Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 48 (май 2008)» Критика и рецензии» Твердая форма (о сонетах Владимира Токмакова)

Твердая форма (о сонетах Владимира Токмакова)

Беломытцева Лидия

                                            ТВЕРДАЯ ФОРМА

Сонет – так называемая твердая форма, которая создается по особым законам.  Обращение к подобной форме довольно редкостно, т.к. требует особого мастерства от автора. На слуху у нас, конечно, непревзойденные мастера в этом жанре – Шекспир и Петрарка. Но данная форма сохраняет актуальность и в современной русской поэзии. В качестве примеров можно привести «Сонеты на рубашках» Генриха Сапгира и «Двадцать сонетов к Саше Запоевой» Тимура Кибирова.

В. Токмаков использует сонетную форму, наполняя ее новым содержанием и подчиняя своим эстетическим принципам. Если эксперименты с данной формой в основном сводятся к ироническому модусу (как «Невенок сонетов» А. Еременко, «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» и др.), то у В. Токмакова подобный эксперимент превращается в интертекстуальный диалог с предыдущей культурой. С этой точки зрения хотелось бы сказать о некоторых сонетах, представленных в данном сборнике.

Так, «В сонете о душе. Шарль Бодлер» посвящение имеет принципиальное значение: отсылает читателя к предтече французского символизма. В душе, по Бодлеру, невозможно обнаружить привлекательных черт – ничего, кроме «внутреннего кладбища», «склепа»,  скопища порочных страстей. В «Сонете о душе» автор имитирует стиль, используя образную систему известного скандального поэта эпохи французского декадентства. Так, данный сонет – своеобразная исповедь лирического героя, выстраивает целую систему отношений между телом и душой, которые оказываются в антитетичных отношениях: тело приравнивается к лирическому «я», которое болезными завалено, «как сырой подвал».  В подобном определении метафорического топоса уже звучит отсылка к хтоническому началу. Таким образом, тело поэта, его лирическое «я» носит хтонический характер, когда душа – бессмертный. Подобная антитеза тела и души напоминает романтическое стремление ухода в другой мир, когда герой стремится к некому потерянному раю.

В «Сонете о горящих мостах» тема избавления  от тела обретает дальнейшее развитие – обозначается выход для героя, который заключается в творческом акте: «если маску, придуманный лик, / отдерешь… от  живого лица». Герой предстает как бесконечная серия масок-ликов, которые срываются в процессе творения. Возникает мотив двойничества, носящий инфернальный характер. Корни данного мотива уходят в немецкий романтизм, в частности в творчество А. Т. Гофмана, для которого двойник – темная сторона души. Тема двойника продолжает развиваться и в другом тексте – в  «Сонете прошедшего времени»: здесь образ двойника связан с прошлым – это призрак-воспоминание: «А время пятится назад….

Туда, где твой двойник и брат,
лунатик, прустовской природы
пытается пройти сквозь года…»

В метафоре «лунатик прустовской природы» упоминание имени М. Пруста как писателя, которому удалось восстановить с помощью слова утраченное, прошедшее время своей жизни, становится знаковым. Вспоминается цикл его известных романов – «В поисках утраченного времени», где образ «лунатика» - это попытка вернуться в прошлое, спасти его, увековечив в слове. Таким образом, мир настоящего для лирического героя  - мир, лишенный света, и наоборот, прошлое – тот потерянный навсегда рай, в который больше невозможно вернуться. Такое восприятие напоминает понимание потерянному раю в  модернистской эстетике (в частности здесь можно вспомнить В. Набокова, И.С. Шмелева и др.).

Лунатизм обнаруживает мотив слепоты, как и в предыдущем сонете, лирический герой лишается качества зрения: «дух мой…нищий, слепой…». Данный мотив встречается в стихотворении Ш. Бодлера «Слепые»:

О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут
Разыгран куклами, но в настоящей драме.
Они как бледные лунатики, идут
И целят в пустоту померкшими шарами.

Слепота не позволяет видеть все краски жизни, наоборот, уводит в мир внутренний, в мир страхов и кошмаров. С другой стороны, по замечанию М. Ямпольского, (см. «Память Тиресия») «слепота не случайно становится знаком сверхзрения. Именно в темноте памяти зрительные образы легко отрываются от своих контекстов, перекомбинируются, накладываются друг на друга, обнаруживают сходство. Метафорическая слепота становится условием чтения, прозрения. Она позволяет отрешиться от навязчивого присутствия видимого текста, чтобы поднять из глубин знаемое, чтобы погрузить текст в истоки». Так и лирический герой Токмакова путешествует по срезам литературной памяти, обнаруживая/вскрывая/поднимая из ее глубины контексты предыдущих эпох. 

Помимо литературных аллюзий возникает и живописная на картину Питера Брейгеля «Слепые», в которой евангельская притча использована для воплощения идеи о слепом человечестве, лишившемся воли к борьбе и пассивно следующего за судьбой-фортуной. Так, мотив слепоты – это лишение дара прозрения, знак оставленности Богом.

Непосредственно отсылка к Питеру Брейгелю Старшему явлена в «Сонете о зрелости. Питеру Брейгелю». Данный сонет представляет собой пейзажную зарисовку с помощью словесных средств (подобную технику называют экфрасисом) Также идея вечного круговорота природы, находящейся в процессе непрерывного обновления, как и человек. Подобные параллели жизни человека и природного цикла проводятся и в «Сонете о зрелости», где человек уподобляется плоду: телом своим сутулюсь, клонюсь, / в почву созревшими вдавлен годами…

Переход от лета к осени обнаруживает связь с античным мифом о вечном круговороте природы – мифом о Персефоне: когда она возвращается в подземное царство, на земле наступает осень. Оборотная сторона зрелости, созревания – смерть, постепенное угасание, которое лирическое «я» называет «тайной приобщенья», проходя через своеобразный обряд инициации. Обретая «право входа в прошлое без стука, / и честь сидеть в присутствии теней… », лирической «я» оказывается в царстве мертвых. Так, прошлое предстает как символическая смерть героя, переход в мир теней прошлого, блуждание по лабиринтам памяти не только собственной, но и общекультурной, размыкая ее границы до пределов некого культурного гипертекста. Заметим, что «память культуры… должна быть подключена к тексту, чтобы произошло искомое «соединение начала и конца», чтобы возникла история» (М. Ямпольский «Память Тиресия»). Подобную историю своей жизни, творчества пытается создать В. Токмаков, используя твердую (напомним, что сонетную форму считают твердой, т.к. она создается по особым правилам, законам)  форму. Его лирический герой – путешественник по различным срезам культуры, который, впитывая в себя дух эпохи,  полностью растворяется в ее контексте.



Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.