Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Tabula Rasa (повесть)

Гешелина Елена 

Однажды ко мне пришел сон.

Чужой сон. Незнакомый. Сон человека, который перестал различать, где сон, а где явь. Неважно, о чем он был. В этот вечер я твердо решил, что сожгу рукопись своей книги. Она принесла несчастье слишком многим: моим родителям, моей сестре, моему школьному другу, Марии, ее нерожденному сыну...

Ее не должно быть. Вот сейчас... надо собрать все листки....



- Вы хорошо знали этого человека, фрау Зейдель?

- Не очень. Мы были соседями: он снимал здесь квартиру. Хотя нет... не снимал, он жил у друзей, тоже русских. И жил недолго: месяц или полтора. Но я видела его в газетах. Он ведь был известным писателем, его книги переводились, по-моему, на все европейские языки. И на немецкий тоже.

- Вы знали, что он заканчивает новый роман?

- Ну да, он говорил что-то в своем интервью в «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг». Сейчас вспомню... он говорил, что собирается писать автобиографию. Я могу посмотреть... у меня сохранилась вырезка.

- Нет, не стоит, фрау Зейдель. Мы не будем Вас задерживать.

- А что с ним случилось? Неужели убит?

- Обширный инфаркт. Будем расследовать. Вы не могли бы оказать услугу следствию? Отдайте нам рукопись, которую Вы нашли. Она может быть полезной.

- Пожалуйста.





2

Серое холодное утро. Моросит дождь. Я сижу в кафе. Здесь зябко от сквозняков, а столы неприятно сырые. Их здесь протирают мокрой тряпкой каждые полчаса.

Кофе здесь неприятно сладкий: мерзкая смесь из растворимого кофе, сахара и сухих сливок. Какой кофеин? Химия сплошная. Но мне сейчас не до кофе. Мне надо главу дописать.

Я приехал в этот Богом забытый городишко в поисках покоя. Иначе мне не написать своей книги. В столицах набираешься вдохновения, но работать там нельзя. Впечатления наслаиваются одно на другое, и суть теряется.

Здесь жизнь течет гораздо медленнее, и времени гораздо больше. Времени на мысли. Пока я мыслю, я могу писать. Однако последний год мои мысли зашли в тупик.

Я – единственный посетитель этого уродливого кафе с плохим кофе. О еде я молчу. Гамбургеры и хот-доги здесь явно не первой свежести.

В кафе входит девушка в длинном черном пальто и ярко-красной вязаной шапочке-ушанке. Совсем юная, лет семнадцать, наверное. Заказывает себе капучино и два пирожных и садится за столик в углу.

Я смотрю на нее. Эта девушка напоминает мне о юности, которая, в отличие от ее юности, ничего общего не имела со свежестью...

... Я всегда знал, что буду писать. В детском саду я написал первое стихотворение и подарил его девочке Свете на день рождения. Света пожаловалась воспитательнице, и я до вечера стоял в углу.

Вот с этого дня я и понял, что писателей не любят. Помню, в школе меня постоянно спрашивали: «Ты кем хочешь стать, М.?» «Я хочу писать», - честно отвечал я. – «Писать? Вот бери тетрадь и пиши примеры по арифметике! На заводе надо работать, а не писать!»

Но школьные годы чудесные закончились, надо было думать о будущем. Я не хотел учиться ни в институте, ни в университете. И на заводе работать не хотел. Но, чтобы получить хоть какую-нибудь профессию, я поступил в институт иностранных языков.

Учиться в инязе мне нравилось. Я открыл для себя английскую и французскую поэзию. От стихов Бодлера, Рембо, Верлена, Россетти у меня кружилась голова. Они были как опиумный дым.

А потом была проза. Я не ограничивался институтской программой по литературе и вскоре стал писать романы, напоминающие Джеймса Джойса и Вирджинию Вулф.

Один из таких «шедевров» я принес своему преподавателю. Он забрал рукопись и сказал:

- Я прочитаю. Дайте мне неделю.

А через неделю он сказал мне:

- Знаете, М., это очень неплохо. У Вас присутствуют психологические краски, это большая редкость в наше время. Только я бы Вам не советовал кому-то еще это показывать: забракуют. У нас ведь что ценится? Чтобы герои были ярыми патриотами и за Родину-мать готовы были бы умереть. А сейчас еще модно, знаете, социалка. Про беспризорников там, про хулиганов, и обязательно подчеркнуть, какие они еще несмышленыши. Вот это Вам хорошо дается, у Вас чутье есть. Вы людей чувствуете...

«Вы людей чувствуете...» Эта фраза преследовала меня долго. Но прозу я не писал еще долго. Стихами баловался, да, они приходили после каждого выпитого с друзьями стакана. А пили мы много. Сами понимаете, студенчество...

Да, это были веселые деньки! Мы почти каждый день собирались у старосты нашей группы, Федора. Он, в отличие от всех нас, жил в собственной квартире. Квартира вообще-то была бабушкина, но бабушка умерла, оставив любимого внука одного в двухкомнатной квартире (конечно, предварительно прописав Федю).

Отец у Феди был какой-то большой начальник и имел возможность доставать хорошую еду и выпивку. Пили мы много. Пели песни, Федор играл на гитаре, а я читал стихи, забравшись на стол. Естественно, мы с Федором были самыми популярными парнями на курсе. Могли иметь любую цыпочку. И имели. Практически каждая первокурсница проходила своеобразное посвящение в студенты – она должна была трахнуться с Федей и со мной по очереди. Особо развратных и искушенных барышень мы имели одновременно, и порой к нам присоединялась какая-нибудь деваха из «посвященных». В общем, весело было.

Одна из таких первачек оказалась дочкой какой-то занюханной доцентши с кафедры немецкого. Мама, как судачили злые языки, родила дочку вне брака от какого-то военного, и, похоже, этот военный был единственным мужчиной ее жизни, потому что она люто ненавидела и студенток и молоденьких ассистенток кафедры.

Ну, так вот, девуля возьми да и пожалуйся маме. А матушка подняла такой бенц, что иняз долго шумел как пчелиный рой. Слава Богу, Федькин отец заткнул рты подарками кому надо, в том числе и обиженной мамаше непутевой дочери.

Иняз я закончил с горем пополам, дважды был на грани отчисления, но диплом мне все-таки выдали. После торжественной части мы с группой поехали на дачу к одной из девочек. Дача была крошечной, домик был такой тесный, что я головой задевал потолок, и к тому же полуразрушенный. Я ушел на всю ночь, оставив четырнадцатилетнюю младшую сестру одну в квартире (родители уехали куда-то в гости).

На даче мы отрывались по полной: вино, танцы, девочки. А потом Димка, главный ботан группы, истовый хиппи, собирающийся в аспирантуру, громко провозгласил:

- Народ! Есть классная травка! Вчера из Казахстана привез!

Мы обалдели. Травка в то время была редкостью, а тут хорошая, да еще у отличника Димки, который в наших оргиях на Федькиной квартире вообще не участвовал.

Димка не обманул: травка была отличная. Весело было всю дорогу. Тут я вспомнил, что сестра просила позвонить, но мне было до лампочки. Я кайфовал. Стихи у меня шли сами собой: что-то такое странное типа «Фиолетовые булки, испеченные на крови твоей, Заправленные твоей слюной оранжевых снов и слов».

К вечеру погода испортилась. Решили ехать в город, естественно к старосте Федору на квартиру.

Веселье продолжалось, когда зазвонил телефон.

- М.! Слышь, М.! – пьяно бормотал хозяин хаты. – Сестра твоя. Разгварвть бушь?

- Не-ет... – Я только что переспал с Аленкой, самой красивой девушкой курса, и кайфовал. К тому же, я был пьян и обкурен по самое не могу. – Скажи... утром позвоню...

Утро настало только через три дня. Я зашел в пустую квартиру. Никого не было, только завешанное черным крепом зеркало и фотографии отца и матери в черной рамке.

Я упал на кровать в своей комнате и уснул.

Проснулся я ближе к вечеру, от поворота ключа в замке. Пришла тетя Аня, сестра моей матери. Она держала за руку мою сестру, бледную, с потухшими глазами, в свои четырнадцать выглядевшую на все тридцать.

- Где ты был, М.? – строго спросила тетя Аня. – С друзьями, да? Наверно, опять водку хлестал да баб трахал.

Я даже не нашел, что ответить.

- Вчера вечером твои родители погибли в аварии. Дядя Женя повез их на машине в город, и в них врезался «КамАЗ». Твои мать и отец погибли на месте. Дядя Женя в больнице, ранен серьезно, но врачи говорят, будет жить. А ты... ты просто безответственная тварь! Твоя сестра звонила тебе все это время. Ее врачи валерьянкой отпаивали и корвалолом, даже в больницу хотели забрать – боялись, с сердцем плохо будет! У нее порок сердца, не забывай! А ты, подонок, только о водке своей поганой думал и о шлюхах вонючих! Вот что: вещи свои собирай и катись на все четыре стороны! И ни меня, ни Алинку больше не беспокой! Ты – убийца! Ты своих родителей убил!

- Тетя Аня! – Алина наконец-то заговорила. Но тетя Аня горько рыдала, скорчившись на стуле в прихожей. А я пошел в свою комнату, собирать вещи.

Наутро тетушка отошла немного, даже извинилась за свои слова. Но я был непреклонен. Я купил самый дешевый билет до Москвы и отправился в столицу.

... – Молодой человек! Вы уже два часа сидите тут и ничего не заказываете! Так нельзя! Освободите столик, у нас много народу!

Я оглядываюсь. Нас двое: я и официантка, будто сошедшая с полотен Кустодиева. Впрочем, ее это не красит. Ей ведь, похоже, и тридцати нет, а выглядит она куда старше. Других посетителей нет. Девушка в красной шапочке давно съела свои эклеры и ушла.

- Да у Вас тут вообще людей нет!

- Будут! Уже первый час, сейчас все обедать придут. А Вы, если работать пришли, идите домой и работайте.

Домой... Легко сказать. А где он, дом?







3



Я живу в самой лучшей гостинице. Впрочем, «самая лучшая» - это очень условно: в номере нет горячей воды, а ванная такая тесная, что полноценного мытья не получается.

Уже открывая ключом дверь номера, (двухместный, одноместного, как назло, не оказалось!) я вдруг вспомнил, что оставил мобильный телефон в номере. А впрочем, велика ли потеря? Я живу здесь второй месяц. За это время я не приобрел ни одного друга. Мой телефон все эти два месяца молчит. Даже мой литературный агент Антон Железняк, амбициозный выпускник журфака, PR-менеджер издательства «Селена», с которым я связан контрактом, и тот ни разу не позвонил! Такое впечатление, что обо мне все забыли...

А чего удивляться? Пока я писал книги, я был нужен всем: сотрудникам издательства, журналистам, начинающим писателям и поэтам, которые так и норовили всучить мне свои опусы, юным красоткам, которые так и норовили стать моей музой и за это еще кое-что получить. А потом я понял, что больше не могу писать. Силы ушли. Рукопись моего последнего романа пылилась на столе.

- Господин М., если Вы не сдадите роман к определенному сроку, мы будем вынуждены разорвать с Вами контракт, - сказали мне в издательстве «ЭЮЯ» - ну, вы знаете, какие киты связаны с этим издательством!

- Но я не могу писать! У меня вначале все шло хорошо, а потом вдруг застопорилось.

- Господин М. – директор издательства в упор смотрела на меня. В очках в черной оправе она была похоже на птицу. Как же ее звали, Боже? Кажется, Татьяна. Да Бог с ним, с именем... – Вы знаете, что издательство «ЭЮЯ» работает с ведущими писателями России. Для нас большая честь заполучить Вас, ведь Ваши книги издавались не только в России, но и в Западной Европе.

- Так что же Вы, Татьяна Михайловна, переживаете из-за каких-то ста страниц? – Я начал терять терпение.

- Напоминаю Вам, господин М., что согласно контракта, на написание романа Вам отводится ровно четыре месяца. Через четыре месяца Вы должны сдать рукопись. Уже прошло шестнадцать месяцев. Шестнадцать! Это в четыре раза больше положенного.

- Расторгайте договор.

- Что, простите?

- Расторгайте договор, Татьяна Михайловна. Я не машина, чтобы кропать романы за четыре месяца. А тот ширпотреб, что я писал раньше, можете отправить на вторичную переработку!

Она была в шоке. Очки в дорогой оправе сползли на птичий нос.

- Да, кстати, Татьяна Михайловна, - весело добавил я. – Правильно говорить «согласно контракту».

Я был весел, оттого, что уел самодовольную директрису (иначе называть Татьяну Михайловну я не смогу). Но в душе терзались сомнения. На своей работе переводчика французского и английского в агентстве переводов я получал втрое меньше. Разорвать контракт с «ЭЮЯ» - значит, опять жить на скромную переводческую зарплату. Плюс авторские отчисления, конечно. Ну и черт с ним. Подтянем ремешки, перестанем ходить по вечерам в дорогие клубы, и все будет ОК.

А потом мной заинтересовалась «Селена». И пригласили меня на встречу.

Человека, с которым я общался, звали Антон Железняк. Он был молод и хотел славы.

- Господин М., - сказал Железняк. – В издательстве «ЭЮЯ» нам сказали, что Ваш последний роман написан ровно на две трети. Что это значит?

- Мне осталось сто страниц. Но у меня что-то произошло, и я не могу строить сюжет дальше.

- Сколько времени прошло, с тех пор, как Вы остановились?

- Полтора года.

- Послушайте, мне кажется, я могу Вам помочь. У меня есть знакомый, он психоаналитик, в Колумбийском университете, между прочим, учился...

- Антон, не стоит беспокоиться. У всех такое было. И что за спешка, я не понимаю? Вон, Лев Толстой шесть лет писал «Войну и мир». Еще...

- И все-таки, запишите телефон и адрес.

Психоаналитик оказался молодым лысеющим мужчиной в белоснежной рубашке и идеально отглаженных брюках из очень дорогого бутика. Он долго и нудно расспрашивал меня о детстве, о взаимоотношении с матерью и отцом и прочую фрейдистскую чепуху. Я отвечал односложно: мол, все было хорошо, проблем в общении не было, с сестрой дрался иногда, и все. О том, что сестра до сих пор винит меня в гибели родителей, я не рассказал. Я вообще никому об этом не рассказывал. Почему я должен доверяться какому-то лысому чистюле, снобу из Колумбийского университета?

Шринк (так в Америке зовут психоаналитиков) лишь развел руками: не знаю, мол, случай трудный.

А на следующий день я сам позвонил Антону. В семь утра. Он был в шоке!

- Антон, я уезжаю.

- Куда? В Питер? В Европу?

- Нет, не в Питер и не в Европу. Есть в Сибири маленький городок, П-ск. У меня там школьный друг живет. Поеду его навестить.

- Но...

- Не спорьте, Антон. Действие моего романа происходит в провинции, Вы же помните. Наберусь впечатлений, и допишу сто страниц. Если что-то случится, звоните.

- А-а... Ну, хорошо, М., хорошо.

В П-ске действительно жил мой школьный друг, но я не стал его беспокоить. Просто снял номер в городской гостинице и зажил там вместе со своим ноутбуком.

А сегодня я ни с того ни с сего вспомнил о Валерии. И набрал его номер.

Он был страшно рад меня видеть и пригласил в гости. А почему бы не съездить? Да и дождь уже закончился.

Я надел куртку, ботинки и вышел из номера.







4

В автобусе я встретил самого себя. Нет, не двойника, что вы. Хотя при моей среднестатистической внешности встретить двойника – не такая уж большая проблема.

Это была фотография. Моя черно-белая фотография. Ее сделала известная московская фотохудожница, когда в издательстве «ЭЮЯ» вышел мой первый роман «Падение». Не буду уходить от темы, скажу лишь, что роман, который я считал и считаю своей творческой неудачей, в течение трех месяцев занимал первые места по продажам в известных московских и питерских книжных магазинах. Потом «Падение» даже перевели на английский, но он мне все равно не нравится.

Девушка, сидевшая со мною рядом, читала именно «Падение». Странно, я всегда считал, что литература подобного рода больше по вкусу брутальным мачо, а не хрупким барышням. Все-таки история парня, возомнившего себя суперменом и идущего по жизни, что называется, по головам, - не для чувствительных женских душ. Да и жестоких сцен там хоть отбавляй. Но девушке, похоже, нравилось.

От скуки я стал рассматривать свою читательницу. Совсем юная, лет восемнадцать, наверное. Густая шапка каштановых кудрей – прямо как у африканки. Бледное лицо, маленький нос, пухлые губки бантиком, как у капризного ребенка. Цвет глаз не разглядеть.

Она подняла глаза. Темно-карие. Большие. В глазах читается удивление, постоянное любопытство – какой он, этот мир? Жестокий, милая. Когда-нибудь ты сама это поймешь.

Я не заметил, как произнес последнюю фразу вслух.

- Вы мне?

Я опешил. Моя читательница говорила со мной! Нет, я, конечно, общался с читателями на презентациях, творческих встречах. Я дарил свои книги друзьям. Но они никогда не говорили со мной, держа мою книгу в руках. И вообще, я никогда не видел людей с моими книгами в руках.

- Нет, я просто задумался.

- Со мной такое часто бывает. Бывает, задумаешься, а потом мысли «про себя» переходят в «мысли вслух».

Я не знал, что ответить. И тут, совершенно неожиданно я вспомнил, где я видел ее. Ну конечно, это она, любительница эклеров в вязаной красной шапочке! Только теперь шапочки не было.

- А Вам... эклеры понравились? – выдавил я.

- Эклеры?

- В том кафе... как же его?

- А-а! Нет, не понравились. Они засохшие были. И кофе у них невкусный. Лучше бы дома позавтракала. А Вы, что, тоже там были?

И тут она взглянула еще пристальнее, и закусила губу.

- Что с Вами? – поинтересовался я.

- Это Вы! – прошептала она. – Вы – М.Н.! А я... – Тут она разразилась истерическим смехом.

- Ну, что Вы, что Вы, - я ласково погладил девушку по спутанным кудрям. – Это действительно я. А Вы – первая моя настоящая читательница. Настоящая – потому что Вы читали мою книгу у меня на глазах.

- Надо же. Никогда не думала, что встречу настоящего живого писателя... Хотя, какая глупость, писатели живут рядом с нами. Вот рядом со мной, в доме напротив, живет писатель. Он раньше журналистом работал, в ежедневной газете, а потом уволился и написал роман. Что-то о сталинских лагерях, в духе Солженицына и Шаламова. Я его читала, его в местном литературном альманахе опубликовали. Роман, правда, плохой.

- Милая дама, прошу меня извинить, но мне сейчас выходить. – Я с тревогой посмотрел в окно и сверился с адресом, который дал мне Валера.

- Так и мне тоже! Я здесь живу. Вы тоже?

- Нет, я в Москве живу... жил. А здесь живет мой друг, Валерий Лапин. Может, знаете?

- Валерий Лапин? Так это он и есть!

Надо же, Валерка, оказывается, был журналистом, а стал писателем. А в классе был самым отстающим по русскому и литературе! Это служило предметом насмешек: он даже в десятом классе писал «сабака» и «варабей».

Мы шли мимо двухэтажного здания школы, по стадиону. Где-то вдали носилась группа ребят. Жухлая прошлогодняя трава сминалась под ногами.

Мне вдруг расхотелось идти к Валерке. Я не видел его пятнадцать лет. О чем нам говорить? Я – известный на всю страну писатель, приехавший в провинциальный городишко в поисках вдохновения. Он – неудачливый журналист и писатель, безработный и, скорее всего, крепко пьющий. А рядом со мной шла таинственная незнакомка с лицом ангела. Но глаза у нее были – я сразу понял – совсем не ангельские.

- Слушай, - наконец заговорил я, - а как тебя зовут? – Я решил сразу перейти на «ты» - в конце концов, девушка намного моложе меня.

- Мария. Только не Маша, не люблю уменьшительных имен.

- Может, оставишь мне свой телефон?

Она вытащила из сумки кремовую записную книжку в кожаном переплете и ручку, вырвала листок и записала на нем номер:

- Пожалуйста.

- Спасибо, Мария. Я позвоню.

Я посмотрел, как она идет к своему подъезду и направился в другую сторону – по адресу, который дал мне мой школьный приятель.







5

Я взглянул ему в глаза и понял, что зря сюда пришел.

Нет, он не был пьян. Но это были глаза хронического алкоголика, только что вышедшего из многонедельного, а то и многомесячного запоя. Усталые и больные глаза в красных прожилках под набрякшими веками. В них читалось отчаяние и безразличие.

Валерку Лапина в классе любили все. Даже учителя, хотя учился он из рук вон плохо, особенно по русскому языку. Он был душой компании. Без него не проходил ни один поход, ни одна встреча. Если вдруг он не приходил в школу, жизнь в классе замирала.

- Заходи, М., - сказал Валерка. – Да ты не стой в дверях, проходи. Выпьем с тобой.

Я повиновался. Войдя в квартиру, сразу увидел, в какой жуткой бедности живет мой школьный друг. Обои кое-где оборваны, на потолке давным-давно облезла штукатурка, а под старенькими обоями шуршат тараканы.

И тут я увидел мышку. Маленького мышонка, который испуганно смотрел на меня глазками-бусинами. Мышонок пробежал под столом и шмыгнул куда-то в щель.

- Что смотришь? Вот так и живу. Мыши да тараканы – вот и вся моя компания. Никого нет. Как из газеты ушел – все забыли. Да ты пей, не бойся. Не отрава. Только закуси нет у меня – я уже давно так пью, без всего.

Пить мне не хотелось, но я выпил. Из жалости к Валерке, рубахе-парню, оказавшемуся на обочине жизни.

- Как ты живешь, Валер? – наконец спросил я.

- Как живу? Доживаю. Вот как. Я же, М., в газете работал. Статейки писал заказные, как в нашем городе круто жить, как мэр хорошо работает. Ты вон в Москве живешь, не знаешь, чем сейчас живет провинция.

- Но... – Валера мне и договорить не дал.

- Не говори ничего. У вас, в Москве, там неправду пишут. Я бы сказал – нагло врут. А у нас, в П-ске народ к едрене матери спивается, болеет и дохнет. Потому что жрать не на что. Молодым проще – они институт кончат и сваливают. В Москву вашу сраную, или за бугор. Конечно, тут скучно жить, клубов таких, как в Москве нет, Мадонны с Майклами Джексонами на гастроли не приезжают.

- Валер, а почему ты с работы ушел? Бросил? Или...?

- Вот именно, что – или. Я ж книжку написал, «Чугунные ворота» называется. О деде своем написал. Он мальчишкой еще в ГУЛАГ попал – родителей расстреляли, а его под горячую руку взяли. Ох, издевались там над ним! А потом он вышел – и постоянно про это рассказывал. Всю жизнь. А еще, когда уже вышел, повздорил с соседом по площадке – и убил соседа. Десять лет сидел. Я в школу пошел – дед как раз откинулся. Так он, бля, каждый день про тюрьму рассказывал, да в таких красках. И про лагерь рассказывал.

А через год после освобождения умер мой дедушка. Там, на зоне, у него каверна в легком открылась. Кровь пошла горлом – и все.

Ну, так вот, написал я роман, собрал денежек – я хорошо получал тогда – и издал роман. Так я там параллель провел с сегодняшней Россией, мол, сейчас то же самое. Вот скандал был! Ну, меня сразу на ковер, говорят: «Ты что, сука, делаешь? Ты нас под монастырь подвести хочешь?» Дали пинка под жопу, и вот...

Вот оно как. Валерка стал жертвой всеобщего лицемерия и слепоты. Я не читал его роман, но мне захотелось Валерке помочь. Как угодно, но – помочь.

Я даже почувствовал себя виноватым. Я – в Москве, мои книги издаются по всему миру, а Валерка – в Богом забытом П-ске, один и без работы.

- Валер, а может тебе в Москву? – робко переспросил я. – У меня знакомых журналистов много. Найдем тебе работу. И роман твой издадим.

Валера грустно усмехнулся и налил себе очередную рюмку водки. Я был уже изрядно пьян, а он, кажется, нет...

- Нет, М. Спасибо, конечно. Умру я скоро, вот что. Рак у меня. Оперировать можно, но... лучше уж так. У меня жена в двадцать семь лет умерла. Тоже от рака. Как свечка сгорела за два месяца. А теперь вот я... А что пью много – так от водки боль утихает. Лучше, чем наркота всякая.

- Может, тебе лекарства нужны? Я достану.

- Не надо, М. Ты молодец. Хорошие книги пишешь. Уезжай в свою Москву. Здесь правды тоже нет.

... Когда я вышел от Валерки, было уже темно. Я был изрядно пьян. Я первый раз пил спиртное за последние два месяца.

Вдруг я понял, что иду к соседнему дому. К дому Марии. Я зашел во дворик, и стал вглядываться в окна домов. Я искал Марию. В многоэтажном доме, в освещенном окне. Дурак. После стольких длинноногих красоток...

Я сидел на лавочке посреди пустой детской площадки. Я вдруг понял, что мог бы кончить так, как Валерка. Он не смог найти того, кто оценил бы его талант. Мне встретились такие люди. Однако все мои книги не могут искупить те годы пьяного угара в компании фальшивых друзей и алчных шлюх.

По крайней мере, Валерке отмерено недолго. А я... что я? Мой последний роман следовал за мной по пятам, он стоял за моей спиной, он тихо смеялся мне в лицо, когда я оборачивался. Но я точно знал: последние сто страниц будут написаны здесь.

В окне третьего этажа мелькнул знакомый силуэт. Кудрявая темноволосая головка. Тонкие руки с длинными пальцами.

Третий этаж. Я решительно встал и пошел в подъезд.







6

Третий этаж. Черная дверь без затей, простая железная дверь. Я позвонил, и она открыла.

На кого же она похожа? Этот вопрос преследовал меня с того самого утра в кофейне. Я встретил ее сегодня утром. А сейчас вечер, и я в ее квартире.

- Это Вы, М. ? Удивлена. Я Вас не ждала. – Я видел, что она с трудом подбирает слова.

- Мне уйти? – выдавил я. Идиот. Мог бы позвонить. Нынешние девушки не любят случайных встреч и незваных гостей. Их время спланировано даже не по часам, а по минутам. И Мария точно такая же.

- Нет, проходите, конечно. Не бойтесь. Я одна живу. И не жду никого.

Я вошел в эту квартирку – тесную однокомнатную хрущобу, в которой жила Мария. А она уже разливала крепкий ароматный чай и расставляла розетку с вареньем, и вазочку с печеньем, и еще что-то.

Хмель начинал отступать. А меня начало клонить в сон.

- Вам не помешает чашка чая. – Мария сочувственно поглядела на меня. – Вы, похоже, изрядно вымотались.

- Нет, милая Мария, я просто немного пьян, а сейчас опьянение проходит, и хочется спать. Я ведь видел того самого писателя, о котором ты сегодня говорила.

- Валерия Лапина? Я его иногда вижу. Он пьет много, а так славный.

- Он очень болен. Но он так горд, что не хочет признавать свою болезнь. Гордость – его главный порок. Если бы не его гордость, он до сих пор бы в ежедневке работал.

- А может, в данном случае это не порок, а достоинство? – возразила Мария. – Он ведь выше своей болезни. Значит, он может ее одолеть. Я знаю таких людей. Мой дедушка – я еще застала его – прошел войну, был ранен. Тяжело ранен, с желтой ленточкой вернулся. Так он до самой смерти не выносил разговоров о своем нездоровье. Все твердил: «Я здоров! Я живым вернулся! Товарищи мои погибли, а я вернулся!». И так до самой смерти. А он был тяжело ранен в голову. У него страшные головные боли были, он кричал невыносимо. А потом приступ проходил – и дед становился нормальным человеком.

Он своей болезни не боялся. Потому и выжил. Умер, когда мне восемь было. Просто лег подремать – и не проснулся. Всем бы так... – Мария тяжело вздохнула.

- Он был просто сильным человеком, - медленно говорю я. – Таких много.

- Нет. Их мало. В вашем кругу – истэблишменте – их действительно мало. Поэтому люди и ломаются. Потому что там сильные люди нужны.

- Мария, - внезапно спросил я, - а чем ты занимаешься?

Глупый вопрос. Мне неинтересно, чем занимается Мария. Мне все равно, что она любит на завтрак и какой ее любимый цвет. Я не рассматриваю ее как сексуальный объект – она не в моем вкусе. Более того, она похожа на актрису из ненавистного мне фильма «Последнее танго в Париже» - глупой и бессмысленно трагичной истории. Какого же черта я задаю такой вопрос?

Потому что Мария – часть романа. Романа, который я должен завершить. Сто страниц. Только сто страниц, и история будет окончена.

- Я преподаватель в университете. Преподаю философию.

Я почувствовал себя так, как будто меня долго водили за нос. О чем она говорит?

- Неужели?

- Да. Я ассистент кафедры. Осенью защищаю кандидатскую, и становлюсь старшим преподавателем.

- Сколько же тебе лет?

- Двадцать шесть. А мои студенты всего на восемь – девять лет меня младше. Вот и не воспринимают всерьез. Что может знать о мироздании такая фитюлька? Молоко на губах не обсохло, а уже о высоком рассуждает. Нет, гуманитарии – те как-то серьезнее относятся, а всякие экономисты-юристы... Они уже на первом курсе карьеру настроены делать – на кой им китайская философия? Или любая другая.

- Значит, ты не любишь свою работу? – спросил я.

- Люблю, - не задумываясь, ответила Мария. – Она сложная, тяжелая, к тому же низкооплачиваемая, но я ее люблю. Все-таки хоть что-то у них останется. Поэтому я стараюсь привязать все философские знания к жизни. Абстракции никому не нужны, а вот если все объяснять на примерах... Хотя это тоже сложно. Все-таки человек – не tabula rasa, он в социуме живет и обрастает эмоциями и мыслями, как корабль ракушками. А о чем будет Ваша новая книга?

Такого резкого изменения темы я не ожидал. О чем моя книга? Странно, но я не мог объяснить этого.

- Действие происходит в провинции... – промямлил я. – Э-э... там будет человек...

Я не знал, что со мной. Я впервые не мог пересказать сюжет собственной книги. Такое со мной случалось впервые. Может, это следствие моей закрытости?

- Он писатель, - начал говорить я. – Успешный человек, попавший в творческий кризис. Бросает все: семью, работу, уезжает в глухую провинцию и начинает писать роман...

Мария внимательно слушала. Так прилежная школьница слушает учителя. Я смотрел, не отрываясь в ее глаза, и понимал, что рассказываю ей историю своей жизни.







7

Я не буду пересказывать тебе, читатель, грустную историю моего бегства в Москву. Я рассказал об этом в начале. Я никому об этом не говорил раньше и удивился, что слова у меня выходят легко, что речь моя ровная, без запинки. Я открываюсь человеку, которого знаю меньше суток. Почему? Потому, что хочу дописать роман?

Признаюсь честно, я забыл о романе. Я впервые о нем не думал.

- Я не видел сестру уже одиннадцать лет. За это время я успел кое-чего добиться. Четыре романа, две книги стихов... Ну, ты знаешь.

- А еще я знаю, - Мария с вызовом посмотрела мне прямо в глаза, - что две Ваших книги переведены на три европейских языка. Вы забыли об этом добавить.

- Это несущественно. Но мне нужно было нечто большее, понимаешь? Я хотел написать о творчестве...

- ...о творческом кризисе, не так ли? Вы сказали об этом в начале. Почему Вы приехали сюда? Ведь творческий кризис Вас мог настигнуть и в Москве.

- Собственно, в Москве он и настиг меня. Я приехал сюда собрать материал для книги. Действие ведь происходит в провинции... – Дар речи, вернувшись на мгновение ко мне, ушел от меня.

- И Вы два месяца собираете материал? Тут что-то другое. Женщина?

- У меня никого нет, Мария. Скажу тебе откровенно, ты первая, с кем я общаюсь так долго. С остальными просто перекидываюсь словами. Но о причинах моего творческого кризиса я с тобой говорить не хочу. Я тебя не знаю и не доверяю тебе.

Мария отвернулась и несколько минут просто смотрела в окно. Я понял, что перегнул палку. Был слишком резок. Но – правда была слишком отвратительной, чтобы рассказывать ее этой милой девушке.

- Что же, - медленно проговорила Мария, нарушив тяжелое молчание, - у каждого должен быть скелет в шкафу. И мы прячем этот скелет далеко, в самую глубину шкафа, чтобы он не вывалился и не напугал никого.

Я посмотрел на часы. Половина первого. Пора назад, в номер.

- Что ты делаешь завтра вечером, Мария?

- Работаю. А вечером я свободна.

- Можно, я приду еще?

- Приходите, конечно. Я буду ждать.

На следующий день, когда я еще спал, зазвонил мой телефон. Антон. Блин, как не вовремя.

- Здравствуйте, М.! – Антон, как всегда был предельно вежлив и любезен. – Как у Вас дела?

- Отлично, Антон. А что?

- Мне нужно знать, М., когда Вы возвращаетесь в Москву. У нас планируется конкурс молодых писателей. Вы знаете, что Вы – член жюри?

- Когда будет конкурс?

- Пятнадцатого июня.

- А сегодня только седьмое мая. Что за спешка?

- Первого июня Вы летите в Париж. Там будет международный семинар по современной литературе. Вы приглашены как эксперт.

- Я вернусь в последних числах мая. А насчет Парижа – я не уверен, что стоит туда лететь. Там ведь будут ученые, а я не ученый. Так, что Вы передайте, что я не смогу.

- В любом случае, Вам необходимо вернуться в Москву. Вы – член жюри. Вам необходимо просматривать присланные материалы, рецензировать, и все прочее.

- Пришлите мне их по электронной почте. Я не могу вернуться сейчас.

- Но...

- Никаких «но». Адрес тот же. Привет. – Я повесил трубку.

Я хотел вернуться в Москву, но... маленький городок П-ск оказался сильнее долга. Он держал меня в тисках, он опутывал меня липкой сетью, как паук опутывает муху, он заставлял меня написать эти сто страниц. Он являлся ко мне то в виде сварливой грудастой официантки в забегаловке, то в виде моего старого друга Валерки, который скоро перестанет быть его части, то в виде кудрявой девушки-философа. Мария...

К вечеру осталось уже пятьдесят страниц.



...Она открыла дверь сразу. Я смотрел на нее во все глаза. Я чувствовал себя tabula rasa, беззащитной перед стилом ее взгляда (Ну вот, я уже начал говорить, как бездарный поэт-графоман, мнящий себя гением).

- Почему Вы не заходите, М.? Боитесь, что я снова начну анализировать Ваше поведение?

- Нет. Но у меня есть к тебе одна просьба.

- Какая?

- Говори мне «ты»



Все остальное я помню смутно. Я сам нашел ее, настоящую, на ощупь. У нее были жесткие волосы – как у всех кудрявых людей. Я только поцеловал ее, и понял – одним поцелуем лед не растопишь.

Для меня было загадкой: почему она позволила мне сделать с ней это? Что двигало ею? Любопытство? Она без сомнения, любопытна и, без сомнения, пойдет на риск. Но она не из тех, кто легко идет на близость, это я сразу понял. Уж в чем-чем, а в легкодоступных женщинах я знаю толк. Сколько их в ночных заведениях Москвы, я рассказывать не стану. Вы и сами все знаете.

Но – она была чем-то цельным. И сейчас она была tabula rasa, а я должен был ее нарушить. Написать заветные слова, магические заклинания, тайный код. Ворваться внутрь. Наполнить ее собой.

Я не сдерживал себя, не пытался быть нежным. Мне все равно было, чего хотела она. Мы сейчас оба экспериментировали. Кто будет следующим – ты или я? Кто из нас выносливей – я или она? Нами обоими сейчас двигала не любовная страсть, а азарт.

Однажды я проиграл в казино крупную сумму. С тех пор я больше не играл. Единожды моргнув, азарт во мне уснул навеки. А сейчас я изучал с упорством анатома совершенно незнакомую девушку, которая вчера читала в автобусе мою книгу. Что со мной?

Потому что она – другая. И для меня она – неизведанное. Мария...

Я вспомнил ее имя только в момент кульминации. Надо же, я думал о чем угодно, только не о ней. И только в самый острый момент, когда вспышка наслаждения пронзила все тело, я вспомнил, что у кудрявой девушки-философа есть еще и имя.

Она лежала на спине, глядя в потолок невидящими темными глазами. Я вспомнил, на кого она похожа. Кажется, ту актрису тоже звали Мария. Она играла главную роль в фильме «Последнее танго в Париже». Только вот я на Брандо не похож. И слава Богу.

Она поднялась, села на постели.

- Я думала, ты ушел. Хочешь чаю или кофе?

- Кофе, пожалуй. Черный, без сахара.



- Скажи, зачем ты лег со мной в постель на второй вечер после нашего знакомства? – серьезно спросила меня Мария. – Опыты ставил?

- Нет. Просто ты слишком нравишься мне.

- Это опасно. Я ведь не подарок, ты знаешь?

- Я тоже. Но ты права: этот опыт поможет мне написать следующую сцену.

- А потом ты будешь говорить в интервью, что главный персонаж твоего последнего романа списан с девушки, с которой ты переспал, когда был в П-ске? – Мария с вызовом посмотрела мне в глаза.

- Ты не поверишь, Мария. В моей новой книге нет ни одной девушки.

Она не нашла, что ответить.



Я не пошел в гостиницу. Остался на ночь в квартире Марии. Она давно спала, а я все думал, что должен объяснить ей, почему же я на самом деле здесь.

История была настолько некрасивой, что я не хотел ее никому рассказывать. Но после нее я понял, что писать как раньше уже не смогу. И «Tabula rasa» будет совсем другой.

Я думал: все так просто: поживу чуток в П-ске, наберусь сил и допишу книгу наконец. Ведь писалась она уже два с половиной года – долгий срок для не очень толстой книжки.

А еще, глядя на сладко спящую Марию, я понял, что рано или поздно она узнает правду. Не знаю, когда, но узнает.







8

Ровно месяц назад Мария вошла в мою жизнь. Не важно, как и когда. Я уже забыл начало своего рассказа. Мое настоящее было бесконечным. Оно было наполнено чем-то светлым, тем, чего у меня никогда не было. Может быть, оно было только в детстве, когда еще были родители, и не было небезобидных соблазнов – вина, наркотиков, женщин...

Я выселился из гостиницы, забрал свои пожитки и переехал к Марии. Она вначале возражала, но я был непреклонен.

- Мне нужно во что бы то ни стало дописать свой роман, - сказал я ей, - а для плодотворной работы мне нужна ты.

- Значит, все дело в романе? Я тебе не нужна?

- Я тебя обманул, - рассмеялся я, - мне нужна, прежде всего, ты. Роман потом.

Да, кстати, о романе. Я почти дописал его, когда переселился к Марии. У меня было на это время. Мария работала в университете, я был один, и у меня было много времени для того, чтобы обдумать дальнейшее развитие сюжета.

В эти минуты одиночества я вдруг понял, что не я пишу роман. Роман пишет меня.

Два года назад, когда роман был начат, случилось это несчастье. После него я не смог писать. Два года я не писал ничего. Не мог. Я уехал в П-ск, чтобы сменить обстановку.

Я увидел этот провинциальный город. Грязные улицы. Серые уродливые муниципальные здания. Жилые дома, похожие на гигантские спичечные коробки. Толчею в автобусах – метро в П-ске не было. Грубый персонал в кафе, где я обедал. Бедность. Валерка, любимец нашего класса, не нашедший в себя ни в журналистике, ни в литературе, похоронивший жену и сам тяжело больной. И в довершение всего – Мария, девушка-философ, не похожая ни на одну из обитательниц глянцевой Москвы.

Они, а не я, писали роман. Когда он будет написан, я уеду в Москву. А Мария? А Валерка? Ему ведь нужна помощь, дорогостоящее лечение. Мне захотелось хоть что-то сделать для него.

Я набрал его номер, но никто не ответил. Наверное, ушел в очередной запой. Я решил: будь что будет, но я поеду к нему.

На автобусной остановке я купил свежую газету. Быстро пролистал ее... и вдруг увидел Валерку. Точнее, его портрет в траурной рамке.

Это была маленькая заметка, однако мне казалось, что за пять с небольшим минут я выучил ее наизусть.

«Сегодня, в конференц-зале издательского дома «П-ск-Медиа» состоится гражданская панихида по известному в области журналисту и писателю Валерию Лапину. Он скончался 6 июня после продолжительной болезни. Сегодня же состоятся похороны Валерия Лапина: он будет похоронен на Центральном городском кладбище, рядом с могилами его родителей и жены»

У меня потемнело в глазах. Не успел. Я опять не успел, а вернее сказать, - опоздал. Не успел определить его в хорошую больницу, помочь с лечением – Валерку еще можно было вылечить...

Надо ехать туда. От отчаяния я обратился к мужчине в серой рубашке и темно-синих брюках, которые были ему коротки.

- Простите, Вы не подскажете, где находится «П-ск-Медиа»?

Он задумался.

- Редакция «Вечернего П-ска»?

- Наверное. Я не местный.

- Ну, в принципе, там все местные газеты сосредоточены. Садитесь на 25-й автобус и доезжайте до остановки «Рынок Совхозный». Она предпоследняя перед конечной, не спутаете. Выйдете – увидите пятиэтажное белое здание, это оно и есть.

Мне повезло. Я не перепутал ни автобус, ни остановку, ни здание. Охранник подсказал мне, где находится конференц-зал, но... я опоздал. При мне четверо дюжих парней выносили гроб с телом Валеры.

- Вы опоздали, - сочувственно обратился ко мне высокий лысоватый мужчина в очках с тонированными стеклами. – Мы уже уезжаем на кладбище.

- Извините. А для меня в катафалке найдется место?

- Вообще-то, это сугубо для своих... – начал лысоватый.

- Я и есть свой. Меня зовут М.Н., возможно Вы слышали обо мне. Я одноклассник Валерия.

Лысоватый напряженно всматривался в мое лицо.

- Так Вы родом из П-ска?

- Нет, мы из другого города. Валерий уехал в П-ск после школы, а я после института уехал в Москву.

- Ну, надо же! Пойдемте, я найду Вам место. Жаль, жаль...

- Чего жаль? – не понял я.

- Жаль, что повод для Вашего визита такой печальный. Кстати, меня зовут Алексей, я заместитель главного редактора «Вечернего П-ска». Ну все, пойдемте, автобус сейчас уедет.

На кладбище все было торжественно и печально, но я понимал, что все это – сплошная показуха. «Врут они все», - сказал бы Валерка. Когда-то коллектив редакции единодушно отказался от него. Теперь они говорили торжественные речи и какую-то ерунду, а я слушал стук лопат. Сейчас гроб зароют, и Валерка уйдет к своим. К родителям и жене. Тук. Тук. Гроб опускают в яму. Яму засыпают. Все. Прощай, Валера, удачи тебе на том свете. Если он есть, конечно.

- Простите, - совсем молоденькая девушка подошла ко мне, - а Вы не М.Н.?

- Да, - ответил я удивленно. – А что?

- Вы знали Валерия Николаевича?

- Мы с ним учились вместе. Одноклассники.

- А Вам очень жаль, что он погиб?

- Анечка! – раздался голос Алексея, моего нового знакомого. – Ну что ты, в самом деле! У нас здесь похороны, а не светский раут. Нам всем жаль, что Валерий Николаевич умер так рано, да еще от такой страшной болезни. А М. жаль особенно, потому что он знал Валерия Николаевича с детства, они дружили в школе. Ты сейчас грубо нарушаешь профессиональную этику. Мы обязательно пригласим М. в редакцию и возьмем у него интервью. Но на кладбище – ни в коем случае! Это безнравственно!

Анечка, надув губы, отошла в сторону. Было видно, что она огорчена.

- Ох, уж эта молодежь! – недовольно проворчал Алексей. – Все бы им сенсации, любой ценой! А о людях совершенно не думают. Вы на Аню не сердитесь, она первый год в штате работает. Жизнь ее научит...

Я кивнул. Находиться здесь, в атмосфере сплошного лицемерия и лжи я больше не мог. Хотелось домой, к Марии. Но некоторые вещи я должен был узнать.

- Скажите, Алексей, Валера лежал в больнице?

- Да, лежал. У него же опухоль обнаружили в легких, сказали – пока метастазов нет, надо оперировать. Ну, он и умер на операционном столе. Вроде бы – наркоза не перенес.

- Спасибо. И еще, Алексей, есть у вас в редакции экземпляр книги Валерия?

- Да, конечно. Сейчас поедем, заедем в редакцию, и я дам Вам.

Люди потихоньку собирались в какое-то кафе, чтобы помянуть Валерку. По крайней мере, он умер не от пьянства.

Я отказался ехать на поминки, и мы с Алексеем поехали в редакцию, где Алексей вручил мне книгу в мягкой темно-серой обложке.

- Не забудьте, Вы мне должны интервью, - сказал он на прощание.

Я написал свой телефон на листке желтой самоклеющейся бумаги.

- Позвоните мне. Я скоро уеду в Москву.

Мы пожали друг другу руки и расстались.



Книга поразила меня. Это была беспощадная правдивая история Валеркиной семьи. С поразительной детальностью рассказывал он о том, как страдала его семья. Он как будто впитывал в себя их мучения. Но за семейной хроникой угадывалась история целого поколения, целой страны. Жаль, что первый Валеркин роман оказался последним.



«НЕ ЛГАТЬ!» - так начиналась эта книга. И я решил не лгать и рассказать Марии о том, почему я приехал в П-ск и почему свой последний роман я пишу уже два с половиной года.

Но я не смог. Язык не повернулся.



Кончалось лето, когда я наконец решился. Я понял, что без этого книга не будет написана.

Мария откуда-то вернулась – не с работы, она была в отпуске. Наверное, за покупками ходила.

- Привет! – она наклонилась и поцеловала меня в губы.

- Привет, - откликнулся я. Я обнял ее и нежно вернул ей поцелуй.

- Я должна тебе кое-что сообщить.

- Я тоже. И позволь мне быть первым.







9

Я доверюсь тебе, читатель. Я твердо решил довериться тебе и Марии. Она должна знать правду, прежде чем мы навсегда расстанемся. И ты тоже.

Я уехал в Москву, устроился переводчиком в крупное бюро переводов, снял небольшую квартирку где-то на Юго-Западе и зажил спокойно.

Но спокойная жизнь всегда была не по мне. Да и скучная работа переводчика-синхрониста с английского и французского мало устраивала. И тогда я вспомнил, что когда-то писал стихи. Но кому в девяностых годах нужны были стихи? В это время даже поэты-нонконформисты моей студенческой юности уходили из большой поэзии в большой бизнес.

Москва оказалась жестоким городом. Этакой красоткой с глянцевой обложки модного журнала. Она прелестна, красиво одета и тщательно накрашена, но если приглядеться, видно и седину, и мимические морщины. Она была безжалостна к тем, кто отвергал ее чары. Человек исчезал в городе навсегда, становясь лишь однократным презрительным прищуром ее глаз.

Именно тогда я написал «Падение» - историю о том, где оказывается человек, не принявший законы большого города. Во многом этот роман был автобиографичен. Только я вконец смирился и даже полюбил московскую суету. Ни на что не надеясь, я отнес рукопись «Падения» в три или четыре издательства.

Только в одном издательстве романом заинтересовались. «Падение» вышло тиражом в три тысячи экземпляров и вскоре произвело сенсацию. Как писал Байрон, однажды я проснулся знаменитым.

Через пять лет у меня было уже четыре успешных книги. Две из них были переведены на английский и немецкий язык, а одна – на французский. Я получал большие гонорары, а одна из моих книг – «Лежа в поле люцерны» - была экранизирована.

Все это время я вел беспорядочный образ жизни. Кутил, менял подруг, как перчатки, много пил, иногда баловался травкой и кокаином.

Два года назад, когда я только задумал роман “Tabula Rasa” , в моей жизни появилась сестра. Появилась прямо на пороге моей квартиры.

- Здравствуй, М., - сказала она холодно и как-то пренебрежительно. – Поговорить надо.

Алина очень плохо выглядела. Ей было тогда всего девятнадцать, но выглядела она гораздо старше. Бледная, худая, как жердь, с горящими глазами и беспокойным взглядом, она без конца облизывала пересохшие губы.

- Мне нужны деньги, - сказала она. – Дай мне денег.

- Сколько тебе нужно?

- Много. Тетя Аня умерла. Ее похоронить надо.

- О Господи! Что с ней такое?

- Сердце. Дай мне денег! Я должна похоронить ее!

Я насторожился. У тети Ани было двое своих детей. Почему хоронить ее должна племянница?

- Так ты дашь мне денег? – Алина теряла терпение.

- Алиша, я должен позвонить брату и сестре и спросить, сколько денег нужно. Это единственный выход. Если ты не говоришь, какая сумма тебе нужна, я спрошу у них.

И тут случилось странное. Лицо Алины перекосилось не то от злобы, не то от боли, и она со всей силы плюнула мне в лицо.

- Ты тварь! – завизжала она! – Дерьмо! Предатель! Ты убил маму с папой, ты, ты! И тетю Аню тоже ты убил! Она меня никогда не любила, у нее один ты был на уме. Она, мать твою, твои ебаные книжки по десять раз перечитывала, так, блядь, гордилась, что ты звездой стал! А сейчас она умерла, и тебе жалко денег на ее похороны! Сволочь! Давай деньги! Ты ее убил, и меня тоже! – У нее началась настоящая истерика.

Тут я не выдержал. Какого хрена я должен терпеть эту психопатку? Я подождал, пока она успокоится, и выставил ее из квартиры. Никто не имеет права закатывать истерики в моей квартире. Даже моя родная сестра.

Вечером того же дня я позвонил двоюродному брату. Он рассказал мне правду. Тетя Аня действительно умерла от сердечного приступа, но это было полгода назад. Ее давно похоронили, а деньги нужны были Алине для другого. Она стала законченной наркоманкой.

После смерти родителей Алина некоторое время жила у тетки. Вначале все было хорошо, а потом Алинку кто-то подсадил на иглу. Алине как вожжа под хвост попала. Она все деньги тратила на наркотики. Воровала деньги у тетки и дяди. А однажды украла и продала теткино кожаное пальто на меху и золотые сережки двоюродной сестры. Разразился страшный скандал, после которого Алину отправили в детдом. Она пробыла там до восемнадцати лет.

В восемнадцать она поступила в какое-то ПТУ, однако бросила через месяц – наркотики оказались сильнее. В конце концов она осталась одна, с ней был только ее сожитель. В отчаянии Алина вспомнила о ненавистном брате, который в Москве зарабатывал много денег.

Мне не было жаль Алину. Каждый идет к черту своим путем. Если Алине хочется саморазрушения, пусть разрушает себя сама. Я ей помогать не стану.

Странно, но к своим родным я не испытывал любви. Я помогал родителям в мелочах, я испытывал к их возрасту уважение, но я их не любил. И сестру не любил.

Алина больше не давала о себе знать, и я успокоился. Наверное, уехала из Москвы. Но однажды, когда на моей квартире происходила тематическая вечеринка с элементами садомазохизма, кокаином и дорогим французским шампанским, зазвонил телефон.

- Это из милиции. Н. Алина Алексеевна здесь проживает?

- Нет, она в другом городе живет. А что?

- Она дала мне Ваш адрес. Как Вы это объясните?

- Я ее брат, - выдавил я последнюю фразу.

- Ваша сестра, Н. Алина Алексеевна, задержана по подозрению в покушении на убийство. Вам нужно подойти...

Я его не слушал. Кажется, я опять словил кайф.

- Пошел на ... - с трудом выговаривая каждое слово, произнес я и повесил трубку.

Алина мне звонила каждые пять минут. Идиотка. Наркоманка психованная. Мне было так хорошо, что я забыл, что она моя сестра и нуждается в помощи. В конце концов я просто разбил мобильник о стену: фигня, новый куплю...

Только утром, мучаясь страшной головной болью, я вспомнил об ее звонке. Интересно, что с этой дурой стряслось? Я вынул сим-карту из разбитого телефона и вставил в свой второй мобильник. Очень скоро я набирал номер, по которому мне вчера звонила Алина.

Ответил незнакомый мужчина. Он сказал, что Алина приревновала своего друга к какой-то девушке, с которой они вместе ширялись. Между девушками произошла драка, и Алина ударила девушку утюгом по голове. Девушка потеряла сознание, Алине показалось, что та умерла и бросилась на помощь. Через минуту девушку увозила «скорая», а мою сестру – милиция.

В КПЗ у Алины началась ломка. Она билась в истерике от сильнейшей боли в мышцах, просила, чтобы я приехал и привез ей лекарство. Однако я, как вы помните, даже разговаривать с ней отказался. В шесть утра Алина повесилась на собственных колготках. Девушка, которую она чуть не убила, осталась жива, хотя и получила сильное сотрясение мозга.

Вот и все. У меня больше не было семьи. Сначала – родители. Потом – сестра. Я чувствовал себя виноватым в их смерти.

Я вспомнил о своем последнем романе. Я твердо решил искупить вину за смерть своей семьи. Я напишу автобиографический роман – и это будет лучшее произведение в моей жизни. Я отключил телефон, выбросил весь свой запас наркотиков и спиртного, и засел за роман.

Но дело не шло. Я понял, что не могу написать ни строчки. Я объяснял это жутким похмельем, но прошла неделя, потом месяц, а дело не двинулось.

Так прошло два года. В конце концов, я уехал из Москвы в Богом забытый П-ск, снял номер в гостинице и зажил спокойно. Потом я встретил Марию и понял: роман будет написан. А потом Валерка умер, и мне вновь стало тревожно за роман...

- А что будет, когда ты его напишешь? – спросила Мария.

- Я уеду в Москву. Хочешь, поедем вместе?

- Боюсь, не получится.

- Почему? Моя квартира вполне удобна для двоих?

- А для троих?

- Для троих? – И вдруг я понял, что она имеет в виду.

- У нас будет ребенок, М.

И когда она это сказала, я понял, что знаю, как закончится мой роман.



Через месяц мы переехали в Москву. Мария поселилась в моей квартире, нашла работу в колледже. Свой роман я дописывал уже дома. Антон больше всего радовался моему возвращению. В один из вечеров он позвонил мне.

- У меня для Вас, хорошая новость, М.! – без колебаний – как, впрочем, и всегда, заявил он. – В ноябре Вы едете во Франкфурт на международную книжную ярмарку. У Вас будет прекрасная возможность презентовать Ваш новый роман! Там будут все, и новая книга получит широкое паблисити! Вы не должны отказываться.

- Ох, Антон, боюсь, я не смогу ехать. Моя жена ждет ребенка, я боюсь оставлять ее одну.

- Но Вы должны там быть!

- Я подумаю, Антон. До ноября еще неделя. Я позвоню Вам. – Не дождавшись, пока Антон скажет еще что-либо, я повесил трубку.

И тут я вспомнил, что во Франкфурте живет моя одноклассница с мужем. Я дружил с ними обоими, и останавливался у них, когда был во Франкфурте – у них был большой дом в пригороде.

Я позвонил во Франкфурт. Они оба были в восторге, оттого, что я приеду, да еще не один, а с Марией.

- Наконец-то ты взялся за ум и нашел подходящую девушку! – сказала моя одноклассница. – Привози ее сюда, мы здесь купим все нужное для будущего малыша! А я дам твоей Марии пару советов по воспитанию детей: все-таки у нас их трое!

Мария вернулась с работы, и я рассказал ей о своих планах.

- М., я не могу ехать, - сказала она. – Меня не отпустят с работы. К тому же, я боюсь за ребенка. У меня нехорошее предчувствие.

- Но мне нужно там быть! А ты побудешь со Светой и Борисом. У них дом в пригороде, тебе там понравится, ты же любишь природу...

- А если я не соглашусь!

- Тогда я поеду один и буду звонить тебе каждый день.

Но я видел, что мой ответ Марии не понравился. Однако на следующий день Мария согласилась ехать со мной в Германию.



Однако в день отъезда Марии стало плохо. Она сидела на кровати, обхватив колени, бледная, с темными кругами под глазами.

- М., вызови врача, пожалуйста, - голос ее был тих и слаб.- У меня кровотечение.

Впервые я испугался. У меня наконец-то появилась настоящая семья – Мария. А скоро будет еще и сын – мы уже знали, что это будет мальчик. А теперь кто-то из них в опасности, а может быть, и оба сразу.

Да пошла она, эта книжная ярмарка! Меня волновала только судьба Марии и нашего сына.



Я не мог больше сидеть в коридоре. Я встал и начал ходить взад-вперед. Я нервничал. Кто из них? Мария? Или ребенок? Или оба?

И вдруг увидел: ко мне идет врач.

- М., послушайте меня, - сказал врач. – Мы не смогли спасти Вашего ребенка. Он умер еще в материнской утробе. Ваша жена в порядке, завтра мы ее выпишем. Вам надо...

Он что-то говорил о планировании следующей беременности, но я не слушал. Я сказал только одну фразу:

- Я хочу видеть Марию.



- Я знаю, почему так случилось, - тихо сказала Мария. Она была в порядке, только очень слаба. – У нас ведь никакой любви не было. Нет, я тебя очень любила и люблю сейчас. А вот ты меня не любил никогда, я была твоим вдохновением, и только. Тебе нужно было искупить вину за смерть сестры – иначе ты не сможешь писать. Понимаешь? Тебе все равно было, что ты мог быть виноват в чем-то. Роман стал для тебя самым важным, важнее даже, чем ты сам. А это опасно.

Я теперь понимаю, что значит название твоей книги – “Tabula Rasa”. Ты сам ощущаешь себя «чистой доской», на которой опыт пишет свои письмена. Как в философии Локка. Но ведь ты и только ты – причина своих неприятностей. Твой эгоизм ломает судьбы твоим близким людям. В одном ты оказался прав: не ты написал роман, а он тебя.

Она была права. Она, знавшая про меня все, говорила правду. Но я не мог потерять ее. Я уцепился за последнюю надежду, как утопающий за соломинку.

- Ты права во всем, кроме одного, - сказал я, глядя в ее бездонные темные глаза. – Я тебя действительно люблю. И если ты меня любишь, то ты мне поверишь. И поедешь со мной.

Она слабо улыбнулась.

- Нет, М. Потому что это твоя природа, и ты ее изменить не сможешь. Ты по-прежнему считаешь себя tabula rasa. Поезжай в кассы аэропорта, может, успеешь еще поменять билет. А я в течение недель освобожу квартиру.

- Мария... – я взял ее за руку. – У меня к тебе просьба. Пока я не вернусь, не уезжай из квартиры.

Она отпиралась, потом согласилась.



Я улетел во Франкфурт один. Я чувствовал себя опустошенным. Я потерял двух дорогих мне людей – Марию и ее нерожденного сына. Мария осталась в моей квартире, но я чувствовал, что она все-таки уйдет. Она ведь так и не поверила мне. И была права.

Борис и Света сразу поняли, что со мной что-то не так. Они ничего не стали выяснять, просто предоставили мне кров. Я жил в их загородном доме, играл с детьми, посещал ярмарку, общался с журналистами и другими прозаиками и поэтами. А еще звонил Марии каждый день. И каждый раз, когда она брала трубку, я забывал, как складывать слоги в слова. И молчал. Впрочем, что я мог сказать ей?

У меня начались проблемы с сердцем, и мои неугомонные друзья сразу потащили меня к кардиологу. Он назначил обследование, потом лечение, но ложиться в больницу я отказался.

- Но почему? – спросила Света.

- Слишком дорого, - брякнул я первое, что в голову пришло.

- Мы найдем деньги. И твои издатели, я уверена, тоже.

- Нет, Светик. Я все равно скоро возвращаюсь в Москву.

- Но...

Однако я был тверд. Свете и ее мужу ничего не оставалось, как принять мою точку зрения, хотя я видел их недовольство.



Однажды Света и Борис с детьми уехали на пикник. Они звали и меня, но я отказался. Я провел бессонную ночь и чувствовал себя неважно.

Когда они уехали, я понял, каким одиноким я стал. Мария оказалась права: я думал только о собственном творчестве. В жертву вдохновению я принес своих близких. Сначала родителей. Потом сестру. Потом – школьного друга Валеру. Потом – любимую девушку и будущего ребенка. Да, роман “Tabula Rasa” получился хорош. Я достиг своей цели, но какими средствами?

Прошлой ночью ко мне пришел сон.

Чужой сон. Незнакомый. Сон человека, который перестал различать, где сон, а где явь. Неважно, о чем он был. Мне снились все, кого я принес в жертву своему последнему роману: родители, тетя Аня, Алина, Валера, Мария с сыном на руках... Упрекающие. Спокойные и бесстрастные.

В этот вечер я твердо решил, что сожгу рукопись своей книги. Она принесла несчастье слишком многим: моим родителям, моей сестре, моему школьному другу, Марии, ее нерожденному сыну...

Ее не должно быть. Вот сейчас... надо собрать все листки....

Листки были собраны, когда я вспомнил, что нужно позвонить Марии. Во Франкфурте было пять вечера, значит, в Москве семь. Мария, скорее всего, дома.

Она ответила сразу.

- Алло?

- Мария... – произнес я и замолк. Грудь пронзила такая острая боль, что я не смог даже вздохнуть.

- Да, М.? Говори!

Но я уже не мог говорить. От боли в сердце я потерял сознание.







1 (Эпилог)

Вчера во Франкфурте в возрасте тридцати семи лет скончался известный писатель М.Н. Причиной смерти стал обширный инфаркт. М.Н.прилетел на Франкфуртскую книжную ярмарку 5 ноября сего года. На ярмарке были представлены две последние книги М.Н., а также книга его стихов.



(Спустя два месяца)

В издательстве «Селена» выходит последний роман М.Н.”Tabula Rasa”. Презентация книги намечена на 26 января. По словам вдовы писателя, Марии Б., а также пресс-службы издательства, роман представляет собой вымышленную биографию некоего писателя.









Коментарии

 | 20.04.17 03:41

 | 22.12.14 08:09

 | 22.12.14 08:09

 | 22.12.14 08:27

 | 22.12.14 08:27

 | 19.11.15 12:56

 | 19.11.15 12:56

 | 25.11.15 21:29

 | 25.11.15 21:29

 | 31.01.16 05:20

Страницы:  1  2 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.