Не про любовь (интервью)
Николенкова НатальяНЕ ПРО ЛЮБОВЬ
По мнению многих критиков известная барнаульская поэтесса, теле- и радиоведущий Наталья Николенкова – одна из немногих алтайских авторов, кому удалось создать свой поэтический стиль, свою поэтику. Она лауреат Демидовской премии в области литературы, ее стихи узнаваемы, их не спутаешь ни с кем другим. В тоже время она всегда была символом настоящей женской красоты, предметом воздыхания многих мужчин.
- Наталья, накануне женского праздника 8 марта я хотел задать тебе вопрос о…
- Только давай не будем про любовь, то есть все эти высокопарные вопросы, которые обычно задают поэтессам...
- Хорошо, тогда другой обычный вопрос, который задают поэтессам – ты помнишь, когда написала свои первые стихи?
- Первое стихотворение было написано во втором классе после падения зимой с забора вниз головой. Причем, на лед – дело было на дворовом катке. В результате – сотрясение мозга и первые стихи. Школьные стихи… все эти сюси-пуси, беспомощная, детская дрянь, которую я потом уничтожила.
В университете, на филфаке, все сочиняли, переписывали на лекциях любимые стихи в тетрадки, читали друг другу по телефону. Там у меня появилась своя аудитория, свой круг, и оказалось, что мои стихи кому-то интересны. А вообще, я свой личный литературный архив не собираю, хоть и фетишистка...
- Тебе было 23 года, когда вышел твой первый сборник стихов, в советские годы в таком возрасте молодые авторы редко издавали свои книжки, ты, наверное, сразу проснулась знаменитой, было много отзывов?
- Ага, в одной рецензии, в каком-то советском журнале написали: «У автора в стихах много образов дождя, но ведь дождь может быть разный – может быть на пользу урожая, а может быть и во вред». А проснулась я обычной учительницей русского языка и литературы в деревенской школе. После четвертого курса я ушла в академический отпуск, и уехала в деревню Большая Шелковка Рубцовского района работать в школе. И о выходе своего сборника узнала много позже, когда дошли новости от барнаульских друзей.
Что касается издания сборников, я по своей сути человек очень неорганизованный, долго не могла собрать рукопись, отнести редактору. Помню, мне позвонили из издательства и попросили фотографию. А у меня не было такой, какая бы мне нравилась – и я отнесла им фото моей мамы в молодости. Редактор даже не заметил, потом, когда книжка уже была в верстке, я все-таки призналась в подмене, и фото заменили.
Я никогда не суетилась, чтобы издать свои стихи. Просто мне везло на хороших людей. Вторую книгу «Девятое марта» помог опубликовать Валерий Тихонов, третью, которую я назвала «Карманная психиатрия», издал Виталий Коньшин.
- А гонорар тогда, за первую книгу, заплатили?
- Заплатили и по тем временам очень приличный, больше тысячи рублей. Я таких денег сроду в руках не держала!
- За полторы тысячи в 1980-х годах можно было купить мотоцикл «Ява» - мечта всех советских парней. А на что ты потратила первый гонорар?
- Я отдала деньги маме, правда-правда!
- А как богемная городская, как сейчас бы сказали, модная поэтесса оказалась в деревне?
- Моя однокурсница написала мне: хочешь по настоящему почувствовать свою социальную полезность – приезжай работать в деревню. И я поехала, думаю, стану ближе к земле, придет покой и умиротворение... Мне достался пятый класс. Помню, кто-то из моих учеников подходит ко мне и говорит: «Знаете, Наталья Михайловна, моя бабушка сказала: ваша новая учительница (то есть я) сумасшедшая. Она идет за водой к колонке и поет». С детьми у меня сложились отличные, доверительные отношения. Я носила в школе книги на голове – ну, хорошее у человека настроение! А мне говорили: у нас так не принято, или, в таких юбках у нас не ходят.
- То есть юбка была слишком короткая?
- Наоборот, длинная, но красного цвета и особого покроя. Я не жалею о времени, которое я провела в деревне - новые стихи, переписка с друзьями, тогда еще был жив эпистолярный жанр, а сейчас даже не помню, когда последнее письмо написала.
- Сейчас тоже пишут письма, только по электронной почте.
- Нет, эти письма какие-то поспешные и неживые, слишком функциональные и по стилю, и по содержанию. Я вообще чувствую себя человеком XIX века. Вот, раньше думала, что проблемы отцов и детей не существует, а сейчас, когда у самой 16-летняя дочь Саша, поняла, что ошибалась. Они другие, если я в ее возрасте читала книжки, ее увлечения – компьютер, современная музыка, она меня иногда спрашивает: мама, неужели ты не знаешь про эту певицу? А я в ответ: а ты знаешь, как звали Шопенгауэра?
- Как сложилась твоя жизнь после первого поэтического успеха?
- Пошли публикации в московских журналах, альманахах, антологиях, а потом наступили 1990-е годы - и все закончилось, как будто бы поэзию запретили – она почти исчезла из жизни страны.
- В стихах ты предстаешь человеком глубоко одиноким, но, на сколько я знаю, ты всегда была окружена друзьями, поклонниками, любимыми мужчинами?
- Я же пишу не о физическом, а о душевном одиночестве. Внешняя жизнь и внутренняя идут параллельно. Разве человек не рождается один, и не уходит из жизни один? По большому счету я замкнутый человек, хотя многие меня считают безумной оптимисткой, а я по большей части человек депрессивный, но притворяюсь, улыбаюсь, улыбаюсь.
- Ты никогда не задумывалась, почему у русских поэтесс такие трагические судьбы?
- Они сами часто пишут в стихах страшные вещи – а слово имеет особенность материализоваться : «Дай мне долгие годы недуга, задыханья, бессонницы, жара, отними ребенка и друга…» Опасно писать такие вещи.
- Почему ты не уехала в Москву или Петербург, у тебя были бы другие возможности, более широкая известность?
- Я люблю свой город, в этом вопросе, я, наверное, человек консервативный, провинциалка по натуре, что ли… Здесь, даже если я останусь без работы, я никогда не останусь голодная, всегда найдутся люди, которые меня покормят, дадут переночевать. Мне уютно в Барнауле, этот город соразмерен моему миру, большие города меня пугают. Со студенческих времен люблю аллею от Октябрьской до площади Советов, или место у памятника Василию Макаровичу Шукшину, на Солнечной Поляне, где мы часто гуляем.
- А возможно ли реализоваться поэту в провинции?
- В наше время это вопрос пиара, рекламы, продвижения, рыночных технологий. Ты можешь сидеть где-нибудь в Мухосранске, но если у тебя хорошие литературные агенты, тебя будут издавать и читать везде. То, в каком городе живет поэт, на уровне его таланта никак не сказывается.
Сегодня поэзия везде оказалась в андеграунде, мне кажется, у молодых нет настоящего драйва, вера в будущее, надежд на большие перемены, которые были у нас на заре перестройки в конце 1980-х годах, когда наша молодость совпала с новыми временами.
- У тебя очень открытые стихи, читая их можешь все узнать о поэте, не боишься такой самообнаженности?
- Это скорее, стихотерапия такая. Моя мама прочитала сборник «Девятое марта», вижу - вроде довольная, гордится дочерью, но в тоже время говорит: «Наташа, ну представь, прочитает эти стихи человек, который тебя не знает. Что он подумает? Что ты только пьешь, куришь, да другими непотребствами занимаешься».
- «Избранное» не хочешь издать?
- Да пока рано, может, как сказал один местный поэт, уж лучше посмертно.
Моя подруга, Фарида Габдраупова, решила издать книгу на свои деньги, а перед этим говорит: «Вот хожу и думаю, что сделать - шубку купить или книгу издать?» Книга победила.
- Трудно поэту вписываться в социум?
- Мне нет, я всегда занималась только тем, что мне нравится. Хотя телевидение было большей случайностью, чем радио. На радио мне нравится больше, общения много и тебя не видно, а я всегда без прически. Я не люблю, чтобы на меня смотрели, и на телевидении, где я веду программу «Быть женщиной», мне казалось, что я сижу и кривляюсь. Ведь я меньше всех, наверное, знаю, что на самом деле это такое – быть женщиной?
беседовал Владимир ТОКМАКОВ
