мне подошли двое и почти ласково пробубнили: «Щас будет тебе и репа милая, и протрезвеешь, как огурчик». Они затолкали меня в милицейский газик и повезли. Со мной рядом сидели два нарезавшихся алкаша и орали во всю глотку: «Зачем ты в наш колхоз приехал, зачем нарушил наш покой?» Я горько ухмыльнулся. Песня явно относилась ко мне.
     Потом было мрачное подвальное помещение, в котором изможденные люди спали, свернувшись в клубок, на голых койках. Все они были в одних трусах, одежду здесь отбирали. Таким стал и я. Обреченно бухнувшись на койку, подумал, что наконец-то вернулся к действительности. Мало-помалу наваливался тяжелый сон. Он давил до утра.
     После унизительных процедур называния фамилии, адреса, места работы меня наконец отпустили, забрав все наличные. Долго я скитался по своей улице, надеясь найти ключ от дома, который выронил накануне вечером. Уже разуверившись отыскать его, я вдруг увидел край своего брелка в виде подковы, блестевший в окрашенном собачьей мочой сугробе. Вот он, дорогой мой. Я поднял его и направился к дому. Замок привычно заело. Все было на своих местах. Зайдя в квартиру, я прошелся по комнате, осмотрелся – все было так же, без перемен. В раздумье я опустился на кромку дивана, опустил голову на руки и отдался потоку мыслей.
     Что же произошло со мной? Было это или нет? Если было, то почему я здесь, а не в Москве или в Дарджилинге да еще и существую в том же времени, что и раньше? А если не было, то откуда на мне одежда, которую носил Респа? Я окончательно запутался. И что будет дальше? Ведь не продолжать же эту мерзкую мирскую жизнь, которая давно закончилась для меня. Я тут еще работал, кажется, ходил на тренировки, смотрел телевизор… И что, теперь все снова? После всего, что произошло? Мысли вращались по кругу, заковывая меня в цепь сомнений и отчаяния. Я взвинчивал себя, накручивал, маялся от невозможности что-то изменить. Обстоятельства снова были неподвластны мне, этот мир был привычен, тверд и постоянен. Постой-ка, что это он говорил мне? Надо проникнуть в центр паутины… Да. Точно. Но как это сделать, ведь это всего лишь метафора.
     Резкий звонок телефона заставил меня очнуться. Звонили с работы. Грозили, ругались, что ищут меня с собаками, а я преспокойно сижу дома. Я извинялся, отмалчивался, сказал, что сейчас буду. А повесив трубку, понял, что вел себя в прежнем стиле. Мне совсем не хотелось туда идти. Понял я и то, что если сейчас пойду туда, то все это вновь затянется, вернется на круги своя. Извечная пахота темного, тяжелого, сырого, холодного поля.
     Я нашел все, что мог, в холодильнике, аккуратно съел это, переоделся, взял оставшиеся деньги и пошел на вокзал. Там купил билет до Москвы, но не на приличный «Алтай», а в плацкарт нашей пряхи. Она отходила вечером, надо было где-то слоняться. Я пошел в последний раз погулять по городу.
     После вчерашнего снегопада все приобрело какой-то новый торжественный вид. В сквере, где выгуливали собак, была непривычная чистота, ветки деревьев с нахлобученными шапками прогнулись и опустили крылья. Сороки сбивали снежную пыль с рябиновых гроздьев, яркими мазками брошенных на белый фон. Синее небо сверкало серебром вспыхивающих и гаснущих, кружащихся в бесконечном танце искр света. И все тонуло в глубине накатывающих и отступающих сине-лиловых волн пространства, потоками льющихся с небес на землю.
     Я отправился по тополиной аллее в городской парк, прошелся под могучими елями, старыми березами и кленам, мимо занесенного снегом планетария к пруду, потом назад, к стадиону. После этих мест, наполненных сентиментальными воспоминаниями детства и юности, я отправился на наш Бродвей. На площади красовался извечный гастроном под шпилем с неизвестно зачем попавшим сюда отголоском готики – подобием флюгера. Шумный проспект был ортодоксально-советским и только внизу, у реки, сохранил немного зданий старого города. Снегопад вытворял с ним, что хотел: укутал статую вождя русской революции, его чугунное развивающееся пальтецо приобрело шикарный соболий воротник, пролетарская кепка превратилась в высокую боярскую шапку. Строгий бюст железного Феликса тоже преобразился: каменный господин носил теперь белую шапочку раввина. Скамейки были погребены под снегом, но кое-где возле них отыскивали пустые бутылки местные собиратели стекла. Почтенные владельцы небольших заведений выставили своих вышибал в дорогих костюмах. Подобно рекламам с иностранными надписями, они выглядели здесь не совсем уместно, разрушая дух как патриархальности, так и постсоциализма.
     Под гору идти было хорошо. В мозгу крутилась дурацкая песенка, которую я самодовольно, с долей самоиронии, напевал себе под нос: «На работу не пошел!» Подул ветер, предвещая близость реки. Я вышел к Оби. Передо мной открывался простор ее русла, ее заливных лугов, накрытых белым покрывалом. Какое-то вольное чувство наполнило меня. Я мысленно перенесся к началу реки – к слиянию Бии и Катуни, прослеживая ее путь от Белухи. Маленький источник, затерянный в горах, превращался в бурую зеленую Катунь, которая соединялась с бурой Бией, и великая Обь разливалась возле Салехарда, несла свои холодные воды в Карское море, в Ледовитый океан…
     Эпично-романтическое настроение не смогли нарушить даже подкатывающие время от времени на набережную иномарки. Из них нехотя вылезали довольные невесты в шикарных платьях и подгулявшие женихи с бутылками шампанского. Громко смеясь, они делали несколько кадров на память и уезжали, унося с собой грохочущую попсу в автомагнитолах.
     Обратно я шел уже не замечая ни города, ни лиц, и только небо… Близился час моего отъезда.
    
     7
     В поезде было битком набито народу. Все ходили, бубнили, храпели. У меня была нижняя полка, но, как водится, меня согнали оттуда, пришлось ехать наверху. По соседству ехали чуваши и алтайка. Чуваши научили меня считать до семи на их языке. Всю дорогу резались в карты. Один был круглолицый, молодой, веселый, не обидчивый – Иван, другой постарше, с продолговатым черепом и глазами авантюриста – Коля. Он все время обыгрывал Ивана. Они то в шутку ссорились, то мирились, развлекая одинокую алтайку Любу, которая смеялась над их перебранкой и выпивала стопочку, когда предлагали.
     Я пытался читать, но получалось мало. Книга была толстая, привлекала внимание. Иван добродушно пытался выяснить, что я читаю, не детектив ли. Я с усмешкой кивнул, и он прильнул глазами к пестрой суперобложке. «Танец с Шивой. Катехизис современного индуизма», – пояснил я. «Что-то не пойму, – недоуменно и радостно он помотал головой, – танец вшивый, катехи здесь…?» Он перевел по-своему. Я взялся вдруг втолковывать ему, что к чему. Необъяснимое желание разъяснений вдруг подступило изнутри и заставило позабыть слова Респы, что не стоит вступать в беседы по этому поводу.
     – Понимаешь, есть верховное индийское божество в трех лицах – Тримурти.  Создатель Брахма, хранитель Вишну и разрушитель Шива. Вселенная существует благодаря этим персонифицированным принципам: создается, живет, разрушается и снова возрождается. Понятно?
     – Ага. Всего их трое – три морды. На троих, значит, соображают. Один – Рахман, другой – Вшива, третий – Вишня. Отличные ребята!
     – Ты кощунствуешь! – разозлился я.
     – Ну-ну, зачем такой злой? Выпей водочки и станешь добрый. Я же слушаю тебя, интересуюсь. Но я человек маленький, восемь классов и хватит. А вот ты, видать, образованный, так вот скажи мне, есть Бог или нет?
     – Конечно, есть.
     – А почему тогда люди болеют, почему новые русские на Мерседесах ездят, а нищие не жравши ходят? Где ж тут справедливость?
     – Все зависит от кармы. В прошлой жизни грешил – в этой отчитывайся. Подали счет – плати.
     – Как за это отчитаться можно? Может, это и не я совсем был, может, и не было ее, прошлой, раз я не помню ни фига? – возмущенно вскрикнул он. – Все это фигня. Сегодня я еду в автобусе зайцем и кондуктор не замечает, а завтра поехал – он хватает меня и говорит: плати, ты вчера мне должен остался. Почему вчера не сказал? Сегодня, конечно, платить не буду. Это не я был, скажу.
     – Ты сам и ответил на свой вопрос, не заметил даже! – обрадовался я. – Смотри, ты говоришь, что сам осознаешь, что должен кондуктору, но признаться не хочешь, пытаешься обдурить его, то есть Бога.
     – А почему я вру? Да, я вру, но почему? – с жаром продолжал он. От усилия мысли на его лбу выступили капли пота.
     – Ты врешь потому, что платить считаешь унизительным, даже если есть деньги. Все валишь на то, что государство тебе денег не платит, а ездить на работу надо, так?
     – Так!
     – А раз так, то слушай дальше. Ты винишь государство, называя так общий порядок жизни. А винить надо только себя. Ты привязан к своей тихой жизни. Ты женат?
     – А как же?
     – К жене привязан. Дети есть?
     – Двое. Пацан и девочка.
     – Работаешь?
     – Конечно.
     – Поэтому тебе с работы уйти нельзя: надо детей кормить, жену одевать. Жить надо, за квартиру платить. Поэтому, чтобы жить, надо приспосабливаться. Круг замкнулся. Отдохнуть надо – водка, телек. Чтобы жить – надо пить, чтобы пить – надо жить.
     – Куда ты гнешь? Я что, жену и детей должен бросить? Я что, к волкам должен уйти? Один жить, без семьи, без счастья? Замерзнуть, как собака в поле?
     – Никуда я не гну. Никого бросать не заставляю. Ты спрашиваешь, почему платить надо завтра, а я отвечаю: сегодня некогда, долгов и так слишком много.
     – И что, так всегда горбатиться? – с сильным недоверием посмотрел он на меня.
     – Всегда, пока не поймешь, что страстная привязанность рождает страдание. Ты удовлетворяешь свою жажду наслаждения, а потом приходит боль. И это все, чем живет человек. Хочет первого и боится последнего. Иначе, по-индийски говоря, владеет им танха упадана.
     – Так-так… Танька упадала… Ты эту ерунду-то брось! Навешал, понимаешь, лапши на уши, хоть ешь. Привязанность, страдание… Ты сам-то по-другому что ли живешь, святой ты что ли?
     – Я не святой, живу почти как все, с удовольствием и болью.
     – А гонишь че тогда? Че ты гонишь-то?
     – Я пытаюсь избавиться от того и другого.
     – И как, получается?
     – Если честно, не очень.
     – Ну вот видишь! А то Танька упадала. Да когда Танька сама падает – ты знаешь, че бывает. Выпей вот и кончай эти бредни!
     Он заметно смягчился. А то совсем было взъерошился. Я подумывал о том, что придется выйти в тамбур для разборки.
     Мои попытки просвещения успехом не пользовались. Видимо, здесь нужно что-то еще, кроме заинтересованности и желания. Я ставил вопросы слишком прямо, вот он и оскорбился. Может, все провалилось еще и потому, что этот человек со своими сомнениями в какой-то мере был мной самим. Короче, больше никаких бесед при ясной луне – решил я про себя.
     Сумбурная дорога проходила между сном, едой, дорожными разговорами. Говорили, как обычно, что все разваливается, заводы стоят, денег не платят. Поскольку ехали нацмены, то говорили о малых народах. Чуваши упорно склонялись на сторону русских, все о дружбе народов размышляли, алтайка все выпытывала у них про традиции и национальную культуру. У нас, мол, возрождается, а у вас как? Но они мало что могли припомнить, кроме названий сел.
     Потом они вышли, ненадолго вошла молодая женщина с четырехлетней дочкой, которая быстро познакомилась со мной, играла и оставляла на хранение свои вещи, «посторожить». Девчушка была веснушчатая, курносая, большеглазая, задорная, как видно, с характером. Она несколько развлекла меня, устроив кавардак на моей верхней полке.
     Между тем мы подъезжали к Москве. Я всю дорогу думал, зачем же я еду туда и что надеюсь найти. Смутная, но ощутимая надежда таилась во мне. Это второе путешествие было похоже на свой прототип, но что-то в нем было ложное. С самого начала я был не уверен в успехе.
     Все те же носильщики, гАрячие пирАШки с мясом, теплый воздух, хлябь под ногами, крики галок в сером рыхлом небе. Я сразу пошел на Суворовский, отыскивая нашу дворницкую. Конечно. Никакой дворницкой не было. То есть дверь была, но коммуналки не было. Там располагалось какое-то служебное помещение. С грустью я удалился из этого места. Вот и скамейка, где мы отдыхали, когда шли с вокзала. Вот тумба для афиш, но афиши висят другие: Уголок Дурова приглашает на новую программу со львом, бараном, тигром, камышовым котом. Тут пахло не то розыгрышем, не то горькой иронией, не то испытанием моей веры и терпения. Подумать только, что я примчался сюда, гонясь за фантомом, мифом, моей выдумкой. Но все было так реально, что я не решался поверить в то, что это фантом. А может, не все еще потеряно? Может, Респа ждет меня в Александровском Саду?
     С новой надеждой я помчался туда. Все те же гуляющие. Все те же желтые скамейки под старыми кленами. Там, где в сновидении ко мне подошли два монаха в полинявших оранжевых мантиях и один из них передал мне могущественную мантру самого Шивы, покровителя всех йогов, – на срубленных деревьях сидели толстые тетки в красных дорожных жилетах и громко хохотали. Меня обматерили пьяные солдаты из стройбата. В кремлевском саду рядом на скамейку подсела дамочка и начала сластолюбиво рассматривать мой профиль.
     Я побывал на вокзалах: Савеловском, Белорусском, Павелецком, Курском в надежде на встречу с Респой. Почему-то мне казалось, что он может откуда-то приехать. Торговки кожаными куртками предлагали купить задешево. Бабушка все выспрашивала расписание поезда из Житомира, откуда должен был приехать ее сын… Возле ступенек на Савеловском колоритная фигура человека лет сорока с длинными седыми усами и бородой, с бичевкой на голове, сидящего на куче дорожных мешков, снова тоскливо подействовала на мое воображение.
     Я метался по Москве, как безумный лев, отказавшийся охотиться со своим прайдом и устремившийся прочь ото всех. Я искал то, что найти было невозможно. В парке, где мы были в тот день, тоже царила проза жизни. Та скамейка стояла, дерево росло, но сколько я ни таращился на него, ничего не происходило – черные ветви, черный ствол на бесцветной небе, как всегда играющем огнями. Дальше этого мое зрение не проникало. Бессмысленны были все мои попытки. Бессмысленно слонялся я по городу.
     – Станция Измайлово, – сообщил голос в метро.
     Выбравшись наружу, я пошел налево мимо Измайловского комплекса, вдоль автострады. Железные ангары, подъезжающие к ним железные ворота камазы и вольво , потоки народа в коже, текущие по направлению к полчищам гигантского оптового рынка. Я влился в них и затерялся. Измайловская барахолка славилась своими низкими ценами. Это своего рода город в городе, с улицами-лабиринтами, китайскими, арабскими, индийскими кварталами. Мекка для паломников с большими сумками. Было и уличное движение: взмыленные рабочие толкали перед собой груженые под два метра крупногабаритные телеги. «Поберегись!» – доносилось со всех сторон. Под ногами хлюпала грязь. Я свернул с центральных рядов в боковые. Там было намного тише – провинция. Откуда-то доносилась национальная музыка. Глазея на изобилие товара, от которого становилось тошно, я хоть кА-то заглушал в себе неотвязно сверлящую мысль. Черный копошащийся океан торгующих делал всех единоверцами, адептами мировой религии торга.
     Насмотревшись на многокилометровое скопище людей и вещей и окончательно измучившись там, я почти продвинулся к выходу, как вдруг среди черноты появились вышагивающие в белых одеждах индусы. Двое в белых штанах и рубахах, подпоясанных под цвет чалмы: у одного она была голубая, у другого – бордовая. Громадные, широкоплечие, упитанные индусы были только лишь заморскими купцами. А может, создать клан духовных купцов, как это ни абсурдно? Что если стать образцом отрешенного от мирской суеты торговца? Я окинул их взглядом и пошел прочь.
     Съев пару пирожков и запив их кофе, я сидел в измайловском парке, бездумно глядя перед собой. Ко мне подошла личность в сильно поношенном пальто и стала агитировать пойти не то на какое-то собеседование, не то на конкурс в фирму, я так точно и не понял. Видя мое равнодушие, она удалилась.
     Что-то надо было предпринимать для дальнейшего осмысленного существования. Планы были самые разные. Но отчего-то они кончались где-то на середине. Я забрел в один недавно открытый магазинчик. Сильный пряный аромат благовоний висел в воздухе. Электронная музыка плавно качалась над волнами запахов. Курильницы, хрустальные шары, ароматические палочки, колокольчики, статуэтки, расписные тханка, – все это разом напоминало торговые улицы Дарджилинга. Разве только вместо бедных кустарей здесь стояли современные прикинутые молодые люди и девицы-продавцы. Они носили кофе друг другу и постоянно с азартом обсуждали проблемы, непонятные простым гражданам бывшего совка.
     – Ты чего такая сегодня томная? – спрашивал мордастенький продавец свою напарницу.
     – Да на семинаре вчера была, назанималась там. Этого Вивасвата привозили, так он нас сразу в транс вогнал, я еле вышла потом.
     – А! Я думал, ты сексом до отказа ночью занималась. – Они захохотали.
     Побродив в этом оазисе и полистав журналы в плетеном кресле, я посмотрел в последний раз на улыбающегося Ченрези и стал спускаться на выход. Тут я вспомнил, как Респа однажды что-то обронил про Музей Востока. Но что конкретно, увы, припомнить не мог. На мгновенье мне показалось, что я заимел новую цель. И я поехал туда.
     Раздевшись в гардеробе и купив билет, я отправился в который раз осматривать экспозицию. Быстро миновав этнографические залы народов Севера, я пошел в залы искусства и культуры Японии, Кореи, Индонезии, Малайзии. Китай с Тибетом смотрелись не особенно колоритно. Свет из окон падал прямо на восковые лица, отчего они слишком явно выпирали, показывая всем и каждому свою безжизненную искусственность. А в тех залах, куда надо было спускаться по ступеням, как в подземелье, царила совсем другая атмосфера. Приглушенный свет оживлял тени прошлого. Изящные статуэтки из слоновой кости, магические шары, искусно вырезанные один в другом, каллиграфические надписи на старинном, потерявшем блеск и белизну шелке, но не утратившем утонченной величавости. Вот философ удит рыбу, а два других стоят у огромного водопада, вот птица садится на ветку бамбука. На глади озера, на гладком листе водной лилии расположилась лягушка – излюбленные сюжеты стилей «горы и воды», «цветы и птицы».
     Я прошел в самый дальний угол, затянутый розово-бордовой тканью, и стал разглядывать магический жезл с тяжелым набалдашником в виде шишки, самурайские мечи рядом  с бамбуковой хижиной простого крестьянина, с разложенными вокруг низенького столика принадлежностями для чайной церемонии. Статуи Будд и Бодхисаттв и, наконец, самурай в полном боевом облачении. Я остановился напротив него и неторопливо рассматривал каждую деталь, сталь искусно выкованного меча, боевые доспехи из золота, тяжелый шлем и накидку с квадратными пластинами. Самурай выглядел повелителем этого царства мертвых. Оторванные от своей среды и культуры, предметы умирают, но он, казалось, охранял и скреплял воедино все это собрание нэцкэ, украшений и сосудов. С неоспоримым достоинством взирал на жалких посетителей музея, которые своими восторгами и бормотаньем не могли заглушить его внутренней торжественной боевой песни…
     Сейчас время было позднее, музей скоро закрывался, на улице шел мокрый снег, и в зале никого не было. Даже обычно педантичные старушки-смотрительницы куда-то запропастились. В пустоте и непривычном одиночестве этого острова чужих традиций я почувствовал себя не очень уютно. Тишина навалилась со всех сторон. Мне показалось, что самурай, которого я созерцал, пошевелил пальцами. Я помотал головой, подумывая о подходящем месте для глюков. Не убраться ли отсюда подобру-поздорову?
     Но было уже поздно. Мгновенно он ожил, неустрашимо вышел из-за стекла и стал надвигаться на меня, звеня своей кольчугой. Я силился сорваться наутек, но какой-то паралич приковал мои ступни к полу. Он однако прошагал мимо меня к двери, запер ее, по-хозяйски обошел зал и остановился возле бамбуковой хижины. Медленно повернулся ко мне, уставившись темнотой, сочащейся из щелей забрала. Опять пародия на триллер.
     Он наконец заметил меня, лязгнул мечом и собрался было уже срубить, как вдруг что-то мелькнуло у меня за спиной. Еще один? Я резко обернулся: передо мной стоял воин в желтом кимоно. Это был Ен. Он кинул мне меч. Звон мечей мог бы разбудить кого угодно, но в зарытую дверь почему-то никто не долбился. Я защищался, как мог, но только дух самурая не сдавался, все наступая на меня. Дорогие вазы летели со своих мест, статуи опрокидывались, бились стекла, защищающие экспонаты. Мы учинили такой погром, что, если бы пришлось платить, мне бы в жизни не рассчитаться.
     Из рачительного хозяина, духа-хранителя, самурай превратился в безжалостного разрушителя. Он полоснул меня по левой руке, кровь брызнула во все стороны. Ен, который все еще был здесь, вдруг тоже вступил в бой. На самурая посыпались рубящие удары, и он стал отступать. В конце концов, он сделал знак оконченного боя, вложил меч в ножны и отступил в свою витрину. Странно, ведь самураи так не поступают? Но это ведь и не самурай вовсе, а какой-то разгневанный дух, решивший порезвиться. Он ушел в свой бамбуковый дом и, как ни в чем не бывало, стал совершать чайную церемонию.
     Я недоуменно смотрел на Ена. Он улыбнулся и сказал: «Наш враг не желает больше сражаться. Мы не имеем права заставлять музейного работника. Смотри, он мирно пьет чай. Ни дать ни взять – самурай на отдыхе».
     – Ен! Ты говоришь со мной. Ты ведь ни бельмеса не понимаешь по-русски!
     – Так и есть, Рон, не петрю. Да только мысли безразлично, на каком языке течь в твои мозги.
     – Ты что, тоже дух?
     – А ты как думаешь?
     – Думаю, что ты материален, – я пощупал его за руку. – Так и есть.
     – А он тоже материален? – Ен показал на хлебающего чай сурового воина, не глядевшего на нас.
     – Он – не знаю.
     – Посмотри на свою руку, как нематериальный рассек ее.
     Кровь и правда шла, я оторвал клок от футболки и перевязал ее. Рана, наискось проходящая по предплечью, была неглубокой.
     – Ладно, давай кончать этот спор. Что теперь со всем этим делать? – показал я на разгром вокруг.
     – С этим все в порядке, не беспокойся. Когда утром сюда зайдут, все будет цело-невредимо. Он позаботится, – Ен ткнул пальцем в сторону самурая. – А вот с тобой не все в порядке. Ты зачем опять сюда прикатил? Ведь ясно тебе было сказано. Стараешься найти в мире то, что тебе пока недоступно. Весьма смутно осознаешь адекватность материального духовному, в плену иллюзии ты. Отправляйся обратно и жди, пока тебе не представится возможность найти нас.
     Я стал смотреть в сторону. Что он абсолютно прав, я осознавал четко. Но мог ли он выбить из меня упрямство, с которым я ношусь всю жизнь? Поэтому я сдержанно спросил его:
     – Где Респа? Он в России или нет?
     – А какая тебе разница? Для тебя должно быть все одно – Россия, заграница. Он в областях, недоступных твоему уму. Не ищи его в окружающем пространстве, ищи в своем уме. Найди ключи ко всем чуланам, подвалам, кухням, спальням, гостиным и кабинетам, чердакам и балконам твоего разума. Только тогда ты откроешь им двери пространства. А теперь мне пора, извини. Настоятель ждет.
     – Ты все еще в монастыре?
     – Я всегда в монастыре. Пусть это даже и монастырь собственного духа, – сказал он и исчез за гранью одного из оставшихся целыми стекол.
     Самурай взирал на меня со своего прежнего места пустой и грозной щелью надвинутого забрала. Я стоял напротив, рассматривая его боевое снаряжение.
     Смотрительница вошла в зал шаркающей походкой.
     – Молодой человек! Музей закрывается, – нетерпеливо и обиженно обратилась она ко мне.
     – Извините, засмотрелся, – стал оправдываться я.
     – С вами все в порядке? Что-то вы такой бледный.
     – Все нормально, – ответил я как можно бодрее. – Если бы вы знали, почтенная, кто тут за всем смотрит.
     Она недоуменно покосилась на меня, направлявшегося к выходу. Сюда я уже точно больше не приду… Как всегда, Респа был прав.
     Я вышел на улицу, где падал мокрый снег, горели фонари, неслись машины и люди.
    
     8
     Еще с неделю я пробыл в Москве. О происшествии в музее я думал как о пародии на кассовый фильм с избитыми сюжетными ходами. Ее разыграл мой ненасытный ум, как бы издеваясь надо мной. И все же одно «доказательство» у меня сохранилось – косой шрам на левой руке.
     На Казанском, как всегда, вся платформа была заставлена баулами, фарцовщиками и бомжами. Когда на табло загорался зеленым светом номер пути, куда прибывал очередной состав, все вскакивали, грузили сумки на тележки и ломились в одном направлении, сбивая подвернувшихся под ноги людей. Я втиснулся в толпу и был вынесен на платформу. Вздохнул спокойно только в поезде, который идет на Восток, покидая столицу нашей родины. Мной овладела холодная апатия ко всему: к миру, к людям, к самому себе. Я лежал, как бревно, ни с кем не разговаривая. Отказываясь от чая, односложно отвечая на вопросы. Я лежал наверху, уткнувшись взглядом в вентиляцию и лампу, рассматривая отражения на пластиковом потолке, складывавшиеся в странные пейзажи. Плеер прокручивал одну кассету за другой, хоть как-то на время выключая идиотизм окружающего. Выключая поезд, неуклонно везущий меня в пустую даль, в города, где никто нас не ждет на перроне. Выключая меня самого, глупо пытавшегося свести счеты с этой безысходностью. В мире, где за любовь надо платить так дорого – своей кровью и плотью, свободой и душой, таких, как я, считали просто с приветом. И, надо же, со мной как раз ехал психиатр.
     Когда я, наконец, слез вниз (у плеера сели батарейки), я обнаружил там теплую компанию. Они оживленно спорили о чем-то, во что я не пытался вникать, еще слегка находясь в эйфории от любимого пинкфлойдовского сборника. До ушей долетали обрывки фраз:
     – Да дело-то даже не в том, что… деньги…
     – Да нет, свободу не купишь, народ не стадо баранов…
     – Я тебе говорю, русских там не притесняют. Только те, кто не могут выжить, приспособиться, только те и бегут.
     – Как приспособишься, если тебе в морду плюют, – горячился мужик с выцветшими усами и усталой лицевой частью.
     – Не говори мне, кто мирно жил с эстонцами, тот и живет, никого еще не выжили. Я работаю и моей свободы никто не ограничивает, – возражал ему парень с большими, немного навыкате, глазами.
     – Да ты просто пошел на компромисс.
     – Нет никакого компромисса, это не идет вразрез с моими убеждениями, я независим ни от кого, не то, что здесь.
     – Ну и хреновые у тебя убеждения значит, – отрезал спорщик с усами.
     – Мужики, мужики, че вы разошлись-то, – успокаивал их третий, – пошумели и будет. Вот сосед наш проснулся. Садись к нам, дорогой, поешь хоть, а то спишь да спишь, уже полдороги проехали.
     Я присел к столику, поблагодарил их и стал меланхолично есть. Главный спорщик был из другого купе, а со мной рядом ехали здоровый грузин Гогия, возвращавшийся с заработков домой, русский, но работающий в Прибалтике журналист Миша и врач-психиатр Виктор. Гогия долго терпел, но все же достал четверть чачи.
     – Ну, за знакомство! – с выдохом он чокнулся с нами дорожным граненым стаканом. Чача была и впрямь отличная. С горя я решил напиться. Мне не хотелось, но я так решил, а значит – обязательно напьюсь.
     Беседа хлынула в купе, выливаясь в коридор из открытой двери. Миша защищал эстонцев, рассуждал об ОМОНе, восклицал: «Предатели, погибла Россия!», Виктор декламировал Есенина и Пастернака, Гогия блаженно улыбался и посмеивался, наверно, над ними. Я запел: «По диким степям Забайкалья». Они подхватили: «Где золото моют в горах». Все вместе грянули:
     Бродяга, судьбу проклиная,
     Тащился с сумой на плечах.
     К нам заглянул проводник и сказал, что либо мы прекращаем, либо он закрывает дверь. Мы согласились на дверь. И пошло-поехало русское безобразие.
     Утром я еле продрал глаза. Гогия складывал вещи, собираясь выходить. Мы тепло попрощались. Немного позже вышел Миша. Остались мы с Виктором, больше никто не подсел. Сближенные вчерашней попойкой, мы разговорились. Он с увлечением рассказывал мне о своей работе.
     – Главное. Достичь контакта с пациентом, даже «лечить» – слово теперь устаревшее. Надо сотрудничать. Я добиваюсь полного доверия с их стороны и получаю удивительные результаты, – глаза его при этом слове безумно сверкнули.
     Единственное, что я вынес из чтения Карнеги, это что разговор надо поддерживать в русле интересов собеседника. Что абсолютное большинство интересуется своей личностью, своими делами, семьей, и они бывают очень рады, когда собеседник проявляет неподдельный интерес к их проблемам. Люди охотнее делятся своими проблемами, чем выслушивают чужие. Но я готов был выслушивать, это работало. Людей я раскручивал почти на сто процентов, имея при этом и свою выгоду – чтобы они не лезли ко мне в душу.
     Если отбросить откровенный подхалимаж, который проповедует Карнеги, его система была приемлемой с той точки зрения, что позволяла не столько быть, сколько казаться, как это называется, социально адекватным. Это было для меня, как я давно понял, единственно освоенной пока стратегией общения с миром. До той точки, когда люди не начинали всерьез втягивать меня в свои глубокие взаимодействия, в прогнившие структуры, которым я не позволял пускать в себя корни. Иначе я тоже стану человеком в прилипшей к лицу маске. И все же, как человек азартный, я своей стратегии часто не выдерживал и от безразличия переходил к живому участию в спорах. Поэтому я спросил Виктора:
     – А чем все-таки отличается твой метод лечения?
     – Не лечения, Роман, а сотрудничества! – поправил он меня.
     – Извини, сотрудничества. Ведь ты все-таки применяешь какие-то лекарства или на одном доверии выезжаешь?
     Вопрос мой был поставлен, как всегда, слишком прямо, подрывая основы его пафоса. Он осекся. Видно, я задел область профессиональной тайны.
     – Ну конечно, иногда применяются какие-то препараты. Но ведь это не главное, главное – сотрудничество.
     Его заметно клинило. Торжествуя на счет препаратов, я с любопытством посмотрел на него. Те, кто в свое время считали электрошок и лоботомию сотрудничеством – тоже считались прогрессивными специалистами. Но высказываться я не стал. Я сказал другое, что еще хуже подействовало на него:
     – Интересно, не становятся ли безумны те, кто работает с безумцами?
     Его бесцветные глаза, которые казались мне коридорами, ведущими туда, где разгуливают архетипы коллективного бессознательного, рыбы, фавны и русалки, символизирующие попеременно то материнское чрево, то порождающий фалл, вдруг как-то странно уплыли вбок. Казалось, в них проникло какое-то давнее сомнение.
     – Ну ты смотришь на меня, Роман. Тебе видней.
     – Да я не тебя совсем имею в виду, – лукаво успокоил я его.
     Потом он начал перечислять случаи из своей практики. Все были почему-то связаны с сексом: мания преследования на сексуальной почве, депрессия или измена вследствие сексуальной неудовлетворенности. Неврозы множились и разрастались, грозя поглотить собой весь мир. У Виктора дрожали руки, хотя он утверждал, что совсем не пьет. Мелькали имена Адлера, Райха, Лакана и их предка, которого Набоков в свое время непочтительно окрестил «венской делегацией».
     Поезд дернулся и остановился на каком-то буранном полустанке, мы вышли подышать воздухом. Развитие темы продолжалось. Виктор рассказал мне, что от него ушла жена, но он, хотя и любил ее, как врач, понял, что ей нужен другой человек, которого любит она.
     – А ты женат, Роман?
     – Нет.
     – Ну-у! – Он посмотрел на меня, как на своего потенциального пациента.
     – А, понятно, невроз, – откорректировал я его взгляд.
     – Ты же человек образованный, психологией интересуешься, так что сам все понимаешь.
     – А вот монахи, – не сдавался я, – у них что, у всех поголовный невроз?
     Он засмеялся:
     – Ну почему у всех? Они стремятся Бога любить больше, чем человека, заменяют любовь к женщине любовью к создателю.
     – Сублимируют?
     Он не ожидал такого поворота и заметно обрадовался:
     – Да! Вообще-то все это – групповой коитус.
     Мы поднялись по железным ступеням в вагон.
     – Ты зачем в Москву ездил? – спросил он меня уже за чаем.
     – Да так просто. Вроде в гости.
     – Вроде? Ты что, точно не уверен?
     – Нет, не уверен. Просто я живу-живу, но в один прекрасный момент мне вдруг становится невыносимо, я беру билет и еду.
     – Что-то гонит будто? – подсказывал он ответ.
     – Да-да.
     – От себя бежишь, Роман. А это уже невроз.
     – Так, может, ты полечить меня хочешь?
     – Не лечение, а сотрудничество, – опять напомнил он свою концепцию. – Женись, советую тебе, а то поздно будет, запустишь невроз.
     – А ты почему едешь в этом поезде?
     – Ездил на конференцию. Собрал последние деньги и поехал.
     – Ты известный специалист в своей области, консультируешь?
     – Да нет, что ты, просто интересно, что в мире большой науки делается. Там ученые со всего света съехались.
     – И все по части неврозов?
     – Да, по ней.
     – А что же тебя в командировку не отправили, ведь на свои же ездил?
     – Финансирование у бюджетников сам знаешь, какое, а съездить хотелось, скучно в глуши.
     – Ты ведь тоже бежишь от себя, признайся.
     – Бегу, Роман, бегу, – как-то обреченно подтвердил Виктор.
     – Вот я тебя и поймал. Если смотреть на мир так, он превращается в большой невроз, все политики с неврозами, интеллигенция тоже, работяги и те невротики.
     – Так и есть.
     – А как же жить?
     – Освобождаться от неврозов, не выдумывать фантазий, человеку нужна живая плоть.
     – А сытые американцы, у которых порядок с едой, с плотью и сексом, как же они? Ведь и у них полно неврозов.
     Он задумался, а я продолжил:
     – Ты прав, мир – это невроз. Но совсем в другом плане. Ведь дело не в том, женат ты или богат, а в том, что ищите вы несколько не в том месте. Что с подсознанием пытаетесь разобраться – это хорошо. Но копаетесь вы там стальным скальпелем, инструментик не соответствующий. Сотрудничать предлагал ваш старик Юнг со своим подсознательным и с коллективным. А известна ли тебе работа современного «психоаналитика» и «психотерапевта» Шри Ауробиндо Гхоша?
     – Нет, не приходилось встречаться. А что там?
     – Почитай. Он тоже с подсознанием работал, но его метод был иной. Он возвышался с помощью практики отречения и йоги до сверхразума, который называл супраментальным, и, вооруженный его светом, проникал во тьму инстинктов и просветлял их. Это была гигантская работа, и она не была закончена из-за той же проблемы коллективного бессознательного. Исходя из своей личной духовной практики он понял, что бессознательное индивида связано с бессознательным всего человечества. И, как ты понимаешь, только работы всего человечества хватит на то, чтобы просветлить его. Вот в чем всемирный невроз и мировая тюрьма. Человек заслоняет свою основную проблему – смерти и страдания – временными целями, а потом оказывается у разбитого корыта. Жизнь прошла, смерть на пороге, а невроз не ликвидирован. И тогда наступает либо ужас, либо покорность. Человек спивается, становится сумасшедшим или никчемным. Если он вообще хоть что-то осознает, хоть каплю соображает, если он не праведник.
     – Да. Такой подход, конечно, интересен. И ты придерживаешься этого мнения?
     – Полностью.
     –Ну что ж, тогда твой невроз зашел уже слишком далеко.
     – Я не ожидал ничего другого от тебя. Извини, меня просто понесло.
     – Бывает, – Виктор натянуто улыбнулся и вышел в коридор.
     Идиот. Опять я со своими теориями лез к тем, кто уже утвердился в своих. Что бы сказал Респа по этому поводу? Без него мир был так куц. Виктор, как и другие до него, видел, что у меня есть какая-то проблема, но истолковал ее банально, примитивно, со своей колокольни ему было виднее. Мне не нравилась моя жизнь – это точно. Я бежал от себя – да. Но куда? Куда в принципе можно бежать, кроме как в себя, во «внутренний космос». Хотя мне всегда больше нравился внешний. Я постоянно напоминал себе, что они тождественны. Я искал того, кто мог бы стать моим проводником на пути к свободе. И я нашел его, но он исчез так же внезапно, как и появился. Все в том же пресловутом внутреннем мире.
     С Виктором мы больше не спорили, каждый остался при своем мнении, но он все же пригласил меня к себе в гости летом. Жил он в горах.
     Мне стало легче, когда за окном стали мелькать сосновые леса, березовые рощицы, заснеженные поляны и невысокие холмы. Появлялись названия деревень, с детства ласкавшие слух. Озерки. Цаплино. Перуново. Я все-таки любил эти места, морозный крепкий воздух, увальней-людей…
     И только когда мы въехали в город, вышли на перрон и попрощались с Виктором, я подумал: «Почему я всегда возвращаюсь в этот город, в этот одинаковый сон?»
     До дома я добрался быстро. В почтовом ящике лежало две записки. Я открыл дверь с заедавшим замком и вошел внутрь. Не спеша распаковал свою сумку, переоделся, умылся и повалился на диван. Мне не хотелось читать эти бумажки, я заранее знал, что они означают: это многоликий социум жадно тянет ко мне свои руки. «Мир ловил меня и не поймал», – написал в своей автоэпитафии один бродячий философ. На меня этот мир постоянно ставил капканы. И я часто попадал в них. Страшно ругаясь, я вытаскивал свои придавленные ступни, уползал под ближайший куст и отдыхал там, а потом снова шел, шел, шел…шел шел лош лош лош…
     Я снова оказался в поезде. Но этот поезд едет в черную ночь по какой-то космической железной дороге. Я увидел это не сразу, потому что стоял спиной к направлению движения, опершись на поручень в открытой кабине машиниста. Что-то заставило меня повернуться, и я увидел, что мы едем по черной бездне пространства. Меня охватывает ощущение оторванности от земли, парения над этой бездной. Машинист рядом говорит мне, чтобы я не боялся, ведь он везет сегодня уже четырнадцатый рейс. Я его не вижу, но знаю, что он здесь, слышу его слова. Я оборачиваюсь к свету. Сонные пассажиры сидят на своих местах общего вагона, дремлют под лампами дневного света. Все места заняты, пассажиры устроились прочно, основательно. Для меня же находится только маленький стульчик, сидеть на нем неудобно, зато уютно. А для того, кто стоял рядом со мной перед неизвестностью, стула нет и вовсе. Это не машинист, а кто-то еще. И тут я заметил парня, смуглое лицо которого было пронзительно знакомым: чуть вьющиеся черные волосы, карие глаза. Он улыбался. Он один, кроме меня и «машиниста», не спал в этом вагоне. Только мы видим, где едет поезд, по каким полям мчится. Мы поняли друг друга с полувзгляда. Я вскочил со своего детского стульчика и устремился к нему во вспышке узнавания и радости. Я не мог продолжить с свой сон и проснулся. Рядом сидел Респа и улыбался. Его мысли были моими. Он тихо думал:
    
     Странничество без странствий,
     Счастье без причины,
     Полет без полета.
     Облака несутся сквозь пальцы,
     Безмолвная музыка света,
     Свобода без края,
     Без конца и начал жизнь,
     Великое таинство неба.
    
    
     21.01.98 – 06.02.98
    
    

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.