Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 53 (ноябрь 2008)» Для умных» Слёзы (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Слёзы (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Нечитайло Светлана

Традиционно слезы относят к эмоциональной жизни души, сближают с чувствами, аффектами. Однако феномен слез лишь за редким исключением бывает предметно направленным. Как правило, плачущий сам не знает, отчего он плачет, если к нему обращаются с вопросом, и лишь усилием воли пытается привязать свои слезы к какой-либо конкретной причине. Зачастую слезы – не специальное переживание, приуроченное к некоторому событию, а разлитое общее состояние. И это состояние не схватывается нами через рассмотрение многообразных чувственных переживаний человека, а больше характеризует некий целостный феномен, через который нам открывается мир.

Про плачущего говорят: «У него глаза на мокром месте»; таким образом, плачущий обнаруживается нами как занимающий определенное место в бытии, и это место, с которого он смотрит на мир своими глазами, полными слез, это место «мокрое». Через это «место» мир первично размыкается плачущему, и он позволяет себя захватить этому миру. Захваченность определенным настроением и есть то, как плачущий себя обнаруживает, то, каким образом он расположен в этом мире.

Слезы оформляют лицо, заключают в рамку страха, страдания, боли, огорчения, разлуки или радости, надежды. Но они же и порывают эту рамку, радикально трансцендируя субъекта миру. Слезы – это то, что имманентно мне присуще, но в тот самый миг, когда они есть, они уже не мои; они – это выход субъекта из себя, форма, противящаяся любой оформленности. Слезы размазывают, размывают поверхность лица, делая его тем самым недоступным взгляду, понимаемому нами как овладевание. Под взглядом другого я могу предстать в качестве объекта, если другой меня разглядывает,  отмечает, может быть, какие-то изъяны или недостатки моего лица, смотрит на поверхность глаз, но не в глаза. Эту ужасную принудительность взгляда другого прекрасно описал Ж.П. Сартр. Но слезы не поддаются такой объективации взглядом. Как мы уже сказали, они размывают лицо и сами глаза, не оставляя никакой поверхности, за которую можно было бы зацепиться. Они предстают как зияние; лицо другого как провал, из которого другой постоянно трансцендирует себя миру. «Другой – это чистая дыра в мире», - пишет Сартр [Левинас. Время и Др., с.174].

Общество регулирует жизнедеятельность своих членов, поэтому проявление эмоций также подлежит контролю. Существуют специальные дни, когда проявление эмоций допустимо и даже желательно (праздники, народные гулянья). Во все остальные дни излишнее проявление эмоций, как подрывающее привычный ритм жизни, необходимый для работы и производства, осуждается обществом, если не напрямую, через запрет, то, по крайней мере, косвенно, через удивленные, неодобрительные взгляды прохожих, вмешательство органов милиции (если, например, это семейная ссора, то вас попросят продолжить выяснение отношений где-нибудь в менее людном месте и т.д.).

Что мы чувствуем, когда встречаем на улице плачущего человека? Как правило, растерянность, может быть смутное чувство раздражения, неудовольствия… И вроде не бессердечные мы, и подойти, и пожалеть хочется. Но во-первых, к плачущему человеку не всякий еще решится подойти, слишком уж уязвим и вызывающе дерзок он в своей боли; а во-вторых, лишнее напоминание о боли и несправедливости царящей в мире само по себе неприятно.

Интересно, что плачущий как будто также сознает свою вину, и поэтому старается ее скрыть – прячет слёзы, опускает глаза. В прилюдном проливании слез всегда есть что-то аморальное и постыдное, и плачущий сам это чувствует. Именно поэтому он стремится поскорей отвести от себя это обострившееся внимание, замять скандал. Скандал – это нечто частное, ставшее достоянием гласности; скандал публичен, и в этом смысле прилюдное проливание слез, несомненно, скандально. Слезы противны сосредоточенности на себе. Они требуют публики, даже если рядом никого нет. В этом их смысл.

Надо понимать, что слезы могут с одинаковым успехом быть как средством манипуляции, так и чем-то более глубоким и искренним, как это понимал, например, Батай, говоря о парадоксальном значении слез в общении («слезы представляют, вероятно, вершину чувства, возможного при общении и самого общения» [Литература и зло, с. 141]). Мне представляется наиболее интересным эксплицировать именно этот запредельный смысл слез, их способность к разрыву и сообщению.

Слезы – это всегда поиск другого, которому они адресованы. Но поиск этот связан с риском потери себя, риском остаться непонятым. Другой, его свобода может меня и не принять. И самость замирает на пороге, желая и боясь сделать первый шаг. Необходимо еще какое-то безотчетное движение, позволяющее преодолеть собственную робость и замкнутость. «Какой-то разрыв – когда нас одолевает тоска – доводит до слез; тогда мы теряем себя, забываем себя, сообщаемся с неуловимой запредельностью», - пишет Ж. Батай [Внутр.опыт, с.35].

Все это возможно благодаря существованию некоего беспричинного мира, как его определяет Батай, - мира Кафки, мира гофмановских детей, - царства детства, царства ребяческого, невинного, скандального, самовластного настроения, ни на что не обращающего внимания, ничего не подчиняющего обещанному счастью. Слезы – это то самовластное, что осталось в нас с детства. Слезы возвращают нас в этот мир самовластья, обладание которым возможно при одном условии – быть лишенным реальной власти, которая есть подчинение своей жизни действию, то есть примату будущего над текущим моментом, примату производства и накопления над тем, что захватило нас здесь и теперь.

Действие задает некоторую интенцию нашему бытию. Пока мы движемся, настоящее продолжает от нас ускользать, оттягивает наше бытие вперед. Отказываясь, таким образом, от действия, от кропотливого труда во имя будущего, которое требует от него, чтобы он принес настоящее в жертву будущему, его чувства – велениям разума, бросая тем самым вызов общепринятой морали, ребенок становится на сторону Зла. Батай отсылает нас здесь к многочисленным героям детских сказок немецких романтиков.

Этот бунт, который формально лишен смысла, противопоставляет ребенка разумному миру корысти взрослых, и может быть сравним с движением греческой трагедии, в том смысле, что действие его заключается в трагическом нарушении закона. Закон сам по себе не отменен, но пространство, где существует ребенок, все-таки противозаконно.

Запретное пространство – это пространство трагическое, сакральное. Запрет обожествляет то, что он делает недоступным и подчиняет доступ искуплению. Герой утверждает свою свободу ценой смерти или крушения своих жизненных установок. И утверждение это происходит с помощью другого (зрителя), присутствие которого и наполняет содержанием противоречия, лежащие в основе драматического действия. «Так, в ужасе искупления, обнаруживается путь к царству детства, порывы которого наивны и невинны. Вот почему мы видим только трагическую сторону волшебства жизни, но зато трагедия для нас – знак волшебства» [Литература и зло, с.22-24].

Таким образом, слезы для ребенка – это способ подвергнуть сомнению разумность мира, того мира, чье устройство не способно объяснить и оправдать боль, причиненную маленькому существу (вспомним, что говорил Достоевский по-поводу счастья всего мира, которое не стоит одной слезы на щеке невинного ребенка). Добродетельные души ищут успокоения в морали, которая способна оправдать любую несправедливость. Разум все готов принести в жертву царству необходимости, тому раз и навсегда заведенному порядку вещей, в основе которого лежит забота о всеобщей выгоде. «В очищении есть слезы любви и прощения, сострадания и тихого участия, - пишет А.Ф. Лосев,  - в то время как мораль никого не любит и никому не прощает, никому не сострадает и ни в ком не участвует» [История антич.эстетики: Аристотель и позд.класика, с.230].

В основе вызова, бросаемого общепринятой морали, лежит сверхнравственность. Это означает пробуждение и вовлечение доселе неведомых способностей. Плачущий взрослый краем разума продолжает сознавать, что он как единичное является нарушителем покоя этого общества, которое в его лице сталкивается с очередным напоминанием о неразумности и жестокости мира, о чем оно постоянно пытается забыть. Принимая всеобщую мораль, он испытывает чувство вины по поводу  своего плача и старается поскорее замолчать, в то время как ребенок свободен от всех этих предрассудков взрослых. Слезы – это полное освобождение от общества и морали, которое мы обретаем, поражаясь собственной дерзости.

Современное цивилизованное общество устроено таким образом, что все бремя мужества ложится на мужчин. Именно мужчина должен сохранять мужество в опасных ситуациях и оставаться сильным, несмотря ни на что; женщинам же и детям, как существам более слабым, дозволяется эту слабость проявлять. Во всяком случае, вид плачущей женщины или плачущего ребенка явление куда более привычное, чем плачущий мужчина.

С другой стороны, женщины все больше эмансипируются, становятся независимыми от помощи мужчин, и, соответственно часть их мужества берут на себя. Образ «железной леди», «бизнес леди», «женщины вамп» становится все популярней как среди женщин, так и у мужчин. Причем, если среди мужчин мы встречаем, как правило, осторожное отношение к женщинам такого рода, - мужчина хочет иметь такую женщину как военный трофей, но он же хочет видеть ее слабой, чтобы иметь возможность заботиться о ней, -  то среди женщин привлекательность этого образа все возрастает. Женщины сами хотят охотиться, и лишь притворяются раненой жертвой, чтобы половчее заманить незадачливого охотника, и для этого пускают в ход все свое оружие, в том числе и слезы.

Вспомним, что по этому поводу писал Ж. Бодрийяр. Если в обществе идет сознательное конструирование мужчины по принципу силы и власти, то женское и женщина, считает он, конструируются по другому принципу, основанному не на силе, а на уклонении от прямого столкновения. В этой невластной власти женщины и заключается, по Бодрийяру, сама сущность природы женского как феномена. И эту сущность Бодрийяр связывает с понятием соблазна. Именно он впервые моделирует вселенную, в которой «женское начало не противостоит мужскому, но соблазняет его» [Соблазн, с. 34]. И слезы, традиционно признаваемые как оружие женщины, в этом смысле вполне гармонируют с представленной Бодрийяром концепцией соблазна.

Женщины по натуре в большей степени актрисы, нежели мужчины. Иллюзия соблазна им дороже прямолинейности истины, нарядная карнавальная маска – дороже собственного лица. Женщины больше склонны драматизировать события, и в силу этого – больше способны сострадать. Не в том смысле, что они глубже чувствуют, а скорее превосходят мужчин в стремлении охватить своим состраданием весь мир.

Платон говорил, что одно из воздействий драмы в том, что благодаря ей человек становится множественным, а не одним; он теряет в пантомимическом инстинкте собственную личность и перестает быть самим собой. Он делает это благодаря возросшей способности к состраданию. «Сострадая человек поднимается над узкой сферой индивидуальности, становится одним целым с судьбой человечества» - пишет Батай [Внутр.опыт, с. 84].

Возможность взглянуть на себя и свое положение со стороны позволяет обрести необходимую дистанцию для того, чтобы начать выстраивать какое-то отношение к происшедшему. Отчаяние это состояние такой непосредственной пред-ставимости своему положению, что и речи не может идти о возможности перенестись на точку зрения другого и начать оттуда сострадать себе. Аристотель в своей «Поэтике» приводит такой пример: у одного мужчины повели на казнь двух сыновей, и он не плакал, а когда этот же мужчина увидел на улице оборванного нищего, то разрыдался. По этому поводу Бучер пишет: «Сосредоточенность в тревоге и беспокойстве делает нас неспособными сострадать другим (даже самому себе – курсив мой – С.Н.). В этом смысле страх изгоняет сострадание» [Ист.антич.эстетики: Аристотель и позд.классика, с. 226].

Известно, что понятие «катарсис» существовало еще до Аристотеля, и имело сугубо медицинское применение. Ленерт в своей теории возбуждения страстей приводит следующее толкование аристотелевского термина κάυαρσις: «Иногда под влиянием тяжелых обстоятельств, иногда даже совершенно безотчетно, душу человека охватывает мрачное настроение. Если оно достигает высокой степени напряжения, так сказать прорвется, то вслед за бурными порывами аффектов наступает их ослабление. А если аффекты не достигают высшей силы, то иногда могут долгое время тяготить человека» [Аристотель. Этика. Политика… Минск: Литература, 1998, с. 1071]. Достаточно указания на то, как быстро действуют аффекты на нежную детскую душу. «Вслед за усилением аффекта, вслед за горькими слезами ребенок успокаивается, его горе проходит и наступает веселое настроение» [Там же, с. 1071].

Таким образом, своими слезами женщина пытается соблазнить мужчину; пробуждает в нем архетипы мужественности и потребность защищать. Вместе с тем, параллельно мы можем наблюдать феномен самообольщения, который берет свое начало в способности к драматизации. «Соблазнять – значит умирать как реальность и рождаться в виде приманки», - пишет Бодрийяр [Соблазн, с. 131]. Эта возможность перенестись на точку зрения другого и взглянуть на себя как на приманку, на которую должен клюнуть мужчина, приводит к тому, что женщина попадается в ловушку собственного желания и сама себя очаровывает. Она продолжает плакать даже в отсутствии свидетелей от одной мысли о том, как был бы тронут другой, если бы увидел ее тогда.

То же отмечает и Ф. Ницше в «Человеческое, слишком человеческое». Он пишет: «Актер в конце концов уже не может перестать думать о впечатлении от своей личности и об общем сценическом эффекте даже при самом глубоком страдании, например при погребении своего ребенка; он будет плакать над собственным горем и его проявлениями, как если бы он был зрителем самого себя» [Ницше, с. 58].

Отсутствие реальной власти ведет к необходимости обойти эти властные структуры, обратить их. Обратимость знаков, отмечает Бодрийяр, это в первую очередь прерогатива соблазна. В этом смысле интересно обратить внимание на феномен обратимости слез и смеха. Слезы и смех – явления часто взаимообратимые и взаимозаменяемые, что еще раз подчеркивает, что все это явления одного порядка, однако имеющие разную направленность, и, следовательно, выполняющие различные функции.

М. Бахтин определяет слезы наряду со смехом как пограничную ситуацию, когда практическое действие исключено [Эстетика словес.тв., с. 345]. Хельмут Плеснер также проделывает анализ феноменов смеха и плача как «катастрофических реакций, возникающих в результате потери самообладания в неимеющих стандартного решения ситуациях» [Нов.филос.словарь, Мн., 2003, с. 760]. Человек, по его мнению, выявляя свою границу со средой, двигаясь к себе как таковому, постоянно трансцендирует себя «вовне». Тем самым, за счет этого выхода в эксцентричность слез и смеха, человек дистанцируется от опасной для него ситуации.

Чтобы разобраться в этом, обратимся к следующим двум примерам. Существует расхожее выражение: «Рассмеяться в лицо палачам». Мы имеем ситуацию, в которой любое проявление силы уже бессмысленно. Однако оставаться пассивным объектом в руках судьбы не менее мучительно. Необходима возможность действия, которая исключала бы между тем само действие, перечеркивала его. Смех и является этим действием, которое, с одной стороны, не является сопротивлением в традиционном смысле этого слова, т.е. это действие не вовлекает силу, иначе эта сила была бы немедленно сокрушена. С другой стороны, это действие позволяет субъекту выйти за рамки отношения «сила-бессилие», вовлекая фигуры мучителей в пространство, где их сила ничего не может противопоставить его непризнанию их силы и власти над ним, хотя и таким радикальным способом.

И другой пример. Вспомним эпизод из фильма «Бойцовский клуб» Дэвида Финчера, когда хозяин подвала, в котором проходили бои, заставляет всех немедленно убраться, угрожая тем, что сейчас вызовет полицию. Главный герой вместо ожидаемого сопротивления позволяет избить себя, и напоследок, ухватившись за ногу Большого Лу, весь в крови, начинает одновременно смеяться и умолять: «Лу, оставь нам подвал…» Это продолжается до тех пор, пока тот, содрогаясь от отвращения, не отвечает: «Черт с вами, оставайтесь».

«Ребяческая жизнь, самовластная прихоть и бескорыстие не могут выжить после победы, - пишет Батай о Кафке. – Не бороться, уничтожая сурового противника, тяжелее всего – это означает приближение к смерти» [Литература и зло, с.111]. Действительно, слёзы имеют много общего с ужасом смерти. Разоблачаясь, таким образом, перед другим, открываясь ему, мы рискуем остаться непонятыми и непринятыми, и наша нагота останется навеки неприкрытой, причиняя мучительную боль и стыд. Тем не менее, ситуация, когда коммуникация заходит в тупик, сковывает субъекта, лишая его возможности действовать, не опасаясь нанести вред другому. Ведь продолжая «гнуть свою линию» и отстаивать собственную точку зрения, мы все еще стоим по разные стороны, ни на шаг не приближаясь друг к другу. Необходимы решительные действия, но какие?

Слезы – это способ мироощущения, в котором мир размыкает себя через переживание трагической стороны жизни, которая одна только и может заставить по-настоящему радоваться и по-настоящему горевать. И если смех – это маска, за которой «Я» скрывает собственную слабость, или, напротив, открытая демонстрация силы; в таком случае – это некий барьер, который мы возводим между собой и миром, потому как смех совсем не обязательно нуждается в другом, чтобы быть. То слёзы возможны в ситуации доверия; это результат некоторой работы, проделанной внутри себя, позволившей отбросить сомнения и попытаться открыться чему-то иному (вспомним, тем, кто никогда не плакал, в первый раз сделать это очень трудно, особенно мужчинам). В слезах уже дано признание другого, пусть даже как некой преграды, которая мешает тебе получить желаемое (у детей, например). Вместе с тем, уже у детей слезы – не просто спор о получении желаемой вещи, речь идет также об уважении, любви и признании маленького существа. Таким образом, слезы – это нетерпение, непринятие и несогласие с существующим порядком вещей. Это энергия действия за пределами возможности всякого действия. В этом их самовластность, и в этом их сила.


 

Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. – Минск: Литература, 1998. – 1391 с. – (Классическая философская мысль)

Батай Ж. Литература и зло: [Сб. ст.: Пер. с фр.]. – М.: изд-во МГУ, 1994. – 166 с.

Батай Ж. Внутренний опыт/ Пер. с фр., послесл. и коммент. С.Л. Фокина. – СПб.: Аксиома: Мифрил, 1997. – 334 с. – (Критическая библиотека XX век)

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – 424 с. (Из истории сов. эстетики и теории искусства).

Бодрийяр Ж. Соблазн: Пер. с фр. А.А. Гараджи. – М.: AD MARGINEM, 2000. – 318 с. – (Коллекция "Философия по краям").

Левинас Э. Время и Другой. Гуманизм другого человека/ Перевод с французского А.В. Парибка. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1999. 272 с.

Лосев А.Ф. История античной эстетики: Аристотель и поздняя классика. – М.: Харьков: АСТ: Фолио, 2000. – 878 с. – (Вершины человеческой мысли)

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: Сочинения. – М.: Изд-во Эксмо; Харьков: Изд-во Фолио, 2002. – 848 с. (Серия «Антология мысли»),

Новейший философский словарь: 3-е изд., исправл. – Мн.: Книжный дом. 2003. – 1280 с.

Коментарии

 | 10.12.14 19:32

 | 10.12.14 19:32

Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.