Упасть с небес (подборка стихов)

Трёхлепестковая сирень

Ах, не ищи в страданьях проку –
чужие не были близки.
Промой дождём зеницу ока
всепоглощающей тоски.

Коль сердца нет, нужны мозги ли?
Руби по шею все хвосты
и упокойся, спи в могиле
под тяжкой глиной пустоты.

Уже не надо примирений:
в унылой памяти горят
весенним пламенем сирени -
в них та же боль и тот же яд.



Ещё раз о перхоти

Миновало время оно,
всем в душе владеет тело.
Даже вызов к телефону
мелодичен до предела,
даже каждая страстишка
сголуба иль розовата,
даже больно – чтоб не слишком,
чтобы не без аромата
пятизвёздочных отелей,
дорогих автомобилей.
Даже если не хотели,
люди это полюбили:
в Ленинградскую блокаду -
шоколадная конфета...
Вот и мне любить бы надо
Мендельсона или Фета...



Мальчик и девочка

Мальчика ограбив, как врага
(рос в семействе рерихнутых дур),
подавала девочке рука
школу в Штатах, клубы и гламур.

Ожидали мальчика потом
доширак и безразмерный спам,
неродной и с горя пьющий дом,
травка, кофе и феназепам.

Но судьба, налево повернув,
оказалась вовсе и не та.
Эту крепость выстроил Нуф-Нуф.
Мальчик-счастье. Девочка-мечта.

Девочка детишек принесёт.
Мальчик подрастёт и – президент.
Словом, здравствуй, жопа, новый год.
Вот такой вот типа хэппи энд.



Домой?

Дом, в котором только горе
и скопленье страсти чёрной,
жди меня обратно вскоре,
стану я тебе покорной.

Из всего пережитого
я составлю злую сагу
на четыре толстых тома,
заведу опять собаку,

после кофе с сухарями,
как положено элите,
буду с ней гулять утрами...
Нет, пожалуй. Нет. Не ждите.



Крыса

Отвратная с виду — аж страшно,
предельно умна и отважна,
вредитель — не выгонишь дустом...
И вдруг за мотивчиком грустным
послушно стекла по дороге...
И кто-то подвёл все итоги.
Ты — чувствуешь... Значит, ты знаешь,
как тяжко, когда покидаешь
гнездо, и родных, и пенаты,—
утраты, утраты, утраты...
Колдует, зовёт деревяшка
мелодией лёгкой... как тяжко...
Неважно, была ли учёной,—
ешь лакомство с лампой толчёной,
узор до-ре-ми, соль-ля-си тот
осколочной болью сквозь сито
просеешь, ведь не было ноты,
чтоб ты пощадила кого-то,
когда в нержавеющей бочке
ты съела и маму, и дочку...



Депрессия

Вслушаюсь снова в отсутствие шороха,
шелеста, шума, в безмолвие сна.
Незаживающей раной и порохом
дышит предательская тишина.

Вдох задержу до потери сознания,
кровь из ушей и глаза из орбит, -
спрячется смутное воспоминание,
тёмный туман из провала кровит...



Депрессия-2

метаться - сойти с ума
смириться - так умереть
не делай зарубок впредь
зарубит судьба сама
нечестная сила - воск
нечисто мутна слеза
растаивают телеса
выплакивается мозг



Мусор

Как водится, имели
и – нет, не сберегли.
Нет в памяти апреля
кладбищенской земли.
Вина, как снег, растает,
покроется травой.
А вправду сострадает
лишь мусор мостовой,
летает под ногами,
усталыми от вер.
На том стоит веками
реальный мир химер.
Живое для живого,
а прах и тлен – не мы...
Но, юнкер, право слово,
вернётся власть зимы.
И новые потомки
испьют весну до дна.
Порвётся ситец тонкий.
А осень – холодна.



Послезавтра

В комнатах огромных, а не в чатах,
я при шляпке ныне и в перчатках,
даже кухня в стиле мавританском -
ананасы плавают в шампанском,
нет нужды ни в деньгах, ни в покое,
платья, шубки, розы и левкои...

На хрустальном краешке строки
рифмы, словно туфельки, легки,
а в устах, как много лет назад,
Розентальной грани бриллиант.
Нищий дух при гордости кровей -
я теперь пожизненно away...



Насекомое

Ты, моя нечаянная правда,
не спеши, Кассандра, помолчи...
Я умру ли? Кто не помирал-то.
Все мы — жертвы. Даже палачи.

Крылья смяты. Ночь. Идёт охота.
Разум, ты ли? Ужас — это ты.
И спасло ли где-нибудь кого-то
проявленье детской доброты?

Всё пространство схлопнулось в ладоши.
Любопытный в щёлочке зрачок.
В этот раз услышу ль голос Божий:
«Улетай покуда, светлячок!»?



Я не слышу голосов...

Я не слышу голосов.
Вот такая вот беда.
Словно сплю, не видя снов
никаких и никогда.
Всё внутри меня иначе.
Всё мучительно уму.
Так дитя о чём-то плачет.
Непонятно – почему.

А в сумерках рано-рано...

А в сумерках рано-рано
окна тигриная пасть
таится, чтоб легче впасть
в квадраты чужих экранов,
горящих высоколобо.
И кто-то задул свечу.
Я вниз головой лечу,
как в воду. Навеки чтобы.



На Варшавском шоссе

Времён утрачено скольженье,
закрыт грядущего проём.
В дорожной пробке без движенья
вишу на поручне своём.

Обратно в прошлое зачем-то
зовут на встречной огоньки.
Там джунглей нет, оставь мачете,
там пепелища да пеньки.

В поджоге признана виновной.
Растрёпу-жизнь не причесать,
так отбывай же срок условный -
всего каких-то три часа,

когда судьба проходит мимо,
и воздух – смрад, и солнца нет,
над головой необозримо
клубится толща серых лет

и неизбывные сюжеты
попутных вдов, калек, сирот...
...Хочу весёлого фуршета!
Вперёд, автобус мой, вперёд!



Маме

«Излюдей — одни лишь птицы...»
М.Гундарин

Вот и осени остаток -
бессознанье или спячка.
Весь кладбищенский распадок
как лишайная болячка:
холмы старчески небриты,
все в белёсых пятнах снега.
Три недужные хариты,
наши альфа и омега,
для всех прочих — непонятка,
здесь заламывают руки
(ради нового порядка
водку тоже пьют старухи).
Время судорожно-крепко
хвать соломинки-поминки,
хочет вытянуть, как репку,
виртуальные травинки.
Небо падает, как правда,
тяжело, кровавой глиной
над вернувшейся обратно
страстотерпицей Галиной.
Мама! Знаешь ты, как больно
холодна вода другая,
не щедра, не хлебосольна
и за прошлое ругает,
в сутках — ночи превосходство,
из людей — моя собака...
Вот и полное сиротство
осыпает край оврага.



Сонет

Зачем вонзаются, терзая, сотни жал?
Моё терпение, как мир, необозримо,
Я тварь живучая, как вся античность Рима,
И мне-то, маленькой, уж кто не угрожал...

Я, безоружная, сама себе кинжал.
Простите, стоики — вельможи, пилигримы,
Скрывайте горести под толстым слоем грима,
Кто стоек в бедствиях — побед не одержал.

Не знает в точности никто благую дату,
Любая каторга закончится когда-то.
Не отторгая облака и мураву

В своих мечтаниях, навеки предрассветных,
Мои страдания, как родственников бедных,
Я, безмятежная, обратно позову.



Сонет

Ответьте, милосердные, доколе
искать окно, чтоб мой растаял сплин,
чтоб кровь ещё не капала с рябин,
чтоб воздух - как настой на алкоголе,

в горах, в лесу, на озере и в поле
всегда июнь, и свечками - люпин...
Но клацает затвором карабин -
осенних птиц планида (жребий? доля?)...

Упасть с небес и снова в небеса,
чтоб поглядеть там не на образа,
глаза в глаза судьбе (природе? Богу?),

ответ услышать на своё "доколь?!",
рыдать от смеха, забывая боль,
и сквозь стекло уйти ничьей дорогой.