Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 52 (октябрь 2008)» Проза» Воздушный змей (рассказ)

Воздушный змей (рассказ)

Костюнин Александр 

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

Рассказ из цикла «Двор натринадцатом»


В неизвестность первые шаги…
Шаги из детства — в бесконечную туманную даль.
Путь этот проходит сквозь поток событий, чередующихся, словно в калейдоскопе: горьких и сладких, грустных и весёлых, радужных... Разных!

В городе появились первые троллейбусы. Я называл их «рогачи». Они разворачивались на конечной остановке, недалеко от Танка. Первый раз на диковинном транспорте я прокатился с отцом. Мне всё понравилось: как кондуктор отматывает билеты из сумки на животе, переходя по просторному салону от одного пассажира к другому; какие блестящие в троллейбусе поручни, широкие мягкие сиденья и большуханские стёкла, точно в аквариуме; топливо не заливают — а Он везёт и везёт, да ещё и электричеством в высоких проводах потрескивает. Я сдвинул козырёк кепки набок, прижался лицом к стеклу-перегородке, расплющив нос — наблюдал, как водитель рулит.
Я очарован…
Добрая тётенька-кондуктор в умилении засмотрелась на меня, и неожиданно предложила:
— Малец, ты приходи, когда хочешь, покатаю!
На следующий день родители — на работу, а я нарядился, будто праздник, и — на остановку. Стою, высматриваю нужный троллейбус. Их много… Один придёт — другой уйдёт. Один придёт — другой уйдёт. Вытягиваю шею, глазею по окнам, ищу свою тётеньку. Подойти к другим и навязываться… не смею. Жду, когда меня узнают, окликнут. А доброй тётушки всё нет и нет. Приволок деревянный ящик, сел на него, кулачок — под щёку. Пригорюнился. Захотелось есть. Терпел, терпел, сколько мог, домой побежал. На другое утро опять пришёл. Такой зуд одолевал: прокатиться на троллейбусе...
Целую неделю ходил по утрам на остановку, как на дежурство. Ждал знакомую кондукторшу, но так её больше и не увидел…

В детстве я был нерешительным, робким. Часто плакал. Даже если чего-то хотелось очень сильно, терпеливо ждал, просительно, по-щенячьи заглядывая взрослым в глаза. Не любил себя за это, да что толку.
Мне казалось, я никогда не стану смелее.

До переезда на Тринадцатый мы жили у бабушки в Сулажгоре. Городской микрорайон этот больше смахивал на деревню. Бревенчатый бабушкин дом — «хоромы», как уважительно величали домашние, — стоял на горушке. У неё и хозяйство деревенское: кролики, курицы, кошка, собака. За домом — огородище: с картошкой, морковкой, редиской, укропом, лучком.
Сверстников по соседству не было. В друзьях у меня ходил лишь мальчишка на год младше. Мы с ним всё мечтали найти клад и купить гору «петушков». На поиски отправлялись к автобусным остановкам, забирались под деревянный настил, искали оброненные монетки. Сквозь щели в досках дневной свет еле пробивается. Подолгу кряхтим, ползая в тесном пыльном пространстве. Если народ ходит по остановке, затаимся, чтобы не выдать себя. (Доски прогибаются над головой, сверху сыплется песок — лежим, не дышим.)
Добыча бывала разной. Сразу после зимы, когда таял снег и земля подсыхала, мы собирали мелочи по целой горсти. Полная жменя копеечек, трёхкопеечек, пятачков. Выбираешься оттуда грязный, как чёрт, и довольный, если нашёл. Считать не умели, и все монетки кучкой относили в магазин в обмен на леденцы. Эти остановки служили нам копилочками. Как-то раз нам страшно повезло: у самого магазина, в траве мы нашли мокрую красную денежку с портретом Ленина. Разделили по-честному: одну половинку я оторвал ему, вторую взял себе. Тратить сразу не стали, решили копить на велосипед…
Каждое лето к бабушке на каникулы приезжал мой двоюродный брат в нарядной плюшевой кепке. Он был старше меня на два года, но важничал на все четыре. Со мной совсем не играл. Я невольно тянулся к нему, а он знай посмеивался:
— Тюля!
Однажды брат взял из кладовки дедушкины инструменты, старую газету, с кухни — нож и унёс всё в сарай. Слышу, что-то мастерит: пилит, стругает. Пытаюсь приблизиться — шикает. Закончив работу, выносит из сарая непонятную хрупкую конструкцию из реечек, обтянутых газетой, с длинным расщеплённым лыковым хвостом-мочалкой. Теряюсь в догадках: что это? Идёт на пустырь. Я — поодаль, следом. Разбегается, подняв таинственный аппарат вверх, и внезапно… тот, словно живой… взмывает в воздух! Управляя длинной нитью, брат то отпускает его ввысь, то придерживает, подтягивая к земле. Издали смотрю, как в вышине планирует причудливый белый прямоугольник, как взбирается он в небо по невидимым ступеням.
Длинный хвост с бантиком на конце красиво вьётся по воздуху.

Мне тоже хотелось так бежать, удерживая шнур…
Навстречу ветру!
Дома от отца узнал я имя ускользающей в небо Тайны…

В августе брат засобирался в свою… Кандалакшу… говнялакшу. Едва дождавшись, когда за ним хлопнет калитка, я кинулся в сарай... Чудо-крыла нигде не было! Обыскал каждый уголок и вдруг… наткнулся… на растерзанную птицу.
Я смотрел на брошенные обломки… Себя было жалко. Слёзы стояли в глазах.
Мечта запустить в небо воздушного змея с тех пор не отпускала меня, преследуя даже во сне.

***

В город, на Тринадцатый, мы переехали, когда мне исполнилось шесть лет.
Квартиру нам выделили в деревянном двухэтажном доме по шоссе Первое Мая: с отдельной кухней, водопроводом, с газовой колонкой. У нас, как у буржуев, появился свой туалет и целая комната на четверых: мама с папой и мы с сестрёнкой. (Брат Игорь появился через год.) Теперь это — только наше жильё. Вот бы такую квартиру, да жить рядом с бабушкой… Там всё знакомое, родное.
В новом дворе я никого не знал, чурался и летом с утра до вечера пропадал в Сулажгоре, в деревне. Бабушка жила с дедом, но я считал, что она главнее, и шёл в гости к баушке. А ещё там была собака. Дома мать не разрешала заводить, как ни канючил. Спаниель Тихон отогревал мою душу. Окрас у него чёрный с белыми пятнами. Издалека заприметит меня в начале улицы — летит навстречу со звонким радостным лаем, уши на бегу треплются. В дом прошмыгнёт между ног, заглядывает преданно в глаза и барабанит хвостом-обрубочком по фанерному шкафчику, быстро-быстро: «ту-ту-ту». Моё сердце восторженно вторит в ответ: «тук-тук-тук».
Мы с Тишкой дружили — не разлей вода.

Как всегда, лето закончилось быстрее зимы. Началась учёба. Из школы вернусь и сижу дома, грущу.
Двор для меня был чужим. Холодным. Неуютным. Опасным.
Зимой из окна с завистью наблюдал, как ребята играли в снежки, строили крепость, прыгали с крыш сараев в сугробы. Им развесело… Хотелось к ним, но я боялся: выйду, все будут… смотреть на меня.
Пожалуй, так и просидел бы взаперти до сих пор, но весной мать насильно выпихнула меня на улицу. В апреле на пустыре за сараями бежали ручьи. Детвора возводила запруды, пускала кораблики. Малыши смеются, брызгаются, прыгают через поток. Им вместе хорошо.

Там впервые я увидел Коську.

Он показался мне богатырём. Коська выделялся среди сверстников ловкостью, какой-то завидной отчаянностью. С ним хотели водиться все. Я об этом не мечтал…
Нас свела консервная банка с «килькой в томате».
Возвращаюсь однажды из школы, гляжу: во дворе Коська с ребятами. Подходит ко мне, правый глаз прищурен от солнца, сам конопатый и ростом… пониже. (Вспомнилось, отец рассказывал про Ленина: сперва все тоже считали, что вождь мирового пролетариата великан, а в Мавзолей-то заглянули… Метр с кепкой!).
Коська протягивает мне руку:
— Давай знакомиться! Я знаю, ты из Сулажгоры, во втором «Б» учишься. Тебя как звать?
— Вовка… — смущаюсь я, несмело отвечая на рукопожатие.
— Мы на стройку идём банку консервную взрывать. Айда с нами!
Мальчишки в трикотажных отвисших спортивках, кто в синих, кто в чёрных. А я пошёл, как был, в школьной форме, с портфелем. (Такие приглашения два раза не делают.) Рядом строили хлебокомбинат, туда и направились. По дороге Коська рассказал, как они там развлекались. Оказывается, нет лучше забавы, чем, бегая по гулким этажам, играть в войнушку; прыгать с третьего этажа на песчаную кучу под окном — кто дальше; выкачивать бензин из оставленного на ночь грузовика и, разливая его по лужам, наблюдать, как «вода горит»; нагребать карбид, делать из бутылок гранаты. Охранять всё это богатство — приставлен сторож. Но разве успеть бородатому хромому старику за ватагой быстрых на ногу пацанов. Пока он с одного края стережёт, ребятня — к другому прицелится.
По шаткой доске мы перебрались через глубокую траншею, нырнули в проём окна. Огляделись. Какое-то время постояли, прислушиваясь. Тихо. На бетонном полу сложены водопроводные трубы, батареи, льняная пакля. Коська достал из груды заготовок чугунный смеситель, прикрутил к нему с одной стороны стальную трубку, на конец — муфту. Получился пистолет, как настоящий.
Я был в восторге…
Коська засунул «песталь» за солдатский ремень и стал пробираться к дверному проёму. Мы — за ним. Попали в длинный коридор, оттуда — на площадку. По лестничным пролётам без перил поднялись на третий этаж.
Коська, раскинув руки, задорно крикнул:
— Э-ге-геей!!!
По хмурым, тихим закуткам стройки пошло разгуливать озорное эхо. Ребята весело гомонили. Я мало-помалу осваивался. Наконец Коська, многозначительно поглядывая на нас, достаёт из штанов пузатую консервную банку. На грязной этикетке еле угадывалась надпись: «Килька в томате». Аккуратно кладёт банку на пол и командует:
— Ищите камень побольше!
Расходимся в разные стороны. Я нахожу булыган и, кажилясь, тащу его на площадку. (Так хочется угодить новым друзьям!)
— Ништяк… — одобряет Коська. — Сейчас рванём!
Мы склонились, пялимся на банку. Ждём, что будет. Коська, поднатужившись, поднял каменюгу над головой и метнул его на раздутую мину…
— Ба-ааах!
Резкий громкий хлопок-взрыв на мгновенье оглушил. Смотрю на ребят: по лицам, по одежде стекает килька многолетней выдержки. Пацаны гогочут. Я подхохатываю. Запах… даже с ног не сбил. Лишь повело, сделалось витиевато... (Нет, каждый день я так дружить не смогу.)
Окрик сторожа, шарканье приближающихся шагов прервал веселье.
Дружки кинулись наутёк.
Где портфель?!
Я заметался, поскользнулся на склизкой кашице, шмякнулся... Бооольно! Не успеваю себя пожалеть — сторож! Страшная красная рука его уже тянется к портфелю… (Мамочка!)

…Очнулся на куче песка с портфелем в руке. (Не понимаю, зачем я здесь?..) Коська помогает разжать мне пальцы и восхищённо:
— Ну, ты сиганул! Я бы так… не смог…
Ребята подняли под руки, повели. (Мне было всё равно куда…) Я силился благодарно улыбаться в ответ.
В этот вечер засыпалось сладко. Счастье тихо убаюкивало: меня… приняли… в друзья! В друзья. (А всего-то… нужно было — вымазаться вместе с ними.)

Аромат «посвящения» исчез после бани на Виданке, куда мы ходили раз в неделю всей семьёй. Мыться я не любил: щипучее мыло в глазах, такая жёсткая мочалка! — отец насильно тёр меня, не обращая внимания на хныканье; невыносимый жар в парилке, обжигающие доски со шляпками гвоздей. Отец излупцует веником да вдобавок окатит с головой чуть ли не кипятком. Потом не знаешь, как одеться: нижнее бельё противно липнет к влажному телу.
Одна радость — буфет с круглыми высокими столиками. Себе батя покупал «Жигулёвского», а нам обязательно лимонад «Крем-соду» или «Крюшон» и коржик. Рядом стоит притихшая сестрёнка: лицо пунцовое, волосы причудливо закручены в полотенце, блестящие росинки на носу. Блаженствуя, пьём с ней прохладный газированный напиток. Удовольствие растягиваем, следим друг за другом: у кого меньше осталось.
В баню, под горку, шли быстро. Из бани — неспешно, распаренные, в истоме…
Раз в месяц, перед помывкой, мать водила в парикмахерскую. Стригли коротко, иначе в школу не пустят. Причёска у всех мальчишек одинаковая — «чёлка». У кого волосы редкие, ещё ничего, чёлка лежала нормально. Мои локоны пушистые, густые. И вот вся голова лысая, а на лбу пучок тёмных волос топорщится. Ходишь, как дурак. Летом мы, конечно, обрастали, но к школе приходилось лохмы корнать.
Банный день в воскресенье — единственный выходной для школьников. А тут, ни с того ни с сего, на неделе, Коська вызывает на улицу:
— Айда в баню!
— Это в среду-то?! Нипочем не пойду…
— Да я не за то… Не мыться.
И рассказывает: пацаны из соседнего двора разведали — есть в бане закуток, откуда можно поглазеть на женскую половину.
— Пойдём, не пожалеешь!
Восемь лет — возраст бесполый. Мне вовсе не хотелось идти. Разве что для расширения кругозора… К тому же, я твёрдо решил выработать характер, а стало быть, испытать всё. Мать недоумённо пожала плечами и собрала меня. Полотенце, бельишко. Дала двенадцать копеек на лимонад.
Выскакиваю — во дворе Коська с бумажным пакетом. Мы вниз, дворами, напрямки. (Ни разу в кино так не спешили.) Покупаем билетики, мигом раздеваемся, ходом — в моечную. Мужское и женское отделение в нашей бане отделялось маленьким техническим тамбуром, дверь туда на ключ не закрывалась, так, скамейкой припёрта. (Коська сознательно выбрал будний день — народу меньше.) Для вида набираем в тазики воду, ждём, когда два мужика-балагура уйдут хлестаться в парилку, отодвигаем скамейку и — шмыг внутрь. Цинковые тазы сложены друг на друга, рядом швабра, вёдра, половые тряпки. Дверь за собой прикрываем. Тесно. Темно. И луч света из проковырянной дырочки с рваными краями. Ожидание, что нас вот-вот застукают, становится невыносимым. (Зачем я пошёл на это мокрое дело?)
Коська прилипает глазом к отверстию:
— Во… дают!..
Я стою на холодном кафельном полу, зябко подрагиваю. Кожа становится как у ракетки для настольного тенниса. Слышу смачные причмокивания Коськи. Его необычное поведение озадачивает, заводит.
— Дай мне позырить!
— Подожди!
Нетерпеливо перетаптываюсь, силюсь представить, что именно он там обнаружил.
Толкаю Коську:
— Ты так всё самое интересное один увидишь. Пусти…
Изумлённо цокая, он нехотя оторвался от глазка. Я прильнул к отверстию, но «навести резкость» не успел. Дверь сзади шумно распахнулась. Стало светло и страшно. Чья-то крепкая мокрая рука больно схватила меня за ухо. (Ну, так и знал!)
Банщица в грязно-белом халате тащила меня через всю моечную:
— Октябрята-ко-бе-ля-та!!! Ишь, повадились! Вот я вам сейчас гляделки устр-ооо-ою…
Отвязный, абсолютно безумный крик старухи-уборщицы пустым опрокинутым ведром грохочет под высоченными сводами бани. Мужики глядят на косную, циничную старуху осуждающе. Коська, перемахивая через скамейки, выскакивает в раздевалку самостоятельно. А меня бабушка до двери провожает индивидуально, отпускает ухо, и, доверительно придержав за плечо… энергично пинает в попу.
Я распахиваю дверь лбом… (Коська ждёт одетый.) На лету хватаю пожитки и одеваюсь уже в буфете.
Странно: лимонада совсем не хотелось.

…На полпути к дому мы перешли на шаг. Наперебой посыпались запальчивые фразы… В то время, как мужикам за развязное поведение работницы банно-прачечного хозяйства было неловко, нас её бесцеремонность — просто шокировала! Голос старухи-уборщицы противно звенел у меня в голове, ухо и шишка на лбу горели огнём. Коська взахлёб пересказывал подсмотренный сеанс. (Картинки показались мне бесцветными… статичными.) Наш первый сексуальный опыт Коська назвал удачным, однако повторять его почему-то не хотелось.
Я твёрдо решил ограничиться полученным багажом знаний…

С Коськой никогда никому не было скучно. Он на выдумку горазд.
Как-то играли в «кислый круг». Девчонкам приспичило в сортир. Коська подкрался с тылу, дождался, когда они рассядутся по дырочкам, открыл крышку, где выгребная яма, и огромный булыжник туда — бултых!
Брызги, визги!!!
Заигрывал так с девочками...

Мои друзья были дворовыми детьми. По домам не сидели. Только когда появился телевизор, мы временно сменили образ жизни на оседлый.
Отец купил телик первым. «Рекорд» — бандура большая, экранчик маленький. И вот, вечер наступает – полдома сидят у нас в гостях, не протиснуться. Передачи транслировали с двух часов дня. Мы с благоговением включали волшебный ящик и жадно смотрели всё подряд, программу за программой. Диктор говорит — интересно. Новости какие — интересно. Фильм художественный: будешь баловаться — старшие убьют, не отрываясь от экрана. Телевизор стоял на журнальном столике о трёх ножках. Я почему так хорошо помню? Спасибо папе! Мы с Коськой кувыркались, задели столик, телевизор упал и разбился. Особенно одна ножка запомнились мне надолго…
Говорящего ящика не стало, и мы вернулись в лоно двора.

Постепенно двор для меня становился главным «местом жительства», забавой, воспитателем, другом. Я чувствовал, что с каждым днём сила, дух его переходят в меня… Подпитывают.

Между Тринадцатым и Пятым посёлком — Рыбка. Вдоль железной дороги — склад цветного металла под открытым небом. Территория огромная! Забираемся тайком через дыру в заборе. Кругом высоченные штабеля: двигатели от машин, электромоторы, спрессованные в кубы для переплавки. Поскольку подшипники изготовлены из прочной стали, они в алюминиево-медной массе остаются несмятыми. Как сейчас трогаю их масляную полированную поверхность. Ощущения эти живут на кончиках пальцах. У меня вообще обострённая тактильная память. (Я могу из тысяч женских туфелек безошибочно найти ту самую… стоптанную правую туфлю старухи-банщицы…)
Поднимаемся на кручу спрессованных штабелей, ворочаем брикеты, осматриваем их. Найдём, где такой подшипничек запрессован с краю, скидываем понравившийся блок на землю и выковыриваем. А дальше — на самокаты, заместо колёс.
Нас и оттуда гоняли… (Не забалуешь!)
Самокат — две доски. В одной пропиливается окошко, ось — палочку делаешь, подшипник насаживаешь и — хоп! Весь самокат готов в шесть секунд. Чем больше диаметр подшипника, тем быстрее катишься. Как раз в ту пору начали перестраивать шоссе Первое Мая. Вместо узкой дороги, вымощенной булыжником из малинового кварцита, — Первомайский проспект с двумя широченными асфальтированными полосами движения. Ещё проезд для машин закрыт, а мы на самокатах по свежеуложенному асфальту уже гоняли вовсю. Такой простор!.. Подшипники при движении жужжат. Коська, Саня, Витёк, Гера… Кавалькадой как шуранём, гул стоит.
На самокатах ездили к платформе у железной дороги смотреть, как выгружают легковые автомобили «Москвич-407». Диковинка! В отличие от «броневичка» у новых форма современная. Тринадцатый — район автомобилистов. Наши отцы технику почитали, в ней разбирались и, естественно, тоже приходили оценить новую модель: «Да, хороша, но передок слабоват». Мы повторяем следом за старшими: «Слабоват!..».

Я мастерил вместе с ребятами самокаты, а ночью, закрывая глаза, видел уносящегося в небо воздушного змея. Детская несбытная мечта не давала покоя.
Однажды я поведал о ней Коське, а уже на следующий день он притащил из дому журнал «Юный техник». На обложке счастливый мальчишка запускал в небо бумажного змея. В журнале было всё подробно расписано и начерчено.
Я с завистью разглядывал иллюстрации:
— Здорово!
— Мы сделаем не хуже! Айда!
— Ты что, сумеешь?..
Никогда не видел, как строят воздушного змея, и не представлял: «Ну, как он полетит?».
Следуя инструкции, из сухой сосновой доски без сучков мы выстругали тоненькие реечки. (Чем тоньше деревянные детали, тем легче запускать.) Пропитали их олифой. Склеили столярным клеем каркас: реечки из угла в угол, крест-накрест, и по периметру. (Точно выдержишь угол, будет хорошо парить, неудачно — может вовсе не взлететь.) Из центра протянули длинную-предлинную нитку. Саня принёс лист кальки: бумага тонкая, плотная, хрустящая. (Это вам не страничка «Ленинской правды», как у брата.) Четыре дня мы всей «шарашкой» колдовали в сарае над птицей счастья. Рисовали акварельными красками узоры на крыле, сушили под грузом. Для хвоста Коська стащил у сестры шиньон. Его распустили, распушили, покрасили в синий цвет. Хвост служит не только для красы. Это балансир, чем он длиннее, тем лучше. (Так в журнале и было написано.)
Смастерили. Два дня ждали подходящей погоды…
Вечерами я подолгу ворочался, не мог заснуть. А утром первым бежал в сарай к своей птице. Наконец ветер задул уверенными сильными порывами. Мы бережно понесли воздушного змея на пустырь. Солнце, нагревая землю, создавало испарения, и это было нам на руку. Сильный упругий ветер, наталкиваясь на взгорье, превращался в восходящий поток. С этого пригорка Коська и предложил запускать.

…Я почти не слышу, о чём говорят кругом. Словно во сне… До моего сознания не сразу доходит, что именно мне Коська великодушно предлагает:
— Вовка, запускай ты.
Он объясняет, как правильно держать катушку, сам кончиками пальцев берёт змея. Дождавшись порыва ветра, мы с ним побежали. Ветер поёт у меня в ушах. Нитка натягивается, становится упругой. Коська, чувствуя, что змея подхватило вихрем, отпускает его.
Бумажная жар-птица решительно взмывает в голубое небо. Я отматываю катушку… выпускаю нитку… она поднимается всё выше, выше, выше.
Парит легко и свободно.

***

В третьем классе Коська с родителями переехал в другой город. Мы больше никогда не виделись, но я навсегда запомнил его и был благодарен за то, что он помог моей заветной мечте расправить крылья и подняться высоко-высоко.
В самое небо.


г. Петрозаводск, 2008 год


Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.