Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 55 (январь 2009)» Поэзия» Опохмеленная к шести (подборка стихов)

Опохмеленная к шести (подборка стихов)

Ягудин Расуль 

 

 

* * *

Сугробы свалены, как горы,

у остроухого угла –

здесь,

где кончаются заборы,

ты окончательно дала,

 

где,

нас подбадривая,

сзади

хлебали пиво на ходу…

Как постарели эти бляди,

меня имевшие в виду.

 

Насквозь сквозь павшие столетья –

Эй-эй, хоть кто-нибудь, эй-эй! –

всё так же ветер ходит плетью

у распоследних тополей,

 

и ёлки гнутся в повороты,

где завершаются дома…

Ну, вот и встретил я кого-то,

пробормотавшую: «Сама!» -

 

опять за ёлками у стенок,

подняв подол, как чёрный нож.

И ветер вился у коленок

и был на ветер не похож.

 

 

 

* * *

Так ярки звёзды справа впереди.

И наконец-то мы на этой крыше.

Ты только никуда не уходи

из-под антенн, забравшихся повыше.

 

Теперь уже вся эта кутерьма

лишь мельтешит под пятками закатом.

Давай шагнём за крайние дома

над в крупный лёд замёрзшим перекатом.

 

Как здесь всё время хочется дышать.

Эй-эй, джаз-банд, слабай-ка отходную!

Ах, как бы мне тебе не помешать,

когда тебя я чувствую, родную.

 

А ветры снова встретят нас к утру,

дрожа, как изнывающие кони,

а ты шепчи: «Я больше не умру»

во сне, как в отрицательном уклоне.

 

 

* * *

 Как холодно под утро меж лопаток,

где ты дыханьем согревала мне.

Мерцавшая луной до самых пяток –

такой ты вновь привиделась во сне.

 

Переползая, словно лужи, тени,

чуть мёртвый,

 извиваясь на полу,

я так и не достал твои колени,

как льдинки, ускользнувшие к углу.

 

Закрыли дверцы скрипло шифоньеры.

Всё холодней от утра, как воды.

Ах, я устал от вашенской манеры

навечно исчезать из лабуды.

 

Но тени ждут, всё так же бестелесны

и так теплы, как коврики в ногах,

когда вы,

как обычно, неуместны,

войдёте в мушкетёрских сапогах,

 

и ночь вспорхнёт,

встревоженная,

пылью

по следу остывающих следов,

всё так же уводящими в Севилью,

так ждущую тебя меж городов.

 

 

Музе

 

В тропе,

замешанной в сугробы,

так далека от верха дня,

перелезая молча,

чтобы

не постареть,

веди меня,

 

ты,

окаянная, родная,

опохмелённая к шести,

не то летя, не то хромая,

с девчачьей грудкой травести.

 

Тебя с боков стесняют горы –

конечно, где уж тут пролезть! –

поправ ногой мусоросборы,

вот ты исчезла…

снова есть

 

и чуть передохнув от мата,

таскаешь мордой по грязи

меня,

за то, что из отката

я всё не выбился в князи.

 

Ночь напрягается плотнее.

Ну, где ж ты, где ж ты, где ж ты, где?!!!

Мне,

хоть крича, хоть сатанея,

не удержать тебя в узде,

 

и беспощадна, как медуза,

тепла, как кожа на груди,

моя заносчивая муза,

ты всё ведёшь меня.

Веди!

 

 

* * *

Среди глыб из тумана пролезши внутрь,

вот я снова в морозе, как в жидком льду,

- Пацаны, а почём тут, в натуре, дурь? -

вопрошая с наклейкою на заду.

 

Перемешаны лица, как сколки скал.

На дыму, как прибое, прожектора.

Я кого-то сегодня опять искал,

уцепляясь за руки, как леера.

 

Ветер падал, как камни, на ночь и свет.

Ах, как дышится, Боже, когда несёт.

По туманам, как скалам, где больше нет

ни тебя, ни меня, я шагаю – вот!,

 

чтобы трамваи, закатанные задом вниз,

оттрезвонили трелью мне из задов,

где последняя ёлка и первый тис

накукуют мне ровно под сто годов.

 

А по тракту витрины, как зеркала,

корча рылы, ломаются на ходу.

Я по свету, как следу, где ты была,

до тебя обязательно не дойду.

 

 

* * *

 Опять всё ближе к карнавалу.

Он окончателен и лих.

За блядь башляем по безналу,

ебя её от сих до сих.

 

Чадят дома, как папироски.

Клочками мечется народ.

И в комбинашке третьей носки

она, нежданная, идёт

 

сияюща, полураздета,

всё время пьющая до дна,

принцесса группового «это»,

всегда со мной, всегда одна.

 

И чуть полапав эту суку

и сплюнув жвачкой, как слюной,

по кладбищу, как виадуку,

я шёл и шёл к себе домой.

 

 

* * *

 Переменчивая погода

переменчива во дворе.

У подъезда, где нет прохода,

ты сплясала под ноту «ре».

 

С неба сыпались, как извёстка,

словно в августе, горсти звёзд.

Прогулявшись до перекрёстка,

ну, ответь же мне на вопрос:

 

мол, сегодня всё время рано

затемняются небеса,

что, мол, ноту ты спела спьяна

и, вообще, вон зовут леса…

 

И вильнув, как лисичка, задом,

потеряйся в материке…

И домами, как чёрным садом,

пусть я выйду один к реке.

 

Будет холодно, будет тихо,

где ворочается вода.

Три аккорда, как три триптиха,

я заброшу,

где лебеда,

 

так замёрзшая между стенок

двух сугробов, роняя пыль,

надломившись вблизи коленок,

что-то шепчет на суахиль.

 

 

* * *

На руки дождь слетает снегопадом.

Он очень тёпл, согретый в свете ламп.

Здесь, по ногам идя торговым рядом,

я выпускал тебя, как птицу-вамп.

 

Тогда месило ветром перелески

и по дворам ходили тени ног…

Последний хит забытой «Арабески» -

и вот, я, вроде, сделал всё, что мог.

 

А ночь упала как бы покрывалом,

от света, как тебя, отгородя,

и белым пальцем, словно чёрным жалом

я всё пишу, проклятую, тебя.

 

 

* * *

Рекой, чужой, почти как люди,

я снова посуху иду

к вон той,

которой лапал груди

в непротрезвляемом бреду.

 

С боков обыденно сереет,

и вот – и кончился рассвет.

Она, наверное, болеет,

как и тогда в двенадцать лет.

 

С окошек сыпятся иголки

последних инеев зимы.

Всё там же так же ходят волки,

которых не добили мы.

 

И снег, как запах незабудки,

лицом ломается в ногах.

Лишь пол-столетья до побудки.

Спи-спи, родная, в берегах.

 

 

* * *

 Давайте будем по порядку:

вот вы слабали лук порей,

мне разлохматили укладку

не так, как стал бы брадобрей,

 

почти коснулись грудью тела,

когда закончили романс,

и после «ой, я не хотела»,

мы распрощались в первый раз.

 

Звенело сердце, как литавры,

от пустоты в моей руке.

Я ревновал, как эти мавры

на том египетском песке.

 

И перейдя на «ты» под утро,

перед луною, как дырой,

под едкий запах перламутра

мы разбежались во второй.

 

И вот уж нету того века

через неделю января.

А я всё помню человека,

с которой всё всё время зря.

 

И остановленный в прихожей,
как ветром, запахом волос,

вот – написал о ней, прохожей,

к которой так и не донёс

 

пустую крышечку от пудры,

всю в пудре ватку для лица,

и от которой,

от лахудры,

не уходил бы до конца.

 

 

* * *

 Ложится вечер сыро, душно,

слезясь на фары упырей.

Возбуждена, опять бэушна[1],

она опять у фонарей.

 

Вот повернулась левым боком,

с полы отряхивая снег…

И я остался ненароком,

уж без неё не человек,

 

вот в этом запахе одежды

из света, спермы и снегов,
в её распахнутые вежды

пройдя все двадцать пять шагов,

 

когда почти что в полушаге

она растаяла.

 

Ну, вот –

в моём проспекте, как в овраге,

опять заводят хоровод.

 

Но как калика-перехожий,

меж этих, что всегда пьяны,

я всё ношу её под кожей,

как сердце с правой стороны.

 

 

* * *

По водостокам стекает серым.

Вот и обкусана кромка дня.

Здесь, проходя по весам и мерам,

пусть-ка забудут они меня.

 

Ночь перевёрнута кверху задом.

Слева рванулись, и вот – фокстрот.

Смяв пол-аккорда четвёртым ладом,

что же ты снова желаешь в рот?

 

Лесенки-лесенки, словно пальцы.

Треснул мизинец у каблука.

В этих витринах, как все скитальцы,

ты распрощалась: «Пока-пока!»

 

и наклоняясь над проспектом ликом,

долго сияла то там, то там…

Я вас запомню под этим ником,
вечно распятым по небесам.

 

Ангелы, ангелы, пойте тише,

видите? – холод от ноября!

Здесь, на последней с востока крыше

я ей сыграл всё вот это зря.

 

Но на руках, что легли под ноги,

сбацав басами, как контрабас,

может, на этой на пол-дороге

я наконец-то забуду нас.

 

 

* * *

Где мороза привкус крови,

где всё так же, как вчера,

я поймал тебя на слове,

еле крикнутом: «Ура»,

 

и под россыпью петарды,

как костёр, поднял в седло,
чтоб дыханием у гарды

ты мне сделала тепло.

 

Нас встречают мимолётом

ёлки, палки, волки, вой…

Возле месяца намётом

мы останемся с тобой

 

мимо тех, что нас не встретят

на последнем тупике,

где медведи жёлтым метят

эти тени при реке.

 

Отвернись, ломая слёзы,

индевелые, у скул.

Я тебе сквозь все морозы

так бы на руки и дул,

чтоб прохладная, нагая,

ты дымилась от огня…

 

Вот и счастье, дорогая,

столько ждавшее меня.

 

 

Песня иноходца[2]

 

                                   Александре Багировой

 

На крупе холодно от пистолета.

А ну-ка шпорами крути-верти.

Мы обязательно проедем это,

необойдённое, на пол-пути.

 

Затвор откинулся почти зигзагом[3].

Прижмитесь талией, где патронташ.

Давай, подкованы, гремящим шагом

пойдём по городу, который наш.

 

С боков ломаются, как глазки, льдинки.

Метёт обломками по мостовой.

Ну, что? – раскручивай свои пластинки,

необронённые. Само собой!

 

А там под звёздами при перегонах

пусть выдыхается локомотив.

На этих улицах – моих каньонах! –

я овеваю вас шелками грив.

 

И пусть всё валятся на ваши ноги

подъезды губками всё веселей.

На этом городе на пол-дороге

эх, оголтелая, а ну, налей!

 

 

 



[1] БУ – было в употреблении

[2] Название слямзено у Высоцкого.

[3] У парабеллума затвор отходит не назад, а вверх, переламываясь в двух местах и приобретая форму, слегка напоминающую зигзаг.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.