Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 33 (декабрь 2006)» Наши гости» Бедными и глупыми легко управлять

Бедными и глупыми легко управлять

Токмаков Владимир 

(беседа Е.Холкина и Д.Мызникова с Владимиром ТОКМАКОВЫМ)

Все из нас имеют свой взгляд на процессы в обществе и искусстве. Однако при всем при этом идут на поводу у «молчаливого большинства» или у «крикливого меньшинства». Владимира Токмакова – барнаульского поэта, писателя, журналиста – многие называют категорично – «нигилист авангарда» за его манеру письма, нестандартность поэтического языка и мышления, за его голос, который звучит самостоятельно, в контрунисон толпе. Сам поэт замечает: «Мой нигилизм путают с эпатажем, к которому я иногда прибегаю, чтобы вывести из себя ханжей и обывателей, нашедших свое счастье в телесериалах и глянцевых журналах. А «критики» всех сортов этого не любят, считая, что только они знают, как нам жить, во что одеваться, что слушать и читать, в какой форме и о чем писать». 
Своими неординарными, а порой и проницательными взглядами на творчество, литературу, политику и многое другое Владимир поделился во время нашей непринужденной дружественной беседы в одном из городских кафе за бутылкой вина после рабочего дня

– Владимир, перед нашей встречей ты как-то бросил, что не любишь давать интервью. Тебе не импонирует сам жанр или есть другие основания?
– Интервью я не люблю, потому что считаю этот жанр более подходящим для кинозвезд, поп-исполнителей, политиков, публичных деятелей. В общем, для всякого рода эстрадных балаболок. Если писателю что-то нужно сказать – пусть он скажет это в большой аналитической статье, обдумав каждое слово. А не так, впопыхах, под пулеметным огнем вопросов журналиста. Если важна разговорная речь, эффект прямого эфира – то лучше уж пусть это будет интервью в жанре беседы двух равноправных людей, одинаково хорошо знающих тему и предмет разговора.
 
О ЛИТЕРАТУРЕ
– Хорошо. Давай будем собеседниками. Поэзия и проза… Что для тебя предпочтительней?
– В поэзии мне интересна проза, в прозе – поэзия. Не всегда эти эксперименты удаются, но если получается совместить невозможное – ощущаешь себя творцом новой реальности, нового смысла и языка.
– Многие утверждают, что в своих произведениях, по крайней мере, в прозе, ты не очень уважительно относишься к своим женским героиням…
      –  Ложь! Они у меня – самые свободные, смелые, красивые, раскрепощенные и умные персонажи. Делают в моих книгах что хотят – и я не смею им перечить. Я не виноват, что и в жизни меня всегда окружали такие сумасшедшие фурии, любовь к которым становилась для меня одновременно и наградой, и наказанием. Я намеренно беру таких героинь – чтобы в полной мере ощутить сопротивление материала. Свой роман «Настоящее длится девять секунд» считаю, на сегодня самой откровенной книгой о любви и ненависти в русской литературе. Об очень большой любви и очень большой ненависти. Для меня любовь земная и любовь небесная неразрывно связаны, хотя в жизни всегда делал различие между сексом и любовью, любовью и браком.
В «Настоящем…» я попытался ответить на принципиальный для меня вопрос: до каких границ откровенности я смогу дойти? Как справятся со сложнейшими (а иногда и просто фантастическими) задачами мои герои (а значит, я сам)? Понимаете, настоящая литература  – это всегда преступление, в ней есть тяга все преступить. Такая у меня на тот момент была сверхзадача. Но, увы, критики книгу прочитали, но она осталась непрочитанной.  Как написал один такой «критик» - в книге действуют «гомосексуалисты, трансвеститы и прочая нечисть». Вот и вся литература.
С чем связано тяготение твоей прозы к натурализму, использованию ненормативной лексики? Нет ли опасности, что такая литература докатится до вульгаризма?
– Никакого натурализма в моей прозе нет, точнее, его не больше чем в окружающей нас жизни. Я ничего не выдумывал, описывая времена и нравы 1990-х годов, периода, так сказать, кризиса и упадка. А вы хотите об этом забыть, не ворошить старое? Не вспоминать о маразме и дикости тех лет? А я хочу, чтобы это осталось в слове. Хотя бы в память о тех из моего поколения, для кого эти годы оказались роковыми. Какое время – такие песни, пусть потомки разбираются, кто был прав.
Что касается ненормативной лексики… А кто это решил – эта лексика нормативная, а эта нет? Есть великий, могучий русский язык - во всем своем богатстве и многообразии. И мне, как писателю, он интересен весь, целиком, а не в кастрированном виде, каким мне его предлагают некоторые святоши от филологии и литературы. Я же не призываю всех материться, но русский язык – это большое дерево, у которого много ветвей, и не нужно эти ветви обрубать (потому что они неправильные, ненормативные), делая из дерева фонарный столб. Или могу сказать еще так: есть река, в нее впадает множество ручейков. Какие-то ручейки кристально чистые, какие-то – замутненные, но все они, в совокупности, и есть эта река.
Да, кстати, а как же быть с речевой характеристикой героев? А с многообразием смыслов некоторых выражений? А с любовью простого народа к крепкому слову? Я думаю, что все эти разговоры о ненормативной, табуированной и экспрессивной лексике идут от последышей советской литературы, от людей творчески ущербных, обделенных способностью чувствовать и любить свой язык. Запреты, табу в литературе неприемлемы, и так в ней слишком много условности.
– Как я заметил, в творчестве ты часто прибегаешь к постмодернистским приемам таким, как игра со словом, смыслом, тяготение к софизму – все, что можно назвать литературным экспериментом. Какой продукт тебе хотелось бы получить в результате? Или важней сам процесс?
    –   Для меня всегда содержание было важнее формы, в какие бы эксперименты я не пускался. Но мир многопланов, язык тоже, зачем обкрадывать себя и читателей? Нужно использовать эти возможности на всю катушку! Тем более, мои герои постоянно попадают в параллельные миры, и подобные фантастические переходы можно выразить только с помощью неожиданной игры со словом и смыслом, а иногда – и с формой всего произведения.
   В прозе ты отводишь особое место иллюстративному материалу. С чем это связано?
– Иллюстрации дают дополнительную информацию к написанному. Мы с  художником Александром Карповым вообще возродили традицию оригинальной верстки, эксклюзивного оригинал-макета, вернув оформлению книги его важное значение. Книга должна быть со своей концепцией, которая, подчас и выражается не только в содержании, но и оформлении. Так как в моих книгах действует много прототипов реальных людей, в оформлении текстов мы с Карповым часто используем фотографии этих личностей, но так, чтобы наши подсказки понял только догадливый или посвященный.
– В твоей поэзии много сонетов. Чем определяется желание облечь мысль в строгую строфическую форму?
     – Во-первых, их не так уж много, а во-вторых, поэт – это профессия, и пишущий стихи должен владеть своим инструментарием, определенными навыками, обязательными для всех поэтов. Освоение строгих поэтических форм, на мой взгляд, входит в эти профессиональные обязанности поэта. Кстати, у меня, кроме сонетов, достаточно много и верлибров, и белых стихов, и даже одностиший. Иногда творческий замысел влияет на выбор формы – ты интуитивно чувствуешь, что эту мысль лучше облечь в сонет, а этот сюжет – в верлибр и т. д. У графоманов это чувство формы, как и чувство слова, напрочь отсутствует.
Почему твое представление о войне связано с переосмыслением переработкой фольклорных фабул и иной трактовкой образов героев цикла «Солдатские сказки»?
  –  Цикл «Солдатские сказки» – не самый удачный в моем творчестве. Скорее, он интересен как попытка в новой форме, с привлечением иных выразительных средств рассказать о такой очень сложной, чуть ли не табуированной теме, как Великая отечественная война. У любой нации есть такие «неприкасаемые» темы, раскрывать которые в художественном творчестве можно только по раз и навсегда установленным правилам. Иначе – кирдык, объявят Иваном, не помнящим родства, и отлучат от большой титьки родины.
У меня есть многострадальное стихотворение-верлибр «Сосед» (в некоторых антологиях оно называется «Ветеран второй мировой»). Видели бы вы лицо редактора одной из местных газет, когда я принес ему это стихотворение в 1989 году. Он мне так и сказал: «Если я это стихотворение опубликую в газете, нас ветераны потом костылями излупцуют!» На самом деле, ничего страшного в стихотворение не было: просто неожиданные для этой темы образы, фабула стихотворения, главная мысль. Полное отсутствие патетики: реальный человек, герой войны, сосед по площадке, который оказался никому не нужен.
Наверняка, как и любой мастер поэтического слова, ты преследуешь как в творчестве, так и жизни выполнение некоей сверхзадачи?
– Конечно, получить Нобелевскую премию, слетать в космос и стать бессмертным (смеётся). Мне неинтересно работать в какой-то одной литературной школе, быть верным традициям, установкам, правилам и пр. Всякий раз стараюсь осваивать совершенно новые территории, расширять границы и рубежи. Иногда намеренно нарушаю табу, эпатирую публику и коллег, чтобы они, не дай Бог, не заснули над моей книжкой. Для меня главное, чтобы читатель или критик не остался равнодушен к тому, что я пишу. Пусть он со мной не соглашается, возмущается, бьет стекла в моей творческой мастерской – значит, я его зацепил, «разбудил», заставил проявить позицию.
– Многие творцы-пииты с трепетом относятся к своему детищу, ранимы к резким замечаниям читателя. Есть ли у тебя смелость дать объективную оценку своим творениям?
– Думаю, у меня есть 10-12 стихотворений, которые было бы нестыдно и Пушкину показать. В прозе пока похвастаться нечем. Хотя, надеюсь, мои первые блины были вполне съедобные. Впрочем, блюда эти достаточно острые, на любителя, так сказать.
– К критике со стороны относишься нормально?
     – Хороших критиков мы, авторы, должны холить и лелеять, носить на руках и платить дополнительный гонорар из своего кармана за каждый объективный, конструктивный, критический разгром. Профессиональный взгляд со стороны помогает увидеть ошибки, которые раньше не замечал. Критика для писателя – это как живительная влага для растения, так что пусть они нас поливают!
У каждого библиофага («пожирателя» книг – Е.Х.) обязательно есть книжная полка с произведениями близких по духу авторов. Расскажи о своих предпочтениях.
      –  В разное время у меня, как наверное и у многих, были разные любимые произведения. Но бывает, как в любви – сначала восторг, после (при повторном прочтении), полное разочарование. Так у меня было с Набоковым, которого я сейчас не могу читать – вся эта мертвая, холодная, бессмысленная словесная вязь… Как паутина, из которой невозможно выбраться. То же самое и с  Бродским: попытался его перечитать, и понял, что он меня, как говорит молодежь, просто грузит: слова в его стихах перестали быть для меня живыми. Бродский стал для меня еще одним академическим, антологическим поэтом, бронзовым классиком короче. В общем, не цепляет, больше перечитывать его не буду.
А вот «Зависть» Олеши, «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева, «Над пропастью во ржи» Селенджера, «Тропик рака» Миллера, «Над кукушкиным гнездом» Кена Кизи, также для эксперимента этим летом перечитал, и как-то не разочаровался. Из современных русских поэтов мне интересны Сергей Гандлевский и, покончивший с собой несколько лет назад, Борис Рыжий. Много хороших авторов публикуется в поэтическом альманахе «Арион», в интернете, в «Журнальном зале».
– С какими интересными людьми тебе посчастливилось повстречаться в жизни? Как ты находишь прототипов для своих произведений?
– Да все люди интересные. Бывает, пытаешься беседовать с известным писателем или ученым – и от банальности, скуки, их самомнения, аж скулы сводит. А то приедешь в какой-нибудь колхоз, вечером похлебаешь с мужиками ухи, выпьешь хорошей самогонки, и узнаешь столько нового о мире и человеке – только записывать успевай.

О ПРОВИНЦИИ
В романе «Настоящее длится девять секунд» твои герои, в поисках таинственного артефакта, путешествуют по Европе и Америке, тусуются в Москве, забираются в Горный Алтай. А тебе в каких интересных странах и местах удалось побывать?
– Все путешествия моих героев по европам и америкам – плод воспалённого воображения автора. Тем более, что идея романа позволяла мне это сделать – в романе ведь непонятно, на самом деле они мотаются по миру, или все это происходит в течение девяти секунд лишь в голове главного героя.
А в Москве я пару-тройку раз бывал... Злой и негостеприимный город одиночек, приехавших заработать деньги любой ценой. Их идеология – «глянцевая пурга» и расколбас победителей от заката до рассвета. Это, между прочим, мой афоризм, разошедшийся по интернету, что Москва – давно уже не сердце родины, а ее прожорливый желудок. И опять же мой литературный герой говорит, что Москва любого провинциала пережует и выплюнет, поэтому нечего там делать. Живи в провинции, а надо – отсылай свои гениальные тексты в столичные издания и издательства по электронке. Если уж выбирать между столицами – то Питер куда предпочтительнее, идеальное место для заблудшей творческой души.
А Москва должна бояться провинции, как новой Вандеи. Раз уж так получилось, что в нашей стране сделать карьеру, заработать деньги на приличную жизнь можно только в одном городе (Москве), то это противостояние, столица – провинция, вполне оправданно. Зажравшаяся Москва нас презирает, мы ее ненавидим. Если бы нашу власть это беспокоило, ситуацию давно бы попытались исправить: у нас же каждый год разрыв в жизненном уровне различных регионов только увеличивается. Ну почему, скажите, за тот же объем и качество работы в Барнауле я должен получать в пять-шесть раз меньше, чем в Москве? Сибирь вообще бросили на произвол судьбы, мол, выживут – хорошо, а нет, ну и ладно, китайцами заселим. Поэтому провинцию в общем, и Сибирь в частности, Москва должна панически бояться как источника новых брожений, недовольства, народных бунтов и войн. А если не боится – значит с нами сибиряками что-то не так. Короче не хватает нам идеологов «нового областничества»!
И вот еще что: мир выбрал себе будущее, и это будущее – не Россия, как могло показаться  в 1985-м, на заре перестройки. Будущее мира – это Китай, а Китай – это могильщик России. Мне лично, страшно представить карту нашей родины через сто лет, особенно ту ее территорию, которая сейчас еще называется Сибирью. Глупо испытывать эйфорию по поводу «дружественных отношений с Китаем». Китай – это восток, хитрый, наглый и вероломный, и никогда он нам по настоящему дружественным не был и не будет.
Твое отношение к развитию литературы на Алтае и в России. Какие она переживает времена?
– Я не разделяю литературу на алтайскую и российскую. Если писатель талантливый, он рано или поздно выйдет на общероссийскую литературную орбиту – неважно, коммерческие или элитарные произведения он создает.
У нас в крае, писателей, творчество которых имело бы значение для всей России, никогда не было и нет. Стыдно и грешно членам всевозможных алтайских писательских союзов примазываться к славе Шукшина. Особенно учитывая подленькую, выжидательную позицию, которую занимали некоторые из них при жизни Василия Макаровича. По моему мнению, на Алтае жили только два поэта, творчество которых было заметно за пределами региона – это покойные Башунов и Мерзликин. Творчество остальных  – как покойных, так и ныне здравствующих – имеет значение только для их родственников и друзей. Я, кстати, и себя имею ввиду.
В России сейчас расцвет коммерческой литературы – это когда книга становится лучшим способом продажи бумаги. У книжек настоящих, серьезных писателей тираж – 3-5 тысяч экземпляров. И не надо говорить, что везде в мире  так – последний роман Мишеля Уэльбека разошелся по Европе тиражом в 200 тысяч экземпляров. А это вам не Б. Акунин. Уэльбек – сложнейший писатель-философ, и такие тиражи! В России тиражи его книжек тоже не более 5 тысяч, зато у Пауло Коэльо стотысячные. Вот вам и разница между уровнем культуры в Европе и России. Кстати, в «Справочнике по американским поэтам» перечислены около семи тысяч живых, печатающихся стихотворцев, и толстых журналов, сборников стихов и хорошей прозы у них выходит значительно больше, чем у нас. Страна-то у нас читать не перестала – но какую фигню она читает! Донцова, Устинова, Дашкова? Нам, россиянам, пора уже избавиться от иллюзии, что мы «самая читающая в мире страна». Давно уже нет. А знаете почему? Потому что бедными и глупыми управлять легче. Но это еще что! Вот следом идет поколение – они вообще ничего не читают, кроме sms-посланий. Слушают FM-радио и играют в компьютерные игры, на этом их желание расширить кругозор заканчивается.
Вообще, на мой взгляд, последней оригинальной литературной школой в России был концептуализм (Пригов, Рубинштейн и пр.). Мне они тоже не нравятся, но объективно это так. О постмодернизме в русской литературе говорить трудно –  это довольно условное объединение таких разных писателей, как Виктор Ерофеев, Владимир Сорокин, Виктор Пелевин, Андрей Битов и т.д. Есть еще трэш-литература, я ее называю школой «жесткого реализма» (Гаррос и Евдокимов, Сергей Болмат, Баян Ширянов, Михаил Елизаров). Я думаю, что авангардные течения и реализм необходимы друг другу как два крыла одного самолета, чтобы лететь дальше. Сначала авангардисты открывают новые земли, а потом традиционалисты их заселяют.
– Но ведь не секрет, что у нас на Алтае очень много молодых людей пишущих. И не просто пишущих, а пишущих талантливо. Что им нужно сделать, чтобы засветиться, пробиться в свет, опубликовать свой первый сборник?
–  Ну, это ты погорячился! То, что много молодых и пишущих, это да. Но много «пишущих талантливо»… Есть несколько интересных поэтов и прозаиков из поколения двадцатилетних, но пока что-либо значимого, и по-настоящему заметного, они не создали. Многие из них регулярно печатаются в интернет-журнале «Ликбез», который редактируют Вячеслав Корнев и Михаил Гундарин. Это, кстати, один из вариантов ответа – как засветиться, обратить на себя внимание, познакомиться с другими пишущими – интернет, литературные сайты.
А издать свой первый сборник – не проблема. В Барнауле больше сотни типографий разного калибра. Находишь спонсора – и тебе не только первый сборник – собрание сочинений с комментариями и вариантами отпечатают! Любым тиражом, в твердом переплете, на идеальной бумаге, с твоим портретом на обложке с золотым тиснением. Только дальше-то что? Будешь раздаривать книжки родственникам и друзьям? Отпечатать книжку - это полдела. Дальше начинаются мытарства с ее реализацией (книжные магазины ее не возьмут).
Поэтому для начала надо все-таки показать свои труды кому-нибудь из «местных классиков», кого считают профессионалом (хотя бы из любопытства – что скажет). Ну, а если вы в своей гениальности уверены на все сто – связывайтесь через интеренет со столичными издательствами (благо у них есть свои сайты), узнавайте условия и засылайте им свои рукописи. Как знать, может вы действительно новый спаситель русской литературы? Если есть вопросы, пишите: tok@ap.altai.ru
 
О ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Как тебе удается соединять в себе два несовместимых, на мой взгляд, понятия – журналист и поэт?
Да никак, я их и не пытаюсь соединять. Они живут во мне совершенно отдельно друг от друга. Хотя, иногда, поэт во мне помогает журналисту, а журналист – поэту. Для творчества это то, что надо – раздвоенность сознания, рефлексия, постоянный спор с самим собой. В общем, такая творческая шизофрения, весьма плодотворное состояние. Но если честно, достаточно разрушительное – можно окончательно заблудиться в лабиринтах собственного мозга.
Другое дело – прозаик. Для него журналистика – замечательный питательный бульон, из которого можно до бесконечности черпать темы, типажи, наблюдения, следить за метаморфозами языка, короче, улавливать дух времени, чтобы знать, на каком историческом фоне будут действовать ваши герои. Главное вовремя из журналистики уйти, пока мозги не одеревенели от газетных штампов, глаз не замылился, творческий драйв и зуд не прошел. С этим сложнее, особенно в провинции: кушать-то все хотят, надо где-то работать. У провинциального писателя только два пути, более менее связанных с творчеством –  журналистика, или преподавание – в школе или вузе. Увы, «поколение дворников и сторожей, потерявшихся на просторах великой страны», как пел когда-то Гребенщиков, сейчас не актуально.
– Поэт и быт – вещи совместимые?
– Да, я счастлив в браке, мне с женой повезло (ей со мной, думаю, не очень). Муз у поэта должно быть много, а жена одна. И еще парочку детишек для полного счастья не мешало бы, чтобы жизнь медом не казалась (смеётся). Я думаю все мужчины максималисты, а поэты особенно – им надо все и сразу. Но у поэта нет случайных женщин, и если уж он в очередной раз влюбляется – то всякий раз по настоящему.
 
О ПОЛИТИКЕ
Хочешь того или нет, но всякому поэту приходиться реагировать не только на душевные импульсы, но и на современные процессы в обществе. Тем более, что ты - профессиональный журналист. Можешь рассказать о своих политических убеждениях?
– Вообще, мне очень бы хотелось быть аполитичным человеком, но не получается. Язык мой - враг мой. Вечно я оказываюсь в роли свой среди чужих, чужой среди своих. У любой партии, как и у любого человека, есть хорошие и плохие дела. По ним, наверное, и надо судить, а у нас вечно: ты за кого? За коммунистов или за демократов? Или вот, недавнее убийство журналистки Анны Политковской. Да, я считаю, что сейчас в стране идет гражданская война. Я тоже скорблю по жертвам, но они неизбежны. Почему я должен сочувствовать олигархам, идеологически неблизким мне журналистам, банкирам, бизнесменам, политикам? Они, как я считаю, тоже ведь своей деятельностью убивают людей, разоряют фирмы, приводят страну к демографическому и социально-экономическому краху, вредят нашей репутации на международной арене? Как еще простой человек может им противостоять, если на их стороне и законы, и армия, и суды, и милиция? Правильно, созданием «эскадронов смерти», или еще чего-то в этом роде. Примерно так я и написал в одном из интернет-опросов, посвященных этой теме. И какими только словами после этого меня не называли коллеги из либеральной прессы, борцы за свободу выбора и слова!
Я в свое время очень сильно напугал одного моего знакомого из числа силовиков, заявив, что у меня есть свой личный список из 153 человек (продажных политиков, воров-олигархов, криминальных бизнесменов, взяточников-чиновников, жуликов-банкиров, «черных» журналистов), которые, по моему мнению, достойны, так сказать… народного гнева (кстати, Политковской в этом списке не было). А напугал я его, сказав, что президент Путин в этом списке… только на 29 месте! «А кто у тебя на первом месте?» – глухо спросил мой приятель-государственник. «Я», - был мой ответ.
– Думаю тебе небезынтересно, в каком состоянии находится наше общество, и в каком мире мы живем?
– Да, мне тоже не нравится путинский застой, мне тоже сегодня душно в стране без свежего воздуха, я тоже ненавижу чиновников-бюрократов с их циничной риторикой о том, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Но Путина (как в свое время Сталина) поддерживает ведь почти всё население страны, изменить сейчас что-то хоть парламентскими, хоть не парламентскими методами невозможно. Помните XIX век, такие организации как «Черный передел», «Народная воля», индивидуальный террор, Вера Засулич, Борис Савинков? Недавно мне даже нацбол и журналист, а по образованию историк, Евгений Берсенев сказал, что это не выход... Да что Путин! Это полбеды, вот если он станет основателем династии, и на смену Путину I Великолепному придет Путин II Грозный, потом Путин III Красное Солнышко… Так что «проблема-2008» для меня тоже очень актуальна.
– Значит, тебя волнует судьба русского народа...
– Признаваться в любви к русской нации, русскому народу мне не хочется. Где он этот народ? По моему, это иллюзия. Выйдешь в город, оглянешься по сторонам - вокруг одни инопланетяне, пафосные ублюдки и гламурные подонки. Хотя, конечно, могу повторить вслед за Пушкиным: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство».
– Самая заветная мечта?
– Купить двухэтажную бамбуковую лачугу на Канарах, жить отшельником на банковские проценты с миллионов долларов, и наконец-то посвятить себя только литературе!
– Вопрос веры – краеугольный для каждого человека. Ты – верующий человек?
– Надеюсь, что да. Иисус Христос ведь был настоящим революционером, реформатором, и в тоже время великим поэтом-авангардистом, первым теоретиком постмодернизма, показавшим как нужно работать с цитатами из «Ветхого завета», автором гениального бестселлера «Благая весть» (правда, в соавторстве со Святым Духом). Для каждодневной жизни его учение, как мне кажется, невыполнимо. Но он дал нам недосягаемый нравственный идеал – подвиг его жизни и смерти был просто необходим. Как сказал один атеист, если бы Иисуса Христа не было, его следовало бы выдумать. К другим основным мировым религиям отношусь лояльно, мне интересны тексты и философские концепции и буддизма, и ислама.
Можешь поделиться с читателем своими творческими планами?
– Хочу написать пьесу из современной жизни, и чтобы  в конце непременно вешали на фонарном столбе какого-нибудь журналиста (смеётся).

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.