Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 49 (июнь 2008)» Для умных» О пользе изучения латинского языка

О пользе изучения латинского языка

Соколов Владимир 

О  ПОЛЬЗЕ ИЗУЧЕНИЯ  ЛАТИНСКОГО  ЯЗЫКА

 

Никакой  практической ценности  латинский  язык  собой  не  представляет  --  даже  в  университетах  его  учат  всего  1-2  семестр и  даже  алфавита и  склонения  сущестительных  1  и  2  типов    всего  их  5)  не  идут.  А  вот  польза --  есть.  Если  совсем  коротко: латинский  язык  прочищает мозги. 

А  если  чуть  подлиннее, начнем  издалека,  с  русского  языка. А  русский  язык  давно    1917  года)  и  серьезно болен,  причем  последнее время  эта  болезнь все  усугубляется  и  усугубляется.  Симптомы ее  очевидны. 

1.  Он  в  лице  своих  носителей становится  все  более  безграмотным  и  косноязычным.  Над  тем,  как  выражается  премьер-министр,  хохочет вся  страна,  а  надо  бы  плакать.  Ибо  не  только премьер-министр:  у  нас  не  умеет  сносно  говорить по-русски  большинство  депутатов, губернаторов  (но  не  министров  --  эти  выражаются гладко,  правильно,  и...  бессодержательно),  руководителей всей  мастей.  Как  профессиональный  редактор могу  констатировать:  у  нас  нет  грамотных  (об  изяществе  речи  говорить  уже  не  приходиться) врачей,  инженеров,  ученых   имею  в  виду  не  тех,  кто  напокупал  себе  докторских  и  кандидатских  степеней, но  и  тех,  кто  добыл  их  своей  жопой,  то  есть  сам  стряпал  свою  научную  продукцию). У  нас  почти  повывелись  грамотные учителя,  в  т.  ч.  русского языка  и  литературы и  писатели  (конечно, есть  прекрасно  чувствующий язык  и  умеющий на  нем  играть Акунин,  но,  допустим, на  Алтае  среди  сотни  членов Союза  писателей,  пожалуй, только  к  2-3  не  надо  приставлять  корректора). А  ведь  еще  сотню  лет  назад,  знакомясь с  перепиской  Ядринцева и  Потанина  с  разными  землемерами, инженерами,  то  есть  провинциальной  интеллигенцией,  поражаешься хорошему  стилю  как  самих  просветителей,  так  и  их  безвестных  корреспондентов. 

А  в  начале  XXI  века  уже  над  косноязычием и  неграмотностью  никто  и  не  смеется  и  их  никто  не  стыдится. "Были  бы  мысли, остальное  приложится"  --  гласит  провинциальная  научно-литературная  истина. А  поскольку  это  самое  остальное не  прикладывается,  можно  предполагать,  что  мыслей  нет.  Что  бы  там  не  говорили,  но  если  человек не  может  ясно  изложить  свои  мысли,  как  правило,  этих  мыслей  нет  (хотелось  написать, возможно,  и  недалекое от  истины  "никаких мыслей  и  нет", но  не  хочется обижать  наших  заслуженных литературных  деятелей:  они  и  так  крепко  и  с  рождения обижены  богом). 

2.  Язык  образованного  общества с  таким  напором подвергается  экспансии  со  стороны  улицы, что  уже  никакого образованного  общества  и  не  осталось. Иногда  жаргон  и  просторечие  вносят в  речь  соль,  колорит,  обогащают ее  оттенками  и  выразительностью.  Но  гораздо  чаще  язык  необразованных  слоев, так  называемого  народа, --  суржик  --  это  хлам,  грязь,  неряшливость (такая  масса  слов-паразитов,  что  других-то  просто и  нету),  грубость и  вопиющая  серость, такая  же  как  советские  панельные многоэтажки,  откуда  он  происходит  и  завоевывает  (завоевал уже)  лингвистическое  пространство, где  когда-то  резвился великий  и  могучий. 

Никто  в  здравом  уме  и  не  отравленной  парами алкоголя  памяти  не  будет  успорять, что  простонародный  язык  всегда  в  количественном  отношении превалировал  над  языком литературным.  Последний  был  одним  из  ярких  признаков и  отличительных  черт  так  называемого образованного  сословия.  Сегодня при  всеобщей  грамотности и  формировании  т.  н.  элиты  из  партхозаппарата,  которую сменяет  задорная  поросль комсомольских  активистов,  образованное сословие  скукожилось  до  нуля  и  вместе  с  ним  канула в  лету  среда  обитания  литературного языка. 

Потери  для,  не  побоюсь сказать,  русского  этноса катастрофические.  Среди  многого, что  отличает  язык  литературный  от  суржика  (обработанность,  нормативность),  очень  важной  чертой является  его  постоянство. Сегодня  мы  без  труда  понимаем Пушкина  и  его  образованных  современников,  но  для  расшифровки речи  приказчиков  и  мещан,  которые умудрились  сохраниться  в  письменной  форме, уже  нужен  либо  словарь,  как  для  чтения английского  языка,  либо  постоянное  напряжение внимания.  (Например,  кто  ответить  на  вопрос:  "что такая  скала?".  Понятно. А  "березовая  скала?" Так  вот  так  называли  у  нас  на  Алтае  --  может  и  не  только --  щепки  и  всякую  дрянь, остававшуюся  после  порубки березового  леса). 

Я  обращаю внимание  не  на  то,  хорошо или  плохо  выражение "березовая  скала",  а  на  совершенно незнакомое  и  непонятное словоупотребление.  То  есть  суржик  непостоянен и  текуч,  и  уже  следующее поколение  с  трудом понимает  предыдущее.  Язык  если  не  детей,  то  внуков,  так  отличается  от  дедовского,  что  можно  говорить почти  о  другом языке.  И  если  нет  мощного корректора  в  виде  эталона  --  литературного  языка, --  то  теряется нить  традиции,  прерывается культурная  связь:  этнос  перестает  ощущать свое  единство,  деградирует и  вырождается. 

3.  Язык  замусоривается  профессиональным  сленгом. Если  программист  услышит слово  "мать",  боюсь, он  лишь  во  вторую  очередь подумает  о  той,  что  вскормила его  молоком  с  кухни  детского питания,  а  на  законном  первом месте  для  него  будет  т.  н.  "материнская  плата". Экономист  перещеголяет  его  своими,  не  менее  крутыми словами.  И  это  превращает  наш  язык  в  суржик,  но  уже  по  временной  не  вертикали,  а  горизонтали,  разбивает единое  языковое  пространство на  ряд  профессиональных  диалектов. 

Сюда  же  относится  и  неумеренное  употребление иностранной  лексики:  попытка бандерлогов  выделить  себя  в  род  образованного  слоя.  Но  если  человек  не  умеет  найти  родной  кальки иностранному  слову,  он,  как  правило, не  понимая  в  первую  очередь своего  языка  не  знает  его  ресурсов  и  возможностей. 

*  *  *

Такие  вот  неприятные  наросты наблюдаются  на  теле  некогда  здорового русского  языка.  Но  это  именно наросты  --  внешние симптомы  болезни,  которая залезла  глубоко  внутрь. Скукожившись  на  их  обличении,  мы,  как  мне  кажется,  очень  мало  обращают внимания,  что  тот  самый  русский литературный  язык,  о  чистоте  которого кое-кто  пытается  печься, уже  давно  и,  скорее  всего, неизлечимо  болен. 

В  чем,  если  кто  спросит,  состоит болезнь,  так  я,  отвечу,  не  врач.  Но  вот  один  из  ее  признаков  --  это  чрезмерную метафоричность  --  указать могу.  "Прийти  к  заключению"  --  но  заключение --  не  столб  и  не  озеро,  и  как  ногами не  перебирай,  до  него  не  доберешься.  "Посадить  на  диету"  --  но  диета  не  кол  и  не  стул,  как  не  пристраивай задницу,  диету  под  ней  не  обнаружишь. 

Метафоричность  --  естественное  свойство языка.  Если  я  говорю  об  ее  избыточности, то  имею  в  виду  не  то,  что  ее  много, в  процентном  или  количественном  отношении, а  то  что  метафоры  перестали восприниматься  как  метафоры. Говорят  "здравствуй",  а  про  здоровье и  не  думают, говорят  "живу  нормально",  а  какая  здесь  может  быть  норма,  даже  и  мыслях не  держат. 

Редактируя  научные кадрами,  я  с  удивлением  обнаружил, что  и  они  метафоры  принимают в  прямом  смысле слова.  Они  всерьез уверены,  что  "ток течет",  "электрон"  --  это  частица наподобие  хлебной  крошки, только  очень  маленьких размеров,  а  "световая  волна" это  такая  же  рябь  в  пространстве,  как  вода  на  поверхности  реки. 

Одна  из  самых  и  смешных  и  бессодержательных  метафор, употребляемых  без  разбора всеми  --  это  "русский  народ" (иногда  говорят  "дядя Петя",  "тетя  Маша" или  "Вася  Пупкин").  "Русский народ  не  позволит",  "русский народ  мудр",  "русский народ  излишне  терпелив".  А  где  он  этот  русский народ?  ткните  на  него  пальцем. 

Вот,  допустим, я,  кто  пишет  эту  статью --  "народ  или  нет"?  У  меня  высшее образование,  вся  моя,  не  такая  уж  короткая биография,  за  исключением нескольких  досадных  эпизодов принадлежности  к  рабочему классу,  связана  с  умственным,  я  бы  даже  сказал  творческим трудом  (патентовед,  редактор), почти  все  мои  интересы,  как  рабочие,  так  и  досуговые, лежат  в  сфере  литературы,  истории. Однако  ни  мой  гардероб,  ни  образ  жизни  (квартира,  чем  питаюсь,  где  покупаю,  какие  книги  стоят  в  моем  шкафу)  не  выделят  меня  из  толпы  моих  соседей, большинство  из  которых еще  полтора  десятка лет  назад,  когда  высшее  образование не  было  массовым, не  посчитало  для  себя  необходимым тратить  время  на  сверхшкольные  потуги и  с  гордостью работало  слесарями  и  шоферами  ("Я вот  и  без  образования  имею  700  руб  в  месяц, --  любил  поучать меня  один,  а  у  тебя  в  4  раза  меньше. Стоило  ради  этого  столько  учиться?") 

Или  вот  мой  бывший сосед  по  даче    дачу  продал,  ибо  обременительно,  и  он  тоже,  ибо  построил трехэтажный  особняк).  Его  родители  даже  не  кончили семилетки,  а  его  собственное  образование оборвалось  задолго  до  получения  аттестата, и  в  основном велось  в  пригородной зоне,  куда  он  отправлялся  регулярно после  нескольких  месяцев веселых  похождений  за  рамками  закона на  городских  улицах. Перестройка  открыла  ему  широкие  перспективы...  Но  лучше  о  нем  рассказать анекдотами. 

"Привет,  приятель, как  живешь?"  --  "Да  вот  покупаю  бочку  вина  в  Германии  за  3000,  потом  за  5  (тысяч,  разумеется) продаю.  Вот  на  эти  два  прОцента  я  и  живу". Другой  анекдот:  "Встречает  один  в  ресторане своего  одноклассника:  тот  лежит  в  дугу,  пьяный в  дым    мой  дачный сосед  частенько  после  шумных  вечеринках с  девушками  по  утрам  обнаруживался в  бурьяне,  в  луже  собственной блевотины)  мордой  в  тарелку.  'Привет, как  жизнь?'  --  С  трудом отсоединяя  лик  от  посуды:  'Удалась!'".  Вот  он,  народ  или  нет? 

Еще  один  пример.  Токарь, любимец  женщин,  всегда моднячий  и  гладко выбритый.  Чтобы  дать  представление  о  его  классе, скажу,  что  на  токарном  станке он,  в  отсутствие хорошей  материальной  базе,  может  отфрезеровать деталь.  Тот  кто  немного  знаком с  металлообработкой,  скажет, что  это  невозможно, кто  чуть  больше, почешет  репу,  а  уж  совсем знатоки  --  согласятся: "Да  это  класс". Бывают  дни,  когда  явившись  на  работу,  он  ни  в  какую  не  становится  за  станок,  хоть  ты  ему  кол  на  голове  теши:  "Не  могу  сегодня  работать, нет  нужного  настроя, и  все  тут.  Не  лежит  душа  к  станку"  (понимающие ухмылки  не  принимаются --  если  он  и  пьет,  то  на  работе  его  поддатым  или  там  с  похмела  никто  не  видел). Он  кто  народ  или  нет? 

Так  перебирая знакомых,  можно  перечислять до  бесконечности,  но  еще  один  портретик  не  могу  не  набросать.  Доктор физико-математических  наук,  профессор, почетный  член  много  чего,  обладатель разных  наград.  Ручищи здоровенные,  ходит  немного косолапя.  Недавно  в  бане  (куда  мы  порой  ходим  вместе) имел  место  такой  диалог:  "Мы, русские,  еще  не  потеряли  душу.  У  нас  есть  вера  в  бога,  в  Христа, а  вот  англичане..."  --  "Ну,  допустим, англичане  тоже  христиане, правда,  особого  протестанско-англиканского  толка..."  --  "Англичане!  Христиане! Да  видел  я  их,  показывал им  иконы,  так  они  их  не  понимают. Какие  они  христиане?"  Этот  доктор  и  профессор  без  конца  то  в  гараже, то  делает  ремонт. Это  зимой,  а  летом  он  целыми  днями  проводит  на  даче,  а  в  свой  немаленький  профессорский отпуск  даже  и  в  городе не  показывается,  окучивая кверху  воронкой  свой  огород.  У  него  масса  банок  со  всеми  соленьями и  вареньями,  магазинную водку  он  и  на  дух  не  берет. Весь  книжный  шкаф  до  потолка... там  два  ряда:  в  первом, как  и  водится, книги,  а  второй, сплошь  бутылки.  "Ну что  почитаем  немного,"  --  любит  он  говорить  дружественным гостям  и  сразу  к  книжному шкафу.  "Ты  хоть  когда  последний раз  книгу  читал," --  спрашиваю  я  его.  "Это у  тебя  время  книги  читать, а  я  делом  занят,  мне  некогда".  Вот  он,  народ  или  нет? 

Словом,  "народ"  --  это  пустая и  бессодержательная  метафора, под  которой  ничего не  подразумевается  и  не  мыслится. Метафорой  "народ"  был  и  в  XIX  веке  наши  классики вдруг  решили,  что  "все  наши  основы  в  народе",  но  тогда  эта  метафора  все-таки имела  смысл.  Образованные слои  --  почти  исключительно  дворяне, даже  духовенство  трудно было  к  ним  отнести  --  отличались  от  остальных  не  только  богатством (купцы  были  и  побогаче,  и  даже  зажиточные мещане  могли  дать  100  рублей вперед  какому-нибудь  обнищавшему дворянчику),  но  и  образом  жизни, одеждой,  даже  языком. 

В  Петербурге на  французском  языке  издавались  "Литературное"  и  "Научное  ревью" с  самыми  что  ни  на  есть  последними новинками,  и  образованные люди,  по  крайней мере,  в  Петербурге почти  одновременно  знакомились со  свежими  романами Бальзака,  Золя,  Поль  де  Кока,  а  также  заседаниями  Французской академии  наук,  что  и  парижане. А  все  остальные, включая  купцов,  мещан, считали  года  не  от  рожества Христова,  а  от  сотворения мира, и  отличали  дни  не  по  числу  и  месяцу,  а  по  святым и  церковным  праздникам. Островский  произвел  сенсацию у  театральной  публики своими  пьесами  из  замоскворецкого  быта:  "Зачем  вам  ирокезы  и  баядерки.  Вот  вам  Замоскворечье --  еще  более  экзотичная  и  неизведанная  страна, чем  Восток  или  Новый  свет", --  говаривал  он  (цитирую  по  памяти). 

И  вот  такими  метафорами, вроде  "народа",  ставшими давно    основном после  1917  года)  пустыми  и  бессодержательными,  наш  язык  переполнен. Под  "совестью"  понимается послушание,  под  "любовью"  --  удовлетворение  половых инстинктов,  а  что  такое  "честь и  достоинство"  надо  искать  в  словаре  Даля,  хотя  в  Уголовном  кодексе даже  есть  статья о  защите  этих  самых  "чести и  достоинства".   нас,  советских  людей, своя  особая  гордость"  --  насколько  особая, что  вообще  не  похожа  на  гордость.  ("Мы не  пашем  и  не  строим, мы  гордимся  общественным строем"  --  ходила такая  эпиграммка  на  наших  писателей) 

*  *  *

Русский  язык  до  того  дометафоризировался,  что  совершенно  изолгался. "Правительственная  программа  доступного жилья  успешно  выполняется",  это  в  стране где  жилье  непомерная мечта  даже  для  людей  с  неплохими  средними доходами.  "Мы  работаем над  возрождением  советской науки  в  нелегких рыночных  условиях",  --  интересно,  в  какой  части  земного  шара,  в  какие  времена    не  имею  в  виду  воспаленных  умственным и  нравственным  недомоганием мозгов  наших  современников)  эта  наука  существовала?.  "За всех  в  русской земле  просиявших,"  --  это  я  слышал  на  банкете,  пусть  не  олигарховно достаточно  наворовавших  на  свой  успешный мелкий  и  средний бизнес,  чтобы  не  смущаться  по  поводу  покупки пары-тройки  лишних  квартир и  загородного  особняка и  подразумевавших  под  субъектами  тоста  себя.  (Неужели и  воровством  можно  просиять,  или  я  совсем отстал  от  развития родного  языка). 

Или  вот  "Падению  цен  нет  предела".  В  общем  этот  афоризм  верно  отражает  современную русскую  действительность,  если  вспомнить,  что  "цена"  и  "ценности"  слова  одного  корня. Правда,  как  сказал мне  один  доктор филологических  наук,  в  современном  языке  как  раз  ценность  есть  производное  от  цены:  "Ценностные  ориентиры маркетинга  рекламы",  --  так  если  вы  думаете, что  это  оговорка, так  оно  ведь  нет.  Это  название  докторского диссертации,  успешно  защищенной просиявшем  в  русской земле  на  почве  торговли  иностранным пивом,  а  теперь подавшемся  возрождать  советскую науку,  ученым. 

Не  через  300,  200  или  100  лет,  а  уже  через  30  все  эти  "доступное  жилье", "возрождение  науки"  будут  непонятной  абракадаброй, как  сегодня  кажется полной  бессмыслицей  привычное и  даже  обыденное еще  на  памяти не  донца  вымершего поколения  "недоперевыполнение". 

"Ну  и  что,  --  говорим  мы,  --  Мы  все  на  самом  деле  все  понимаем",  просто говорим  одно,  а  думаем  при  этом  совсем другое.  Увы!  это  глубокое  заблуждение, что  так  можно. Если  ты  привычно притворяешься  дураком,  то  дураком,  как  свидетельствует  история, и  становишься.  И  ты  не  просто  думаешь не  то  что  говоришь,  ты  не  думаешь вообще.  Вот  выступает по  телевизору  наш  известный  литературный администратор  В.    самому  себе  он,  правда, прилагает  метафору  "писатель"):  --  Слова  должны идти  из  души,  из  сердца писателя  --  и  только  тогда  они  будут  жечь  читательские души,  только  так  можно  достучаться до  человеческого  сердца. А  если  писатель неискренен,  не  верит  в  то,  о  чем  говорит,  пишет  для  галочки или,  того  хуже,  ради  гонорара, то  и  слова  будут  дежурными и  холодными.  Говорит он  это  с  жаром,  напором, пафосно  (уже  по  одному  этому  можно  углядеть безответственный  треп),  и  ему  самому кажется,  что  уж  он-то  искренен. Однако,  любому,  кто  знаком  с  алтайской  литературой советского  и  постсоветского  образца, ясно,  что  ничего подобного  ему  и  в  голову не  приходило:  он  просто  чеканить заученные  фразы,  не  вдумываясь  в  их  смысл. Каковы  же  истинные мысли  сразу  же  проявляется,  когда  дело  касается не  писателей  вообще, а  конкретных  людей  и  конкретных жизненных  ситуаций.  Вот  он  говорит: --  Панов  [по  принципу   мертвых  либо  правду, либо  ничего]  --  замечательный  поэт-патриот своего  края  и  России.  (Замечайте, как  сама  лексика выдает  его:  если  поэт  больше, чем  поэт,  то  это  уже  и  не  поэт  вовсе). --  Допустим,  но  писал-то  он  как-то  все  общими  местами [привожу  примеры].  Так  пишут  поголовно все  поэты  --  патриоты  и  непатриоты.  --  Надо  отличать, когда  поэт  говорит от  сердца,  а  когда  он  конъюнктурщик.  --  Это  как?  смотреть  бумагу на  просвет:  есть  там  искренне чувство  или  нет.  --  Надо  смотреть  по  делам,  а  не  по  словам.  Какие  же  могут  быть,  кроме  слов,  дела  у  писателя? --  Это  все  демагогия.  Демагогия --  алтайские  писатели старшего  поколения,  частенько обрывают  оппонента  этим  эпитетом  --  это  все,  что  превосходит пределы  их  понимания. А  поскольку  они  не  слишком обогатили  свою  память духовными  сокровищами,  выработанными человечеством,  то  не  попавшими  в  орбиту  их  понимания  оказываются литература,  философия  (последняя особенно),  культура.  То  есть  все  это  --  сплошная  демагогия. И,  действительно,  когда  вместо  прямого называния  предмета  прячутся за  иносказаниями,  то  язык  --  сплошная  демагогия. --  Настоящим  писателем движет  высшая,  если  хотите,  мистическая сила.  Только  перед  Богом,  перед  судом  своей  совести  ответственен писатель,  --  из  того  же  телевизионного  выступления. --  Яненко  и  Капустин?  О  них  много  говорят,  --  выступление  все  еще  продолжается, правда  я  беру  высказывания  не  подряд.  --  А  что  в  них,  скажите,  хорошего? Писали  только  то,  что  хотели, и  занимались  только тем,  что  им  нравилось.  Вот  тут  сожалеют, что  их  даже  в  Союз  писателей  не  приняли.  А  за  что  их  было  принимать?  Ответственности  в  них  не  было  ни  на  грош.  Сколько  раз  просили  того  же  Капустина написать  ко  Дню  победы,  или  к  празднику урожая.    не  могу,  у  меня,  видишь ли,  душа  не  лежит".  --  А  разве  не  душа,  не  мистическая сила  движет  поэтом? --  Когда  поэт  любит  свой  народ,  свою  родину,  то  и  мистическая сила  движет  им  в  правильном направлении.  Кто-то  может  подумает,  что  диалоги  слишком карикатурны,  чтобы  быть  правдой.  Однако прислушайтесь  к  тому,  что  и  как  говорят наши  депутаты,  общественные деятели...  да  просто ваши  знакомые  или  вы  сами.  И  если  у  вас  осталась  хоть  капля  способности воспринимать  слова  с  их  смыслом, вы  ужахнетесь,  какую  чушь  вы  несете 

Вот  выступает по  телевизору  наш  известный  литературный администратор  В.    самому  себе  он,  правда, прилагает  метафору  "писатель"): 

--  Слова  должны  идти  из  души,  из  сердца писателя  --  и  только  тогда  они  будут  жечь  читательские души,  только  так  можно  достучаться до  человеческого  сердца. А  если  писатель неискренен,  не  верит  в  то,  о  чем  говорит,  пишет  для  галочки или,  того  хуже,  ради  гонорара, то  и  слова  будут  дежурными и  холодными. 

Говорит  он  это  с  жаром,  напором, пафосно  (уже  по  одному  этому  можно  углядеть безответственный  треп),  и  ему  самому кажется,  что  уж  он-то  искренен. Однако,  любому,  кто  знаком  с  алтайской  литературой советского  и  постсоветского  образца, ясно,  что  ничего подобного  ему  и  в  голову не  приходило:  он  просто  чеканить заученные  фразы,  не  вдумываясь  в  их  смысл. Каковы  же  истинные мысли  сразу  же  проявляется,  когда  дело  касается не  писателей  вообще, а  конкретных  людей  и  конкретных жизненных  ситуаций. 

Вот  он  говорит: 

--  Панов  [по  принципу   мертвых  либо  правду,  либо  ничего]  --  замечательный  поэт-патриот своего  края  и  России.  (Замечайте, как  сама  лексика выдает  его:  если  поэт  больше, чем  поэт,  то  это  уже  и  не  поэт  вовсе). 

--  Допустим, но  писал-то  он  как-то  все  общими  местами [привожу  примеры].  Так  пишут  поголовно все  поэты  --  патриоты  и  непатриоты. 

--  Надо  отличать,  когда  поэт  говорит от  сердца,  а  когда  он  конъюнктурщик. 

--  Это  как?  смотреть бумагу  на  просвет: есть  там  искреннее чувство  или  нет    разве, если  писатель  --  искренен,  если  слова  идут  от  сердца... и  т.  д.]. 

--  Надо  смотреть  по  делам,  а  не  по  словам. 

--  Какие  же  могут  быть,  кроме  слов,  дела  у  писателя? 

--  Это  все  демагогия. 

Демагогия  --  алтайские  писатели старшего  поколения,  частенько обрывают  оппонента  этим  эпитетом  --  это  все,  что  превосходит пределы  их  понимания. А  поскольку  они  не  слишком обогатили  свою  память теми  духовными  сокровищами, которое  выработало  человечеством,  то  не  попавшими в  орбиту  их  понимания  оказываются литература,  философия  (последняя особенно),  культура.  То  есть  все  это  --  сплошная  демагогия. И,  действительно,  когда  вместо  прямого называния  предмета  прячутся за  иносказаниями,  то  язык  --  сплошная  демагогия. 

--  Настоящим писателем  движет  высшая, если  хотите,  мистическая сила.  Только  перед  Богом,  перед  судом  своей  совести  ответственен писатель,  --  из  того  же  телевизионного  выступления. 

--  Яненко и  Капустин?  О  них  много  говорят,  --  выступление  все  еще  продолжается, правда  я  беру  высказывания  не  подряд.  --  А  что  в  них,  скажите,  хорошего? Писали  только  то,  что  хотели, и  занимались  только тем,  что  им  нравилось.  Вот  тут  сожалеют, что  их  даже  в  Союз  писателей  не  приняли.  А  за  что  их  было  принимать?  Ответственности  в  них  не  было  ни  на  грош.  Сколько  раз  просили  того  же  Капустина написать  ко  Дню  победы,  или  к  празднику  урожая.   не  могу,  у  меня,  видишь  ли,  душа  не  лежит". 

--  А  разве  не  душа,  не  мистическая  сила  движет  поэтом? 

--  Когда  поэт  любит  свой  народ, свою  родину,  то  и  мистическая сила  движет  им  в  правильном направлении. 

Кто-то  может  подумает,  что  диалоги  слишком карикатурны,  чтобы  быть  правдой.  Однако прислушайтесь  к  тому,  что  и  как  говорят наши  депутаты,  общественные деятели...  да  просто ваши  знакомые  или  вы  сами.  И  если  у  вас  осталась  хоть  капля  способности воспринимать  слова  с  их  смыслом, вы  ужахнетесь,  какую  чушь  вы  несете. 

*  *  *

Естественно,  под  тяжким  гнетом таких  недугов,  как  метафоричность,  русский (имея  в  виду,  прежде  всего, литературный)  ослаб,  занемог, стал  стерильным,  гладким (точнее  сказать,  приглаженным) и  бессильным.  Достаточно посмотреть  и  послушать наших  министров-либералов  и  молодых  элитников, поокончаших  Оксфорды  и  всякие  другие непристойные  западные  учебные заведения.  Они  почти  не  делают в  речи  ошибок, всегда  выражаются  правильно и  корректно,  но  при  этом  их  речи  настолько  пусты, что  даже  блямбы, сочащиеся  из-под  кепки, кажутся  едва  ли  не  предпочтительнее. 

Один  из  самых  ярких  примеров  бессилия русского  языка  выражает переводческая  школа,  которой у  нас  сдуру  принято  гордиться. Почитайте  разных  авторов, разных  стран  и  народов:  и  получится,  что  все  они  пишут  одинаково правильно  и  гладко. И  болтуны  и  неграмотеи  Бальзак и  Драйзер,  и  изощренные  стилисты Флобер  и  Свифт. И  если  в  прозе  читателю дает  намек  на  авторский  стиль  хотя  бы  длина  предложений и  масса  не  относящихся  к  делу  слов  и  подробностей при  банальности  сравнений и  сериальности  сюжета (как  у  Бальзака, за  что  Пушкин справедливо  его  охаивал попсой),  то  в  поэзии  никаким таким  сигналам  переводчики не  оставляют  места. 

Помню,  как  в  Литературном институте  один  назвал классика  нашего  перевода Маршака  ремесленником  за  сонеты  Шекспира: "Ведь  Шекспира  называли варваром,  а  Маршак прилизал  его  не  ниже  салонного рифмоплета". 

Автор  данной статьи  напротив  очень  любит  Роберта Бернса,  и  считает маршаковские  переводы  подлинным шедевром  русской  поэзии, но  от  мнения, будто  благодаря  классику нашего  переводческого  цеха  шотландский  бард  заговорил  по-русски, воздержится.  Хотя  бы  потому,  что  Бернс  писал  на  шотландском диалекте,  звучащего  для  английского  уха  примерно,  как  если  бы  кто  у  нас  выражался с  "хучь  ты  и  брательник мой",  "ой,  не  омманывай",  "ты чаво,  ешкин  кот" и  т.д.  Причем этот  шотландский  диалект был  именно  разговорным языком  простонародья,  а  не  образованных слоев  даже  шотландского общества,  уже  давно  в  обиходе баловавшегося  самым  что  ни  есть  английским,  во  всей  его  литературной  красе. 

Более  того,  шотландский  диалект и  для  самого Бернса,  был  не  более  чем  литературной  позой, имиджем,  как  было  бы  сказано сейчас.  О  чем  свидетельствует  не  только  его  переписка,  но  и...  поэзия. Ибо  диалектом  Бернс  пользовался,  когда  писал  стишата на  любовные,  хозяйственные и  пр.  темы  из  повседневного быта.  Едва  же  он  впадал в  пафос,  как  тут  же  на  него  находил  высокий штиль,  и  читать и  понимать  эти,  по  большей части  оды,  со  словарем  английского литературного  языка  --  плевое  дело.  То  есть  поэзия  Бернса раздваивается  и  наш  прославленный  переводчик, подварганив  все  под  одну  языковую гребенку,  вполне  переврал шотландца,  нарядив  грубияна и  мужлана  в  малохольные  одежды прилизанного  грамотея. 

Впрочем,  Маршак-переводчик  никому не  давал  поблажек: и  Бернс,  и  Байрон,  и  безымянные  южнославянские  поэты  --  все  говорят  у  него  на  одном  языке, используют  одни  и  те  же  обороты,  и,  если  их  словарь  и  различается  немного, то  только  настолько чтобы  не  перепутать имена  или  географические  названия. 

Собственно  говоря, Маршак  внес  достаточный вклад  русскую  поэзию, чтобы  подвергаться  малограмотным и  необоснованным  нападкам. Он  замечательный  поэт,  обогативший  русскую литературу  звучными  и  запоминающимися  стихами, мотивы  и  образы которых  взяты  из  иностранной  поэзии. Насколько  эту  иностранную поэзию  можно  адекватно переложить  на  русский язык,  --  если  таковой  считать задачу  переводчика,  что  вызывает  серьезные сомнения,  --  то  это  зависит исключительно  от  разработанности  самого языка.  Нынешние  французы смеются  над  ранними переводами  "Войны  и  мира",  где  грязь  и  сопли  войны  воспевались  выспренним, театральным  слогом.  И  лишь  после  того,  как  французская  литература обзавелась  собственным  романом о  войне  без  театральных  эффектов: "Разгромом"  Золя  --  переводчики  насобачились более  или  менее  адекватно  передавать Л.  Толстого. 

"Неудача"  в  перенесении  Бернса в  русскую  литературную традицию  --  это  неудача  именно русского  литературного  языка, кто  бы  его  не  употреблял. Наши  великие  классики не  научились  многому. Например,  они  не  умели  описывать плотскую  любовь:  "страстные  поцелую",  "нега",  "жаркие объятия",  "лобзания"  или  скажем  "чудный стан"  (когда  в  том  самом  народе,  который не  более  чем  метафора,  говорят "клевая  задница"  или  даже  "жопа")  с  таким  арсеналом браться  за  Бернса бесполезно.  Конечно,  Маршак, владея  стихом,  вполне мог  бы  и  срифмовать  и  всунуть  в  размер  и  матерки,  но  это  было  бы  грубо  и  вульгарно, ибо  весь  строй  нашего  поэтического языка  возопил  бы  "ты  что  делаешь".  Даже  Пушкин,  иногда позволявший  себе  вольности в  рукописном  варианте, сам  себе  бил  по  рукам, когда  дело  доходило до  печати,  а  его  академических потомков,  при  всем  уважении  к  великой  букве, никак  не  насмелится рука  не  заменять точками  нескромные  места. 

*  *  *

Поэтому  русский литературный  язык  нуждается в  лечении.  В  частности,  в  избавлении  от  избыточной  метафоричности.  Что  отнюдь  не  означает  удаления из  языка  всех  метафор.  Многие до  сих  пор  живучи,  ибо  корреспондируют  не  как  "чудный стан"  лишь  отдаленно с  ...  (тоже  ведь  не  рискую  второй раз  употребить  подходящее слово)  или  как  "народ",  "родина"  непонятно с  чем,  а  с  вполне со  зримыми  и  осязаемыми  явлениями. "Прийти  к  заключению"  --  хотя  "заключение"  и  не  имеет  пространственных  характеристик,  но  затрачиваемый  на  достижение  результата труд  порой  утомительнее ходьбы  на  самые  длинные  дистанции, "ток  течет"  --  хотя  это  и  не  вода,  но  зуд  в  пальцах  вполне ощутим,  диета  не  стул,  но  усидеть  на  ней  нелегко   отличие  от  стула).  Другое дело,  что  метафора должна  осознаваться  как  метафора  и  не  путаться, как  нехорошая  женщина, с  прямым  словоупотреблением,  тогда  она  --  сила,  в  противном  случае --  это  колоды на  языке  и  бардак  в  голове. 

Ошибочно  однако было  бы  думать, что  стоит  захотеть --  и  ты  уже  очистил свой  язык,  а  заодно  и  мозги  (зачем это  делать,  правда, тому,  кто  на  свои  два  прОцента  может  хоть  каждый день  почивать  мордой в  самых  дорогих салатах  --  непонятно). Если  болен  каждодневный язык,  то  ты,  версирующийся  в  нем  каждый день  --  и  даже  во  сне  --  никак  не  можешь  быть  здоров.  Нужно  лечиться,  нужно  распознавать  скрытые метафоры  и  отстреливать их  из  своей  языковой  ментальности, как  бабочек  из  пулемета,  либо,  отсеивать  от  прямого  словоупотребления  как  шелуху  от  зерен  (метафоры --  это  зерна, прямое  словоупотребление  --  шелуха,  конечно же). 

Способом  для  этого  много: изучение  латинского  языка  --  один  из  самых  лучших.  (Говоря о  болезненности  родного языка  в  его  литературном  состоянии, мы  целиком  сосредоточились  на  избыточной  метафоричности,  хотя  есть  и  другие  грешки. Допустим,  русский  язык  не  научился разговорить  и  писать на  метафизические  темы  --  в  чем  его  охаивал  еще  Пушкин,  да  воз  и  ныне  там,  --  о  технике,  о  науке  --  Линней,  Фабр,  Паскаль,  Фламмарион, Галилей  --  такие  же  неотъемлемые авторы  западного  культурного читателя  как  и  Флобер,  Дюма,  Свифт,  а  у  нас  даже  историков без  подстрочника  не  прочитаешь,  --  да  мало  ли  о  чем  умолчал за  недостатков  времени наш  великий  и  могучий). 

*  *  *

У  латинского языка,  нужно  сказать, имеется  своя  метафоричность,  может  быть,  в  меньшей  степени избыточная,  но  в  целом  не  хуже  и  не  лучше, чем  у  русского. Однако  принципиально  важно, что  она  другая. И  как  всякий чужой  язык,  в  котором  его  студент  неизбежно плавает,  он  как  за  спасательный круг  на  первых порах  хватается  за  прямое  значение слов,  и  сразу  же  чутко  улавливает  все  его  увиливания в  метафоризм.  Осознавая метафоризм  чужого  языка  начинаешь  понимать метафоричность  своего  --  вот  в  чем  фишка. 

Что  касается изучения  других  языков, то  для  прочищения мозгов  на  что-нибудь сгодятся  и  они,  но  хуже,  чем  латинский. Современные  языки  замусорены точно  так  же  как  и  русский.  Это  я  вывожу из  аналогичных  жалоб  и  стенаний писательской  и  филологической  братии, а  также  из  того  простого факта,  что  в  Америке,  Франции, Германии  процессы  глобализации, рекламизации  и  того  подобной  инсургенции и  хреновины  на  том  же  полном  ходу,  что  и  в  России (более  того,  во  многом  оттуда они  и  занесены к  нам  вместе с  желанием  жить  красиво)  и  поэтому  есть  благодатная  почва  для  все  тех  болезней, которые  я  перечислил для  русского  языка. 

Кроме  того,  сами  эти  языки  приходят к  нам  не  в  своем  лучшем  виде  --  не  через  достижения и  вершины  --а  путем  учебников, разных  там  курсов в  самой  что  ни  есть  попсовой  отвратительной  форме. И  это  понятно: Западу  нужна  со  стороны  России рабочая  и  интеллектуальная  малоквалифицированная  сила  (не  классные программисты,  а  сисопы и  сисадмины  --  вот  кто  находит  работу на  Западе  под  видом  утекания мозгов)  и  поэтому им  важно  научить русских  понимать  команды, которые  им  будут  отдавать  белые  сахибы,  а  вовсе  не  чтобы  мы  овладевали  интеллектуальными  богатствами их  культуры. 

Латинский  же  язык  представлен не  в  своих  ковыряниях  и  чавоканьях,  которые погребены  под  пеплом и  в  могильных черепах  его  когда-то носителей,  а  в  своей  лучшей и  отобранной  форме. 

Кроме  того,  латинский  язык  --  мертвый язык,  и  если  при  изучении --  это  ему  жирный  минус, то  когда  ставишь цель  прочистить  мозги  --  немалый плюс.  Этот  плюс  --  его  неизменность,  благодаря чему  он  может  служить  той  непоколебимой  точкой отсчета,  уцепившись  за  которую  можно  узреть  изменения не  как  бессмысленные,  или  скорее  с  непонятным  смыслом метания  туда-сюда,  а  как  формирующие и  нанизывающиеся  на  традицию,  а  универсальность  античного знания,  делает  латинский язык  отправной  точкой нашей  культуры,  в  какой  бы  сфере  и  направлении  они  ни  развивалась: философия,  наука,  история, литература,  инженерная  и  агрономическая  мысль... 

Заметим,  что  прочищая  как  ершом  засорившуюся канализацию  язык,  человек одновременно  прочищает  и  мозги.  Путь  к  истинному смыслу  слова  --  это  и  путь  к  истинной  сути  понятий,  а  может  и  самих  вещей. Приведем  примеры  из  философии  (занятия которой  --  другой неплохой  способ  прочищать мозги),  и  именно в  связи  с  латинским. 

Когда-то  Фома  Аквинский,  нынешний вождь  и  учитель католиков,  как  наш  еще  недавно Маркс,  написал  для  них  свой  Талмуд,  который звучит  в  русском переводе  как  "Сумма теологии".  И  уже  отплясывая  от  этого  перевода, наши  университетские  учителя любви  к  мудрости обзывают  труд  Фомы  верующего  "энциклопедическим  компендиумом, (то  есть  сборником, сведением  различных  информации и  идей  воедино) научных,  религиозных  и  светских  знаний". На  самом  же  деле,  даже  не  зная  содержания  труда  этого  религиозного мракобеса,  все  же  следует  заметить, что  в  "Summa theologica"    не  theologiae,  как  это  написано в  "Истории  средневековой философии"  моего  тезки  как  по  имени,  так  и  по  фамилии  --  до  сих  пор  главном источнике  у  нас  по  поставленному в  заглавие  предмету) слово  summa  переводится не  существительным  "сумма",  а  прилагательным  "высшая, самая  лучшая,  совершенная",  как  Фома  имел  потупя  очи  долу  скромно называть  свои  писульки. 

Ну,  допустим, подлавливать  других  на  ошибках  --  пусть  и  доставляет  минутную злорадость,  но  как-то не  вяжется  с  высоким  смыслом изучения  ни  философии, ни  такого  любопытного языка,  как  латинский. Поэтому  перейдем  к  другому  примеру. 

В  философии употребимо  такое  понятие как  "конечные  причины",  что  у  вдумчивого читателя  может  породить вполне  обоснованный  вопрос: что  это  за  такие  "конечные  причины",  или  они  проставляются где-то  в  конце, перед  Страшным  судом, богом  и  его  служителями,  или,  наоборот  в  самом  начале какого-нибудь  исследования.  Наши  философы  шпарят этот  термин,  причем порой  даже  правильно его  понимая,  совершенно без  разъяснения.  "Конечные  причины" и  все  тут,  понимай,  как  хочешь. 

Между  тем  в  данном случае  мы  вновь  имеем  дело  со  скверным и  неряшливым  переводом с  латинского,  на  этот  раз  слова  finis, которое  может  значить не  только  "финиш, конец,  кранты",  но  и  "цель".  Тогда, предположив,  что  "конечные"  в  "причины"  как-то связаны  со  вторым значением  слова,  все  само  собой  разъясняется. 

Если,  допустим, камень  падает  человеку на  голову,  и  мы  рассматриваем это  попадание  как  совпадения  пересечения двух  траекторий  движения в  определенный  момент времени,  то  тогда  говорим  о  естественных  причинах, а  если  кто  специально поджидал недруга  на  крыше  дома  своего и  оттуда  намеренно запулил  в  него  камнем,  то  это  намерение и  будет  конечной причиной,  то  есть  причиной,  не  стоящей  в  ряду  механико-математических  причин и  следствий,  а  целиком  произвольной, возникающей  в  спонтанный момент  времени  (когда решил  погладить  по  головке  недруга камнем). 

*  *  *

Латинский  язык  прочищает  мозги  свое  прямотой и  называнием  вещей  своими  именами.   мертых  не  злословить"  (превратившееся  в  подловатое   мертых  либо  хорошо, либо  ничего"),  "Нужно молиться,  чтобы  в  здоровом  теле  был  здоровый дух"  (Orandum  est  ut  sit  mens  sana  in  corpore sano).  Забавно,  что  Сенека,  рассуждавший об  этом  и  высказываясь  сходным образом,  весьма  красочно описывает  накачивающих  мускулы дебилов: 

Stulta  est  enim,  mi  Lucili,  et  minime  conveniens  litterato  viro  occupatio  exercendi  lacertos  et  dilatandi  cervicem  ac  latera  firmandi;  cum  tibi  feliciter  sagina  cesserit  et  tori  creverint,  nec  vires  umquam  opimi  bovis  nec  pondus  aequabis.  Adice  nunc  quod  maiore  corporis  sarcina  animus  eliditur  et  minus  agilis  est.  Itaque  quantum  potes  circumscribe  corpus  tuum  et  animo  locum  laxa.  

Упражняться,  чтобы  руки  стали  сильнее,  плечи  -  шире,  бока  -  крепче,  это,  Луцилий,  занятие  глупое  и  недостойное  образованного  человека.  Сколько  бы  ни  удалось  тебе  накопить  жиру  и  нарастить  мышц,  все  равно  ты  не  сравняешься  ни  весом,  ни  силой  с  откормленным  быком.  К  тому  же  груз  плоти,  вырастая,  угнетает  дух  и  лишает  его  подвижности.  Поэтому,  в  чем  можешь,  притесняй  тело  и  освобождай  место  для  духа. 

Это  лишний раз  показывает,  как  важно  обращаться к  первоисточникам  и  не  доверять псевдолатинской  мудрости,  типа  de  gustibus non  est  disputandum  ("о вкусах  не  спорят"),  scientia potentia  est,  cogito ergo  sum,  castigant ridendo  mores  и  т.  д.  не  найденной ни  у  одного из  античных  авторов, зато  легко  находимой у  поздейших  писателей. 

Примеры  можно  умножить,  и  все  они  показывают,  что  латинский  язык  --  это  язык  культуры, парясь  над  которым, ты  самоочищаешься  от  скверны  рекламы, телевизионной  политики  и  прочего  мракобесия. 

Разумеется,  автор  не  ставить задачу  исправления  русского языка,  так  сказать очищения  его  латниским. Просто  он  сам  не  хочеть быть  дураком,  воспитанном в  современной  попсовой среде  и  дает  один  из  возможных  советов, как  сохранить  себя  другим.  О  латинской  языковой ментальности  для  "чайников"  Повсеместно кажется,  что  проблема изучения  иностранного  языка  --  проблема сугубой  памяти.  "Как научиться  говорить  на  французском  (английском, немецком...),"  --  спросили раз  Пушкина  (Вольтера, Гете...  в  этом  известном  анекдоте популярной  прессы  фамилии именитых  фигурантов  постоянно варьируются).  "Это  очень  просто,  --  ответила  знаменитость, --  достаточно  вместо  русских  слов  вставлять  французские".  И  соврал. 

Тем  не  менее  именно по  такому  принципу построено  было  изучение иностранного  языка  в  советской  школе  (сейчас,  конечно, по-  другому:  сейчас ни  слов,  ни  грамматики  не  учат,  а  учат  таблицы склонений  и  спряжений). Вместо  русских  слов  подставлялись  иностранные ("Советский  народ  борется за  мир"  --  это  из  учебника  латинского языка  1957  г)  и  группировались  по  импортным  грамматическим  правилам. И  если  вдруг  освоивший  по  такой  методе иностранный  язык  сталкивался с  реальными  текстами на  этом  языке  (чего  большинству из  нас  не  грозило),  его  опешивало  разительное несоответствие  между  теорией и  практикой. 

На  школьной парте  я  сам  был  одним  из  лучших учеников  иностранного  языка  и  даже  занял  какое-то там  место  на  городской  олимпиаде по,  а  в  студенческие  --  был  замородован сокурсниками  по  части  оказания  помощи при  сдаче  пресловутых тысяч.  Тем  горше  было  мое  недоумение,  когда, ввязавшись  в  чтение реальных  текстов,  я  вдруг  ничего не  мог  понять. Да,  действительно  ли  я  учился тому  языку  на  каком  пытаюсь читать?  Буквы  вроде  те,  слова  многие  знакомы, а  ничего  не  понять. 

Оказалось,  что  иностранный  язык  весьма  условно подчиняется  правилам,  и  поддавшись  юношескому максимализму,  я  даже  было  посчитал, что  все  учебники --  дрянь  (что  есть  совершенная истина  в  отношении большей  части  их),  но  немного поостыв  с  годами, пришел  к  выводу, что  язык  имеет  свои  уникальные особенности,  которые  даже  хороший  учебник   таковые  были  даже  в  советские  времена, и,  подозреваю,  есть  и  теперь, хотя  поставить  свои  подозрения  на  твердую  почву  фактов  мешает реальное  рыночное  предложение) не  в  состоянии научить  тебя  полностью иностранному  уму-разуму. 

Я  выделил нестыковки  следующих  сортов между  реальным  и  воображаемым  школьными учителями  языками,  с  которыми  сталкивается изучающий,  пройдя  чистилище первоначального  обучения    оно  все  равно  необходимо: если  сразу  замахиваться на  полный  объем  языка,  то  среди  путаницы правил  и  слов,  никогда  не  найти  путеводной нити  смысла  --  я  сам  составил  подобие грамматического  справочника  для  начинающих: 

1)  несоответствие  словоупотребления  и  синтаксических  конструкций в  разных  языках. 

Уравнения  (русское слово)  =  (иностранное слово)  и  (русское правило)  --  это  (иностранное  правило) верны  на  90%,  но  в  пределах  10  %  они  настолько  теряют свою  адекватность,  что  не  то  что  10,  но  даже  и  1  %  из  самого  простенького текста  ухватить  невозможно. Ты  с  гранитного основания  твердого  звания переходишь  на  тонкую болотистую  почву  предположений и  догадок. 

Допустим  русское слово  "идет"  =  латинскому  venio 

cur  venitis  mecum?

зачем  вам  идти  со  мною?

Но  не  в  выражении "речь  идет  о" 

id  agitur,  ne  quis  istis  legibus  reus  fiat

речь  идет  о  том,  чтобы  вообще  никого  на  основании  этих  законов  нельзя  было  привлечь  к  суду

Или  латинское habeo  =  обычно русскому  "иметь" 

Hi  centum  pagos  habent

у  них  имеется  сто  пагов  (родов)

но 

'imperator'  inquit  'se  bene  habet'. 

"Шеф,  --  он  сказал,  --  чувствует  себя  хорошо!" 

Или  был  там  у  них  в  древности  любитель, как  что  не  по  нем,  так  толкать лозунг 

Carthaginem  delendam  esse  censeo

Впрочем,  Карфаген  нужно  бомбануть

Русским  глагольному образованием  модальный+пассивный  инфинитив (хотелось  бы  не  выражаться  --  ведь  и  дамы  могут  читать  мою  статью,  --  но  я  такая  же  жертва  русской грамматической  ругани,  вынесенной из  школ  и  институтов,  как  и  все  мы)  здесь  передается  особое латинское  причастие  (герундив) ,  до  изобретения которого  наши  предки не  додумались.  Хотел  бы  я  послушать  Пушкина, если  он  такой  умный,  как  шутят  наши  писатели,  вместо какого  такого  русского слова  он  бы  употребил  эту  delendam. 

Чтобы  хоть  как-то  свести концы  с  концами, добросовестные  педанты  пытаются нагромоздить  кучу  оговорок, типа  если  соблюдается условие  A,  то  (русское  слово  э)  =  (иностранному  слову  x),  а  если  --  B,  то  (русское  слово  э)  =  (иностранному  слову  у),  а  если...  И  появляются  многотомные словари,  которые  устаревают едва  ли  не  в  год  издания,  и  разные  "Пособия по  латинскому  языку  для  юристов",  будто  античные  юристы употребляли  себя  в  речи  на  каком-то  особом юридическом  латинском  (нет  времени,  разъясню вздорность  этой  идеи,  как-нибудь  в  другой  раз). 

И  все  же  трудности этого  типа  обычные, так  сказать  дежурные. Нужно  знать,  как  с  ними  обращаться,  а  далее  дело  той  самой  пресловутой  памяти. 

2)  соскальзывание  с  привычных  языковых рельсов 

Есть  такие  вещи,  которые, даже  если  знать, как  с  ними  обращаться,  все  равно  вызывают ступор,  пусть  даже  кратковременный,  так  они  непривычны для  нашего  языкового уха  и  смысла. Попадая  на  них,  русский  языковый мозг,  даже,  приготовившись  к  правильному  переводу, все  равно  топорщится руками  и  ногами и  не  хочет  попадать  в  правильное  понимание без  внутреннего  усилия над  собой.  Здесь  сказывается  языковый инстинкт,  привычный  к  определенному  порядку и  болезненно  реагирующий на  его  нарушение. 

iis,  qui  pro  re  publica,  quae  ipsis  visa  erunt,  dixerint...

но  если  кто-нибудь  выскажет  в  защиту  государства  то,  что  ему  самому  покажется  нужным...

В  русском языке  обобщенные  существительные  и  местоимения  имеют  средний  род  единственного  числа: добро,  мое,  это,  то.  В  латинском  они  то  же  среднего  рода,  но  множественного  числа: bona,  mea,  ea,  quae.  Когда  встречаешь  подобные слова  в  тексте, ты  невольно  выдаешь им  единственное  число, и  инстинктивно  ждешь  что  они  будут  и  вести  себя  соответствующим  образом, то  есть  согласовываться  как  слова  единственного числа,  они  в  полном  соответствии со  своей  извращенной природой  корчат  из  себя  множественное число  (visa  erunt --  "покажутся",  вместо ожидаемого  русским  --  visum  erit --  "покажется").  Обманная видимость  еще  увеличивается от  того,  что  множественное  число  ср  рода  в  латинском совпадает  с  единственным женского  и  quae можно  понять,  не  как  "то, что",  а  как  которая,  относящееся к  женской  республике, то  есть  quae =  re  publica --  "она,  которая" (правда,  тогда  глагол должен  был  бы  быть  visa erit,  а  не  visa  erunt,  но  это  далеко не  моментально  приходить ну  ум,  а  лишь  после  анализа). 

Поскольку  подобные особенности  трудны  не  столько  для  постижения,  сколько для  употребления,  и  нужно  "ломать"  себя,  то  единственный способ  их  освоения после  "знать  и  уметь",  это  бесконечно  повторять подобные  конструкции,  доводя их  восприятие  до  автоматизма.  При  этом  нужно  "влезать"  в  шкуру  другого языка,  сбрасывая  свою  родную.  Вещь  непростая,  но  не  невозможная. 

Я  как-то жил  на  редакторских курсах  с  двумя  ребятами-грузинами.  Они  примерно  раз  в  2  недели  летали в  Тбилиси  и  обратно.  "Приезжаешь  в  Москву,  --  рассказывали  мне,  --  где-то полдня  никак  не  можешь  врубиться, что  тебе  говорят по-русски,  как  в  тумане:  все  мысленно  переводишь на  грузинский.  А  потом  забываешь родной  язык  и  говоришь  по-русски, будто  так  и  надо.  Прилетаешь в  Тбилиси  --  та  же  картина,  хотя,  к  грузинскому, привыкаешь,  конечно,  быстрее".  То  есть  преодолеть эти  трудности  возможно --  читая  или  общаясь  на  иностранном  много  и  подолгу. 

3)  И  наконец,  есть  такие  трудности, которые  совсем  не  замечаешь.  Читая  текст,  проскакиваешь их  легко,  без  какой-либо  задней мысли,  как  будто  так  и  надо. 

immatura  mors  videri  possit  совершенно естественно  переводишь  как  "можно  было  увидеть  преждевременную  смерть" вместо  "смерть  могла  бы  казаться преждевременной". 

Самое  печальное, что  первый  вариант грамматически  выверен,  слова  переведены  вполне правильно,  и,  в  отличие  от  предыдущего  примера, нет  никаких  внешних формальных  зацепок,  чтобы  перевести  так,  а  не  иначе.  Иногда выручает  пресловутый  контекст, а  иногда  и  он  бессилен помочь.  И  вот  все  вроде  бы  понял, все  правильно  перевел, а  общий  смысл  не  клеится, хоть  убей.  И  где  искать ошибку,  неясно,  хоть  рассматривай  буквы  на  свет,  хоть  рентгеном. 

Но  владельцам языка  на  это  наплевать,  они-то понимают  все  как  надо.  А  почему  надо  понимать  так  или  иначе, этого  ни  они,  ни  самые  крутые  грамматисты не  скажут.  Для  разъяснения  возьмем русский  пример.  Вот  2  конструкции, формально  ничем  не  различимые:  "способ ремонта  двигателя  Дизеля" и  "способ  ремонта двигателя  Соколова".  И  все  же  любой  русский, не  обращаясь  ни  к  какому контексту  (разве  лишь  к  историческому,  когда  забудут,  что  такое  "двигатель"  вообще), скажет,  что  в  первом  случае речь  идет  о  "ремонте  двигателя Дизеля",  а  во  втором  о  "способе  Соколова по  ремонту  двигателя". 

А  во  всем  виноват, как  мне  тут  недавно  подсказали  умные  люди,  языковый менталитет,  который  у  каждого  народа всасывается  с  молоком матери  и  наигрывается в  ребячьих  играх. Русский  язык  для  нас  в  силу  этого  менталитета  --  неустранимое  проклятие, цепь,  которую  носишь не  замечая,  но  освободиться  от  которой  невозможно. 

Мы  почему-то изначально,  я  бы  сказал,  инстинктивно, полагаем,  что  все  мыслят  одинаково, а  язык  --  это  лишь  инструмент  для  выражения  мыслей. Техническое  средство,  не  более  того.  Между  тем  языковое  мышление, языковый  менталитет,  будучи в  своей  основе в  общем-то  похожим у  многих  народов, в  деталях  однако здорово  отличает  одну  нацию  от  другой. 

*  *  *

При  всех  таких  сложностях, кажется,  изучить  родной --  куда  уж  до  иностранного --  просто  невозможно и  тот  кто  пытается  что-то понять  в  чужом  языке,  взваливает на  свои  плечи  непосильную  ношу.  Язык  --  как  говорят наши  филологи  из  патриотического  лагеря: и  вот  что  удивительно,  не  зная  ни  одного  иностранного языке  ведь  не  краснеют  при  этом  --  эта  некая  трансцендентальная  (не  знаю,  что  это  слово  значит,  но,  кажется,  употребил его  правильно)  область, куда  доступ  владельцам родной  речи  легок  и  открыт, иностранцам  же,  каких  бы  усилий они  ни  прилагали, закрыт  во  веки  веков. 

Мы  таких  упадочнических  настроений не  разделяем.  Укажем на  историю,  которая дает  нам  многочисленные  примеры, каких  успехов  добивались представители  человеческого  рода  в  чужом  для  них  с  рождения языке.  Пушкин  (которому чтобы  как  то  свести  концы  с  концами изобрели  мифическую  няню), Клдиашвили,  Алфьери,  Кабир  --  вот  с  ходу  бросающийся  в  глаза  список тех,  кто  не  просто  овладев в  совершенстве  языком, не  знакомом  для  них  с  детства,  и  даже  не  просто  добился в  нем  солидных успехов,  но  стал  не  просто классиками  (иначе  количество примеров  возросло  бы  до  бесконечности),  а  классиками  именно языка.  Да  так  развили  классики этот  язык,  что  его  трансцендентальным  обладателям (например,  советским  и  русским  провинциальным  писателям) никак  за  ними  не  угнаться. 

Но  зачем  тревожить  великие тени,  когда  достаточно просто  пройтись  по  барнаульскому  базару и  пообщаться  с  узбеками  и  убедиться,  что  многие  из  них  вполне сносно  освоили  наш  такой  трудный язык,  а  некоторые так  не  хуже  русских. 

Однажды  я  прочитал  в  "Крокодиле",  где  когда  еще  не  было  русских  бабок  и  другой кривляющейся  под  юмор  нечисти,  в  серии  "Нарочно не  придумаешь"  печатались всякие  нелепости  из  нашего  быта,  такое  объявление: "Продается  каструль  (кастрюля) большой,  каструль  и  каструлька".  Какие  здесь  нужны  комментарии,  кроме  того,  что  эта  ханым  --  почему-то кажется,  что  это  объявление  дала  именно  ханым, толстая,  крикливая,  в  длинном  разноцветном балахоне  с  кистями, который  носит  узбечки, с  косынкой,  завязанной, как  у  них  принято,  на  затылке,  а  не  на  подбородке,  как  у  наших  женщин  --  не  освоив даже  правил  русского языка,  вполне  с  этой  "каструлкой"  проникла в  его  такой  трансцендентальный  дух. 

Вспоминается  другая ханым  --  профессор и  доктор  наук,  но  уже  русская  --  которая  ведет  курсы  французского и  латинского  языков. В  частности,  она,  на  дух  не  перенося латинских  тактов  и  ограничивая  свой  кругозор  упражнениями из  какого-нибудь  "Латинского  языка  для  юристов",  неукоснительно  требовала от  студентов  знания такой  вот  таблицы 

 

Единственное  число

 

Склонения

I  (puella)

II  (dominus)

II  (puer)

II  (oppidum)

III  (senator,  urbs)

III  (carmen)

IV  (exercitus)

IV  (cornu)

V  (res)

Падеж/Род

f  m

m

m

n

m  f

n

m

n

f

N.

-ae

-i

-a

-es,  -a  (ia)

-us

-ua

-es

G.

-arum

-orum

-um  (-ium)

-uum

-erum

D.

-is

-ibus

-ebus

Acc.

-as

-us

-a

-es,  a  (-ia)

-us

-ua

-es

Abl.

-is

-ibus

-ebus

V.

=  N.

Множественное  число

Склонения

I  (puella)

II  (dominus,  puer,  oppidum)

III  (senator,  urbs,  carmen)

IV  (exercitus,  cornu)

V  (res)

Падеж/род

f  n

m  m  n

m  f  n

m  n

f

N.  V.

-ae

-i  -a

-es  -a  (-ia)

-us  -ua

-es

G.

-arum

-orum

-um  (-ium)

-uum

-erum

D.

-is

-is

-ibus

-ibus

-ebus

Acc.

-as

-os  -a

-es  -a(ia)

-us  -ua

-es

Abl.

-is

-is

-ibus

-ibus 

-ebus

Выучить  такую  таблицу  трудно, вспомнить  еще  труднее, а  применять  на  практике  бесполезно. Я  ей  пытался говорить:  "Смотрите,  сколько вокруг  нас  людей, которые  отлично  знают  русский  язык.  Они  ни  в  жизнь  не  скажут, какое  окончание,  скажем, у  существительных  третьего склонения  в  дательном падеже".  Ответ  стереотипен: "Они  это  всосали с  молоком  матери". Интересно,  с  каким  молоком  всосала свою  "каструлку"  та  ханума,  которая не  в  пример лучше  разбирается  в  нашем  языке  чем  ханума-профессор,  или  она  тоже  изучала  русский язык  по  подобным таблицам,  правда,  немного перепутав  окончания  для  "каструла"? 

* *  *

Чем  больше изучаешь  иностранный  язык,  тем  больше замечаешь  невидимый  порог, который  отделяет  первоначальное  знание от  знания  полного. Изучение  новых  слов  и  новых  правил,  как  правило,  уже  ничего  не  дает,  и  даже  у  людей  с  хорошей  памятью новое  знание  как  бы  вываливается. не  задерживаясь  в  голове.  И  все  время  не  покидает ощущение,  что  все  многообразие  правил и  словооупотребления  сводится к  немногим  принципам, которые  и  определяют лицо  языка,  его  менталитет. 

В  данной статье  я  как  раз  пытаюсь обратить  внимание  на  этот  менталитет для  латинского  языка  и  показать его  вполне  конкретный, а  отнюдь  не  трансцендентальный  характер. Замечу,  что  в  основе  языковый менталитет,  у  всех,  по  крайней мере,  европейских  языков очень  похож,  подобно тому  как  похожи все  люди:  у  всех  есть  рот,  лицо,  глаза,  задница, ноги,  органы  пищеварения. Но  для  знания конкретного  человека  это  ничего  не  дает:  важны  именно  отличительные особенности  --  родовые: типа  у  евреев нос  крючком  или  индивидуальные,  которые порой  и  трудно обозначить. 

Точно  также  для  постижения иностранного  языка  важны  именно  эти  формирующие  его  физиономию  отличия. Сразу  скажем,  что  имеются  в  виду  не  дежурные  отличия: допустим,  в  русском языке  винительный  падеж  имеет  окончание   (для  определенного рода  существительных  --  "окна,  человека,  дома"),  а  латинский  -um (dominum,  puerum,  servum).  Все  эти  отличия, конечно,  важно  знать  и  именно с  них  начинать изучение  латинского  языка, причем  не  на  хороших  текстах, а  на  хорошо подобранных  адаптированных  упражнениях (они  так  часто  и  так  бессмысленно  употребляются нашими  тупыми  учителями, что  у  нормального человека  ничего,  кроме  отвращения,  не  вызывают:  между  тем  за  всеми  этими  "винительный  падеж  существительного  мужского рода  на  -us имеет  окончание  -um"  --  и  обязательно примеры,  чтобы  не  зацикливаться  на  грамматических  терминах, и  обязательно  живые: dominum  timeo  ,  puerum  laudas, servum  castigat  --  стоит  длинная и  славная  история и  при  сознательном к  ним  подходе от  них  никуда на  начальной  стадии освоения  чужого  языка  не  дется). 

Освоение  принципов языка  --  это  уже  следующая ступень,  и  скорее нужно  не  узнать эти  принципы,  а  держать  их  в  подсознании, как  некую  направляющую силу  (вроде  родной Коммунистической  партии,  или  какая  там  теперь  есть). 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.