Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 56 (февраль 2009)» Для умных» Вечная женственность и патологическая маскулинность Вл.Соловьева

Вечная женственность и патологическая маскулинность Вл.Соловьева

Корнев Вячеслав 

ВЕЧНАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ И ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ МАСКУЛИННОСТЬ В.С.СОЛОВЬЕВА
(пристрастная заметка)

 

Я любил только женщин по имени Софья.
Такова уж, простите, моя философья
Ихтиандр Обмокни

 

Еще на первом курсе истфака я увлекся Владимиром Соловьевым. В руки мне попал двухтомник его сочинений (1988 года выпуска! – одно из первых явлений совершенно иного рода философии в форме настоящего академического издания – в серии «философское наследие»). С ним я не расставался долгое время, терпеливо ковыряясь в написанных простым языком, но все равно плохо понимаемых текстах. С толстым зеленым (1-м) томом соловьевских сочинений я прокатился даже в археологическую экспедицию близ дикого селения Еланда в Горном Алтае, где, то ли рисуясь перед сокурсниками, то ли из искреннего интереса, парился на самом солнцепеке с «Оправданием добра». Сейчас сам не могу понять, зачем мне это было нужно, но прошло некоторое время, и я стал считать В.С.Соловьева своим главным философским увлечением.

Вспоминая себя лет пять-семь спустя молодым преподавателем, с увлечением читающим студентам-филологам курс лекций по русской философии, вновь встречаю тему: «моя любовь к Соловьеву». Первая из целой серии посвященных ему лекций начиналась полным пиетета рассказом о жизни рано проявившего себя гения, философа, поэта, влюбчивого романтика, бессребреника… Далее следовал обзор читанных мною трудов классика, с обязательным акцентом на теории любви (помнится, одну такую лекцию специально подгадал к 8-му марта) и вообще на разных пафосных местах соловьевского учения… В момент таких, с подъемом произносимых речей, мне казалось, что происходит что-то важное в головах и душах человеческих. Вот оно – сеяние разумного, доброго, вечного и т.п.

Еще одна монтажная вырезка в кинопленке памяти – и я читаю совсем другого толка лекции, где обосновывается (в духе усиленного Лаканом Сартра, с примесью собственной мизантропии) невозможность любви, счастья, гармонии… В лекции по Соловьеву вливается теперь немного яду (полностью отрицая уничижительную оценку и целую серию оскорбительных выпадов против В.С. со стороны уважаемого мной в ту пору Д.Е.Галковского, некоторое влияние «Бесконечного тупика» все же сказывалось) или хотя бы примешивается доля здорового скепсиса.

Наконец, пару-тройку лет назад зарубили любимый мой курс русской философии на филфаке (общая тенденция сокращения «пришлых» преподавателей и часов, читаемых представителями других факультетов), и о Соловьеве мне стали напоминать лишь его некоторые к месту пришпиливаемые эпиграммы. Как, например:

Они покрывают
Постель одеялом,
А также бывают
Для нас идеалом

А вот недавно, разбирая старые свои книги, наткнулся на антикварное издание «О Вл.С.Соловьеве в его молодые годы» некоего С.М.Лукьянова (Петроград, 1916), и вразнобой стал выхватывать различные факты, письма, комментарии к соловьевской биографии. И вот здесь-то я первый раз по-настоящему удивился степени наивности собственной, и степени какой-то фантастической инфантильности самого (в молодые хотя бы лета) Владимира Сергеевича. Вот для, примера, глава под названием «Юношеский роман», рисующего «период развития возмужалости» будущего классика русской философии. Сначала несколько озадачивает навязчивая манера Лукьянова все время тыкать читателю в глаза гениальностью (еще ничем не проявленной) делающего лишь первые серьезные жизненные шаги В.С.Соловьева, но при этом являющегося всегда «в обаянии молодости и талантливости» [1, с. 272]. Для пущей убедительности его фигура и судьба все время противопоставляется «жизни заурядных людей» [1, с. 265] или конкретно скромным запросам «дочерей Евы», облагодетельствовать которых Соловьев не мог и уходил прочь непонятый, «одиноким скитальцем» [1, с. 266].

Итак, объясняет биограф, для В.С.Соловьева «приспела пора вселения божественного Эроса в человеческое существо с его телом и духом» [1, с. 265]. В силу этого у В.С. завязался роман с 16-летней (самому В.С.Соловьеву было в начальный момент 19 лет) кузиной Е.В.Романовой. Роман, как это частенько бывало, осуществлялся в форме переписки и редких свиданий. Поскольку письма Романовой или не сохранились, или не публиковались, видна лишь одна сторона этой истории, но меня лично она изумила какой-то патологической слепотой и бесплодной моралистикой, сквозящими в каждой строчке посланий Соловьева.

Вот, например, реакция В.С. на сообщение «милого друга Кати» о своем отказе от брачного предложения (когда Е.В.Романовой уже исполнилось 17 лет) некоего князя Д.Дадиани:

Если он хороший человек, то при богатстве и значении ты через него или вместе с ним могла бы сделать много доброго, чего не можешь сделать одна. Во всяком случае, причины отказа, которые ты пишешь, совсем плохи. «Я его не настолько люблю» etc. Мне очень жаль, если ты веришь скверной басне, выдуманной скверными писаками скверных романов в наш скверный век – басне о какой-то особенной сверхъестественной любви, долженствующей соединять сердца для обоюдного блаженства, без чего будто бы непозволительно и вступать в законный брак, тогда как, напротив, настоящий брак должен быть не средством к наслаждению, а подвигом и самопожертвованием [1, с. 289-290].

Этот неожиданный для романтика и влюбленного отзыв о самой сущности любви, сопровождающейся приличной порцией дидактизма, заканчивается категорическим требованием принять предложение князя Дадиани. Впрочем, тут же В.С. дописывает: «Если ты не выйдешь замуж за Дадиани, что будет очень жаль, я, конечно, приеду летом в Федоровку, - если позволено будет» [1, с. 290]. В том же именно письме Соловьев самому себе сетует, что любит Катю «даже больше, чем нужно» и извиняется за то, что мог ненароком оскорбить своего адресата.

Лукьянов же на полях письма вставляет свою ремарку (предупреждая, видимо, непонимание читателя) в том духе, что Соловьев всегда смотрел на любовь как на нравственный подвиг и этому представлению не изменил до конца жизни. Что ж, это, конечно, многое объясняет, но едва ли извиняет тон холодной поучительности и черствости избранный Соловьевым для самых щекотливых вопросов.

Например, в июне 1873 г. В ответ на отчаянную просьбу Е.В.Романовой вывести ее из тяжелого душевного состояния, В.С. пишет:

Мой милый друг, что б сказать что-нибудь дельное, чтобы принести тебе хоть какую-нибудь пользу, я должен знать определенно, в чем ты нуждаешься, в каком именно состоянии ты находишься, какие именно вопросы тебя тревожат. А пока могу тебе дать один только совет: когда твоей мысли представляется какой-нибудь вопрос, какое-нибудь сомнение, не бросай его, покуда не определится оно совершенно ясно и точно, так чтобы ты и другим могла его сообщить в форме определенной. Теперь тороплюсь, кончу письмо в другой раз [1, с. 295-296].

Нечего сказать, хорошая помощь страдающей девушке – иди-ка, милая отрефлексируй как следует свое состояние, и лишь тогда в форме строгой и научной предъявляй его другим. Ранее прошу меня не беспокоить. Как сказал бы герой Брюса Уиллиса в «Sin City», «утешить девушку у меня получается не лучше, чем у паралитика провести операцию на мозге гаечным ключом».

В продолжение темы в очередном послании (в ответ на недовольное, надо полагать, письмо Кати) В.С., после нескольких страниц рассуждения на тему как вывести русский народ из одолевающей его ужасной темноты, добавляет только маленький абзац:

Очень рад, дорогая Катя, что тебя удивил раздражительный тон моего письма: значит, ты не догадываешься о причине этого раздражения, и следовательно, эта причина не основательна. Во всяком случае, это пустяки, о которых больше не стоит говорить [1, с. 296].

Любопытно было бы посмотреть на эту ситуацию глазами Е.В.Романовой, с таким нетерпением поглощающей раздутые философские пассажи Соловьева в поисках нескольких самых важных и долгожданных строк, носящих при этом характер очередного поучения и отписки.

В дальнейшее развитие любовного сюжета укладывается следующий ответ В.С. (6-го июля 1973 г.), где значится следующее:

Отвечаю тебе прямо: я люблю тебя, насколько способен любить; но я принадлежу не себе, а тому делу, которому буду служить и которое не имеет ничего общего с личными чувствами, с интересами и целями личной жизни. Я не могу отдать тебе себя всего, а предложить меньшее считаю недостойным. – Вот все, что я могу тебе сказать. Желаю знать твое мнение [1, с. 296].

Использовав так категорично толерантную форму полного отказа, Соловьев не прекращает, однако переписки и уже через несколько дней добавляет дровишек в огонь остывающей страсти: «Я люблю тебя, как только могу любить человеческое существо, а может быть, и сильнее, сильнее, чем должен» [1, с. 297]. Собственно ключевым в этом отрывке является вновь эта фигура служения некоему высшему долгу, требующему отказаться от личных радостей любви. Замечательна именно эта святая уверенность юного Соловьева в своем высшем призвании, так что роль любящей женщины должна при подобном раскладе состоять лишь в «тех тяжелых трудах и жизненной борьбе, с которыми необходимо связано решение всякой серьезной задачи» [1, с. 297].

Наконец, последний гвоздь в гроб женских амбиций Соловьев вгоняет следующим манером:

Пока я предлагаю следующее: мы подождем три года, в течение которых ты будешь заниматься своим внутренним воспитанием, а я буду работать над заложением первоначального основания для будущего осуществления моей главной задачи [1, с. 298].

Этот отрывок мне нравится особенно: поработай-ка, любимая над своим нравственным развитием! Три года должно хватить. А я пока возьмусь за дело «заложения первоначального основания» моей великой задачи, которая определяется в дальнейшем действительно как «мечта о спасении человечества» [1, с. 301] – ни больше, ни меньше! Ясно тогда, что проблема понимания такого великого плана женщиной рано или поздно встанет на повестку дня, и действительно, в эпистоле от 26 августа того же года, В.С. теоретизирует по поводу самой «способности женщины понимать высшую истину» [1, с. 303]

Смешно еще наблюдать попутно потуги биографа освободить своего героя от непонимания и критики со стороны «заурядных людей». По поводу этого, предыдущих и последующих романов юного философа Лукьянов замечает, что невозможно было, дескать, отыскать Соловьеву достойный его предмет. Впрочем, это можно считать выражением самого общего тона в жанре биографических панегириков великим русским интеллигентам Хотя, на мой вкус, о таких «незаурядных деятелях» лучше всего сказал В.В.Розанов: «Всем великим людям я бы откусил голову». «От великих людей, – пишет Василий Васильевич, – становится потно, нудно, шумливо, тесно, во всех отношениях несносно» [2, с. 80].

И все же нельзя считать пафос сочинения Лукьянова а, главное, писем В.С.Соловьева проявлением одной лишь восторженной наивности, при очевидной глухоте к чувствам и мыслям другого (пусть даже этим другим будет, не разумеющая «высших истин» женщина). Проглядывает в этом какая-то психологическая патология, которую можно объяснить в духе психоанализа Жака Лакана. По Лакану, психозом не следует считать представление нищего, искренне полагающего себя королем. Психоз – это не терпящая ни малейших сомнений уверенность короля в том, что он король – и точка. Иначе говоря, даже если самому В.С.Соловьеву в 20 лет открылось (с какой-то научной гарантией!), что он мессия, призванный спасти человечество или хотя бы великий русский философ, оставаться таким и на кафедре, и в интимном общении с любимой девушкой – это очевидная психическая ненормальность.

Сейчас я могу лишь иронично оценивать канонические характеристики личности Соловьева, сливающиеся в один восторженный хор биографов и (у Л.М.Лопатина, В.Л.Величко, С.М.Лукьянова, Е.Н.Трубецкого и др.). Вот показательный образец такой апологии от Л.М.Лопатина:

Глубокая религиозность с раннего детства и через всю жизнь, за исключением краткого перерыва в годы юности, и – полное свободомыслие. Напряженная сосредоточенность мощного ума на самых трудных и возвышенных проблемах жизни и знания, и – чрезвычайная общительность, делавшая его незаменимым собеседником, отзывчивым товарищем, задушевным и мудрым другом. (…) И на всем этом лежала такая прочная и неистребимая печать внутреннего благородства, высшего аристократизма души, что он органически был неспособен подчинять свою волю каким-нибудь пошлым и низким побуждениям. Высокий строй духа был прирожден ему, и оттого в нем не поколебали его никакие житейские испытания и никакие перемены судьбы [3, с. 625].

А если относиться к этому портрету серьезно, то перед нами очерк патологически непоколебимого, раз и навсегда зафиксированного на своей идее фикс (спасения человечества), не способного на управление своей волей, мыслями и поступками, аутиста. Между прочим, лучшим доказательством этого является концепт софиологии В.С.Соловьева, понимаемый обычно в качестве «основного и центрального образа или идеи всего его философствования» [4, с. 210].

Проведем здесь уместную параллель между соловьевской теорией Вечной женственности и куртуазной поэзией трубадуров, труверов и миннезингеров, где намного раньше муссируется образ Прекрасной Дамы. Жак Лакан анализирует эту тему в 11-й книге семинаров, приходя к выводу, что абстрактный и обезличенный облик Дамы (столь же расплывчато выглядит София в поэзии и философии В.С.Соловьева) скрывает за собой локус некоего «культурного недомогания». Первое наблюдение Лакана состоит в том, что куртуазная любовь «возникает в эпоху, когда, судя по историческим данным, ни о каких признаках уважения к женщине, а тем более освобождения ее не может быть речи» [5, с. 191]. Функционально и формально описываемая поэтами Прекрасная Дама есть прямое выражение чисто функционального (и как у Соловьева, слепого) отношения к женщине:

Идеализированный женский объект возникает в европейской культуре в то время, когда «роль ее сводится, собственно говоря, к тому, на что указывают нам элементарные структуры родства - она не более чем коррелятив функций общественного обмена, живое воплощение определенного количества материальных благ и знаков могущества. Она отождествляется, по сути дела, с определенной социальной функцией, не оставляющей места личности и личной свободе [5, с. 192].

Важнее всего обратить внимание именно на показательную обезличенность образа Прекрасной Дамы (у Соловьева в «трех разговорах» это вообще какой-то деперсонифицированный и лишь слегка антропоморфный инопланетянин с «цветком нездешних стран»). Лакан подчеркивает и более показательную деталь:

С другой стороны, этот объект - его именуют обыкновенно Domnei, но часто и в мужском роде, Mi Dont, что означает мой господин - эта Дама, одним словом, предстает в чертах вполне обезличенных, и многие исследователи отмечали, что все стихи кажутся адресованными одной и той же персоне» [5, с. 195].

Такая Абстрактная Дама является по Лакану сублимацией конкретных травматических мужских переживаний, задаваемых не столько отсутствием доступа к притягательному объекту, сколько невозможностью признания достойного статуса женщины в маскулинной культуре. Это всегда «объект недоступный», и творческая задача куртуазной поэзии

состоит в том, чтобы создать, согласно присущему искусству способу сублимации, объект, сводящий с ума, чтобы создать нечеловеческого партнера. Описывая Даму, поэт никогда не говорит о реальных, конкретных ее добродетелях - мудрости, благоразумии, даже просто осмотрительности. Если ее и называют мудрой, то не оттого, что она причастна к некоей нематериальной мудрости, которую она скорее олицетворяет собой, чем обнаруживает в каких-то конкретных действиях. Испытания, которым подвергает она своего служителя исполнены, напротив, крайнего произвола. По сути дела, Дама именно такова, какой позже, в то время, когда живы остались лишь инфантильные отзвуки этой идеологии, ее назвали - она жестока и подобна Гирканской тигрице [5, с. 196-197].

Отсюда в образе прекрасной и мудрой (у Соловьева София и есть Мудрость Божия) Дамы можно найти, скорее, анаморфозу мужского нарциссизма и сублимацию нерастраченной любви, фантазии, уважения (по всей видимости «мудрая женщина» Диотима в знаменитом диалоге Платона «Пир» выполняет ту же самую функцию).

Конкретно у В.С.Соловьева образ Вечной женственности сублимирует невостребованный остаток половой любви самого философа и выступает в качестве компенсации его жизненных неудач на этом поприще (хорошо описанных в биографической литературе). Можно пойти еще дальше, и остроумно предположить, что само имя Софии явилось лишь следствием своеобразной «сексуальной индукции» - т.е. результатом серийных неудач в общении В.С.Соловьева с тремя конкретными женщинами по имени София (Софья Мартыновой, Софья Хитрово и Анна Шмидт, подписывавшаяся в переписке с Соловьевым тем же именем). Отсюда и можно заключить, что вся соловьевская софилогия – это вынужденная попытка (и вряд ли удачная) рационализировать личный эмоциональный опыт, сублимировать его в область абстрактных философских построений. Но такое абстрагирование вызвано, чаще всего, стремлением максимально удалится от ядра исходной психологической травмы (так в известной мужской максиме разочарованности «все женщины – стервы» выражается лишь попытка дать всеобщий абстрактный закон для компенсации двух-трех конкретных неудач в гендерной коммуникации).

 

1. Лукьянов С.М. О Вл.С.Соловьеве в его молодые годы: Материалы к биографии. Петроград, 1916. Кн. 1.

2. Розанов В. В. Собр. соч. в 6 т. М., 1994. Т.2.

3. Лопатин Л.М. Памяти Вл.С.Соловьева // Вопросы философии и психологии. 1910. № 5. С. 625-627.

4. Лосев А.Ф. Владимир Соловьев и его время. М., 1990.

5. Лакан Ж. Семинары: Книга VII. Этика психоанализа (1959-60). М., 2006.

Коментарии

tamara | 23.02.09 16:35
Очень интересно и любопытно взглянуть на творчество Соловьева с другой стороны! Только какой-то это научный фрейдизм что ли... а то, что "все женщины - стервы" - это от разочарованности на личном фронте, так сами же мужчины стерв и предпочитают! Странно получается...
vvkornev | 23.02.09 19:35
Это лаканизм - не знаю, насколько научный.Стало быть, мужичны стерв предпочитают? Ну-ну.
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  6
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.