Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 55 (январь 2009)» Для умных» Облицовка (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Облицовка (статья для "Энциклопедии современной жизни")

Корнев Вячеслав 

ОБЛИЦОВКА

 

В детстве я сделал для себя одно открытие: многие вещи красивы только своей оболочкой, облицовкой. За крышкой капота сверкающей полировкой автомашины скрываются промасленные и резко пахнущие железки, резиновые трубки, приводные ремни. Задняя панель телевизора скрывала в себе сантиметровый слой черной-пречерной пыли, покрывающей транзисторы и какие-то подгорелые лампы. Комнатные обои (что выяснялось в момент неприятной процедуры переклейки обоев и скобления стен) прятали под собой холодный и неровный бетон. Разные предметы напоминали тем самым завернутый в конфетный фантик мусор – эдакий подлый фокус с «конфетой», на который нередко попадаешься в детстве.

Однажды это открытие получило другое, более пугающее подтверждение, когда, вглядевшись через зеркало в собственное отражение, я разглядел поры и трещинки на коже собственного лица. В первый раз это было чем-то похожим на настоящий ужас, затем желание пристально вглядываться в детали поумерилось, наконец, появилась обычная теперь установка смотреть на вещи с некоторой дистанции. Эта спасительная дистанция или своеобразное лакановское «пятно» выполняет функцию защитного экрана, спасая нас от лика пугающей Вещи, Медузы Горгоны, скрывающейся буквально в каждом предмете.

В одном из текстов XIV века, находившемся в архиве аббатства Клуэ (кстати, почти дословно цитируемом в «Имени Розы» Умберто Эко), автор рассуждает о поверхностном феномене красоты:

Телесная красота заключается всего-навсего в коже. Ибо, если бы мы увидели то, что под нею, — подобно тому как беотийская рысь, как о том говорили, способна была видеть человека насквозь, — уже от одного взгляда на женщину нас бы тошнило. Привлекательность ее составляется из слизи и крови, из влаги и желчи. Попробуйте только помыслить о том, что находится у нее в глубине ноздрей, в гортани и чреве: одни нечистоты. И как не станем мы касаться руками слизи и экскрементов, то неужто может возникнуть у нас желание заключить в свои объятия сие вместилище нечистот и отбросов? [1, с. 143]

Забавно, что этот образец дидактического дискурса интонационно и стилистически соотносится с совершенно иного характера текстом – романом Жана-Поля Сартра «Тошнота», где герой (Антуан Рокантен) ощущает практически тот же самый внезапный импульс гадливости и тошноты, получая на миг видение «беотийской рыси»:

Разнообразие вещей, их индивидуальность были только видимостью, облицовкой. Облицовка разрушилась, высвободив чудовищные бесформенные массы — оголенные, в страшной бесстыдной наготе... Я ненавидел эту постыдную свалку, громоздящуюся до самого неба, наполненную студенистой слизью... Это был Мир, обнаженный Мир, внезапно обнаруживший себя, и я задыхался от ярости при виде этого огромного бессмысленного бытия [2, с. 136-137].

Это дезавуирующее видение, превращающее Возвышенный Объект в тошнотворное Ничто, кантовскую «das ding an sich»  сартровское «бытие-в-себе» – бессмысленное, нерасчленяемое, не знающее изменчивости, тупо пребывающее существование, подводит к мысли о формальности всякого человеческого знания. За пределом действия антропоморфных образов, за скобками очищающей феноменологической редукции, за границами языка прячется только оголенная Вещь «А мир-то голый» - к этому андерсеновскому наивному открытию сводятся философские догадки самого разного спектра – Платона и Бодрийяра, Бэкона и Канта, Сартра и Лакана. Таковы «Реальное» в структурном психоанализе, «Вещь-в-себе» в трансцендентальном идеализме, такова логика действия «симулякра» или лакановского «означающего» отсылающих только к другим знакам, а не к референциям. И всякий может на миг стать Антуаном Рокантеном, если мысленно деконструирует привычный мир, освободив его от приписываемых тошнотворной самодостаточной реальности человеческих характеристик: цветов, запахов, звуков, форм пространства, модусов времени, смыслов, представлений о добром и злом, прекрасном и безобразном и т.п. Очищенный от этой антропоморфной пленочки, объект станет тем, чем он всегда и был – тупо переваривающей самое себя мировой материей, существующей вне всяких целей, идеалов, эмоций, стремлений, надежд.

В «Бытии и ничто» Ж.-П.Сартр дает только три «позитивных» признака такого бытия: «Бытие есть. Бытие есть в себе. Бытие есть то, что оно есть» [3, с. 39]. Все остальное в вещи – плод человеческого воображения, результат мысленной облицовки, следствие установки принимать поверхность за глубину, внешность за сущность, улыбку за радость, косметику за красоту. Забавно, что дальше (научного) знания, ограниченного раз и навсегда Кантом, идет элементарная брезгливость. Потому описывая «бытие-в-себе» собственно философским языком Ж.-П.Сартр старается держаться корректного тона и нейтральных эпитетов «непрозрачное», «бессмысленное», «сплошное». Но в «Тошноте» от этой сдержанности не остается и следа, она сменяется настоящей истерикой: даже благостный прибрежный пейзаж рисуется здесь как картина осклизлых камней и морской лужи; кассирша, которую на мгновение видит герой, медленно разлагается и «гниет под своими юбками»; лицо «будущего трупа» доктора Роже напоминает картонную маску без глаз. Если море, холодное и черное, кишащее поедающими друг друга животными, только прикрыто сверху красивой зеленой пленочкой, то и любое человеческое существо представляет собой мертвеца в отпуске, слегка припудренного, напомаженного, с иголочки одетого трупа.

Впрочем, даже обывательский опыт в экзистенциале хайдеггеровского «das Man» может приподнять на миг завесу этой шокирующей тайны. Кому не доводилось, например, серьезно разочаровываться, находя в красивой и блестящей упаковке, разрисованной всеми цветами радуги какой-нибудь серый и тухлый полуфабрикат? Кто не велся на рекламный трюк, обещающий чудо-продукт как эликсир молодости, красоты здоровья, но подсовывающий нам очередной неликвидный мусор? Кто не принимал хоть однажды пустые спецэффекты и набор гэгов за содержание фильма? То же самое с приятной по именам компанией, где мы надеялись провести интересный вечер, но проквасились несколько часов в атмосфере скуки и снобизма. Та же озадачивающая метаморфоза происходит с красивыми девушками (как в сказке, когда пробьют часы), как только смыта косметика и отброшена притворная скромность.

Однако принципом этого опыта «людства», «обезличенности», «индифферентности» (это оттенки хайдеггеровского «das Man») является своеобразное привыкание к экзистенциальной травме, психологическое абсорбирование любого рода проблем. В этом случае опыт пограничного понимания вещей переориентирует субъекта на интуитивное дистанцирование от источника интеллектуального и эмоционального дискомфорта. В этом лавировании у самой кромки тошнотворного Ничто, в негативной фактичности и определенности своего бытия (в усредненной повседневности, по словам М.Хайдеггера, «тоже дело для присутствия идет определенным образом о его бытии, к которому оно относится в модусе средней повседневности, и будь то даже лишь в модусе бегства от нее и забвения себя» [4, с. 62]) тоже выражается полноценный экзистенциальный опыт. Симптомом этого является неустойчивость и болезненность обывательских реакций на новые озадачивающие неприятности, не вписанные в модель ожидаемых ситуаций и банальных правил жизни. Если отношение, например, к человеческой смерти у патологоанатома и философского толка героя «Постороннего» А.Камю в чем-то очень схожее: это профессиональная привычка медика и интеллектуала абстрагироваться от исследуемого предмета. И этим щитом отчужденного профессионализма иной философ лучше защищен от пронизывающего дуновения мирового Ничто, чем тот же обыватель с его наивной верой в чудо-лекарство и психологическими «заглушками» (как выражается Д.Е.Галковский), напоминающими детскую привычку натягивать на голову одеяло, когда становится страшно и некомфортно.

Собственно вся жизнь обывателя – это травматическое врастание в облицовку. Звуко(не)проницаемые стены жилища защищают его от соседей, наклеенные на них обои создают впечатление «красоты» и уюта, деловой костюм придает его рыхлому телу некоторую форму, деловой этикет создает видимость авторитета и уважения. На работе и в употреблении «на выход» обыватель упакован с головы до ног, причем не только с помощью нарядов, косметики, автомашины, но и при посредстве шаблонов речи и поведения при спасительном действии социальных ритуалов. Именно в этом смысле, кстати, Антон Хаакман интерпретирует главную идею знаменитого фильма Луиса Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии»:

Хорошие обеды и надлежащие манеры и есть ритуал, магическое действо, утверждающее порядок и искореняющее страх перед хаосом. Фильм – о борьбе порядка и хаоса, которая разрешается в той мере, в какой шесть буржуа остаются в рамках условностей [5, с. 258].

Однако это бытие в футляре не может на деле защитить человека даже от самых элементарных жизненных проблем. У облицовки всегда важно замечать именно двойственную функцию – защищая, она еще и обезоруживает, лишает человека его собственного физического и психологического иммунитета. Закрывая доступ к вещам-в-себе, облицовка лишает человека, как сказал бы Славой Жижек, «прибавочного наслаждения», появляющегося в непосредственном контакте с Реальным – травматичной избыточной, не вписывающейся в антропоморфный шаблон Вещью. Реальное как чистое Иное, как источник неконтролируемых эмоций и переживаний является нам в нерасторжимой связи страха и соблазна, в роли одновременно волнующего и ужасного. Таков неассимилируемый избыток чистой сексуальной страсти, самоубийственного риска, творческого экстаза – вещей, которые не могут приручить и «позитивно» запрограммировать культура и цивилизация. Но для обывателя излишек секса – это оргия с извращениями, риск и мужество – глупый героизм или даже терроризм, творческий импульс – заскок. Впрочем, Das Man тоже тяготеет к этому трансцендирующему опыту в форме «снятого» (в двойственном – диалектическом и повседневном смысле этого слова) факта. Чужое извращение, снятое на видео, рискованный, но контролируемый прыжок в пропасть с «тарзанки», имитирующий творчество богемный образ жизни – все это формы психологической, можно сказать, облицовки.

Можно посмотреть на тему еще шире: ведь принцип облицовки, эфемерной плёнки, которой мы укутываем бытие-в-себе, представляет собой человеческую культуру в целом. Тонким слоем нанесены на поверхность планеты города, асфальтированные и железные дороги. В городах двуногое животное учится ходить по линеечке улиц, раскланиваться со знакомыми, принимать пищу ложкой и вилкой, пользоваться салфеткой. Все это, впрочем, сугубо внешний лоск, дрессировка, ширма. При первом же удобном случае (как не так давно в Новом Орлеане) с цивилизации мигом слетает лакировка, обнаруживая первобытную дикость и злобу. Тогда человеческая масса сметает разметку социальных знаков и принимается крушить все подряд, возвращаясь к реальности своей алчности, насилия, даже каннибализма. Образом этой недисциплинируемой реальности оперирует целый жанр зомби-фильмов, представляя будущее в качестве орды обезумевших людоедов и, лишенных облицовки, живых кусков гниющей плоти. Кстати, в другом жанре – кинофантастике иллюстрируется, казалось бы, противоположная, но фактически очень близкая этой интуиция: здесь будущее представляется в виде стерилизованной (скорее даже кастрированной) цивилизации, освоившей солнечную систему и иные миры, упаковавшей реальное под гладкие и ослепительно блестящие поверхности (стоит представить себе стандартные образы интерьеров космического корабля, скафандры и костюмы «из будущего» и т.п.). Но этот, как определил бы Жак Лакан «гештальт целостного тела» (символизируемый образом стены, защищающей форпост цивилизации, силового поля блокирующего подходы инородных объектов к звездолету и т.п.) постоянно упраздняется в сюжетах фантастического кино последующей катастрофой: монстр прогрызает скафандр, корабль или целый город сгорает в адском пламени, утопия победившего природу разума сменяется картиной первозданного хаоса.

Такова судьба любой облицовки – будь то обывательский ритуал званого ужина, фантазм «мой дом – моя крепость» (тема еще одной кинофобии – как в самый важный момент вдруг перестают работать охранные сигнализации, электронные системы слежения, железные двери, и надежно обороняемый до того объект становится беззащитным и уязвимым), женская косметика, тысячекратно проверяемая обшивка «шаттла» и т.п. В итоге последней облицовкой становится накрашенное лицо покойника, уложенного в хромированный контейнер и отпеваемого на церковном конвейере с помощью пустых, никому не нужных слов. При жизни это была насильно дисциплинируемая, втиснутая в футляр социальных норм, но с самого рождения разлагающаяся и бесформенная (об)личность. Теперь это, как в «Матрице» корм для будущих поколений, часть единого цикла потребления и воспроизводства (об этом Морфиус рассказывает Нео: «Я видел, как на этих полях мертвых превращают в питательную смесь и скармливают живым»). И наверняка в мире одноразовых вещей с его, по словам Э.Тоффлера «экономикой неустойчивости», где все идет во вторичную обработку и где вещи не может быть предоставлена такая роскошь – право долгое время оставаться самой собой, кладбища скоро окончательно сменятся крематориями. Ведь последние более эффективно утилизуют мертвый материал, рассеивая его тонким слоем по поверхности планеты. Прах к праху, а поверхностное на поверхность.

 

1. Хейзинга Й. Осень средневековья, М. 1995
2. Сартр Ж. П.
Тошнота // Сартр Ж. П. Стена. Избранные произведения. М., 1992
3. Сартр Ж. П. Бытие и ничто. М., 2000.
4. Хайдеггер М. Бытие и время. Харьков, 2003
5. Хаакман А. По ту сторону зеркала: Кино и вымысел. СПб., 2006.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.