Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Ее письма (повесть)

Гешелина Елена 

ЕЕ ПИСЬМА

(повесть)

 

                                                                                                                        В.Т.

 

1

 

Одиночество приходит, когда ты понимаешь, что все твои попытки установить контакт, заканчиваются крахом, когда видишь бессмысленность общения с себе подобными и начинаешь инстинктивно тянуться к чужим людям – совершенно чужим, в обычном состоянии ты руки бы им не подала. Слово «друг» в этой ситуации обесценивается совершенно – какой, к черту, друг, все они одинаковые, мать их. Хочется сделать что-то совершенно безумное – дать последнюю купюру нищей бабушке в подземном переходе, выйти на центральный проспект в платье в стиле Ренессанса или вовсе без одежды – так леди Годива ехала нагая по городу. Но она спасала целый город, а ты – только свою душу. Если конечно, она еще у тебя осталась. А еще можно взять гитару и просто идти, идти, и петь смешные детские песенки. А еще можно купить огромную разноцветную гирлянду воздушных шаров и выпустить их в небо. Они будут лететь, а ты будешь выглядывать их в небе и хихикать, как дурочка, и показывать пальцем. Или плакать от досады, что ты этого не сделала, что ты в очередной раз струсила...

 

2

 

А дело было так: мы со старинным другом Терновским в кои-то веки выбрались в театр. Давали Уильямса, «Трамвай «Желание», в роли Бланш Дюбуа – местная примадонна Елена Гуляева.

Мне, конечно, до лампочки и Уильямс, и мамзель (кажется) Гуляева, тем более, что в роли Бланш я вижу только непревзойденную Вивьен Ли. Но Терновский меня уболтал. Отказывать другу было неприлично.

- Признайся, Кирилл, ты в юности пытался за ней приударить?

- О нет! Я не осмелился бы даже дотронуться до нее.

- Кому ты рассказываешь...

Впрочем, в хвастовстве Кирилла обвинить сложно. Во вранье – возможно, но не в бахвальстве. Видно, он действительно ухаживал за Еленой, но к телу его так и не допустили.

- Она в юности была – ну мышка мышкой. Рыжая, тощая как жердь, носик, как у цапли. Говорили, что до двадцати пяти она в девках просидела... ну ты понимаешь, о чем я.

- Так тебе такие и нравятся как раз...

Кирилл неодобрительно хмыкает. Врет он и не краснеет. Если бы он не был тайно влюблен, он не ходил бы с таким маниакальным упорством на посредственные спектакли с посредственной актрисой в главной роли.

В общем, театр  уж полон, ложи блещут, мы сидим с Терновским в первом ряду, он болтает без умолку. «Тебе надо было стать диджеем на радио, Кир», - говорю я, - ты здорово языком чешешь».

В такой обстановке прошли два с лишним часа. Мне было смертельно скучно – откровенно говоря, если бы не Кирилл, я бы сбежал еще до антракта. В областном драмтеатре ужасно абсолютно все – от актеров-дилетантов до главрежа, страдающего манией величия.

Зажегся свет, люди толпой повалили к выходу. И тут я увидел ее.

Точнее – их. Моя законная жена в черном вечернем платье – память о прошлогоднем отпуске в Милане. И высокий бородач во фраке, нежно держащий ее за локоть.

Я ткнул в бок Терновского.

- Кир! Взгляни-ка во-он туда! Это что еще такое?

Терновский прищурился:

- Это? Это Маргарита.

- Я вижу, что не английская королева. А  с ней кто?

Терновский тяжело вздохнул:

- Ох, Андрей... Я давно хотел тебе сказать. Просто видел, что у тебя проблемы, что в конторе много работы, что ты выматываешься...  Да и жалко мне тебя было. Вы с Ритой так давно вместе, кто же мог знать, что... Я вот честно скажу, что жалею, что так все произошло. И дочка у вас... Вы такая пара отличная, а теперь... Прости, Андрей. Я не хотел... – и все в том же духе, как будто Рита наставила мне рога не с бородачом во фраке, а с ним. В конце концов мне это надоело. И чего он слюни распускает?

- Погоди, Кир. И давно они так?

- Да, три года уже. Как Иринка в Питер уехала, так у них и началось. Он бизнесмен. Занимается меценатством. Калмыков его фамилия, может, слышал.. Концерты наших учеников он спонсировал, и инструменты покупал, и поездки на конкурсы оплачивал. Мы без него пропали бы...

Благодетель, значит. Меценат. Ну да, когда наша дочь Ирина уехала в Питер учиться в университете, Рита впала в депрессию. Психиатр сказал, что это «синдром опустевшего гнезда» - когда дети покидают родительский дом. Вот и решила развеяться.

Ее можно понять. А меня?

 

3

 

Она пришла домой раньше, чем я. Когда я открыл своим ключом дверь квартиры, она была дома. Умытая, с волосами, заколотыми на затылке, в темно-синем домашнем костюме.

Увидев меня, слабо улыбнулась.

- Привет. Как день прошел?

- Отлично. Мы в театр ходили, на Уильямса.

- С кем? –  Я заметил, что она слегка побледнела.

- С Кириллом. Тебя там видели.

Когда я произнес последнюю фразу, Маргарита стала еще бледнее.

- Ты была очень красива. Ты первый раз надевала это платье? Оно очень тебе идет.

- Андрей... – Рита со стоном опустилась на кушетку.

- Тебе надо чаще носить черное. Он тебя делает даже моложе.

Некоторое время она молчала. А я разглядывал ее. Она была напугана. Страх – самое губительное для красоты женщины чувство. Женщина может быть прекрасна в гневе или печали. Но не в страхе. Сегодня я впервые вспомнил, что Маргарите уже за сорок и у нее двадцатилетняя дочь.

Черт бы побрал этого молодящегося ловеласа Терновского с его влюбленностью в рыжую приму Гуляеву!

- Значит, ты теперь все знаешь, - Голос ее казался пропущенным через вокодер. Как у роботов в кино.

- Мне было так плохо тогда. Ирочка уехала, я чувствовала себя старой, а ты так много работал, а тут Алекс...

- Я все понимаю, Рита. – Это было последнее, что я сказал в тот вечер.

 

4

 

Уснуть я не мог. Ворочался с боку на бок, переосмысливая то, что сегодня узнал.

Прошел на кухню, налил себе воды. Вода выдохлась, газ из нее вышел.

Маргарита в гостиной играла «Лунный свет» Дебюсси. Прохладная, журчащая мелодия. Она играла ее, когда ей было плохо. Каково ей сейчас, когда ее разоблачили?

Я прошел в комнату. Она обернулась, закрыла крышку пианино. Затравленные глаза сорокатрехлетней  женщины.

- Я думала, ты спишь.

- Уснешь тут... Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Рита поморщилась.

- Ну, что ты хочешь узнать? Алекс мне сегодня предложение сделал.

Мне захотелось расхохотаться, но я побоялся обидеть Риту.

- И ты согласилась?

- Ну, я обещала подумать. Он сказал, что если я соглашусь, то он сделает мне очень дорогой подарок – какой, не сказал, говорит, это будет для меня сюрпризом, а еще сказал, что будет спонсировать все наши концерты и поездки на конкурсы...

Она еще говорила про какого-то вундеркинда Митю, которому «просто необходимо» ехать на конкурс имени Чайковского. А я думал, что меценат Александр Калмыков, известный в светских кругах, как Алекс, просто предложил большую цену за талантливую пианистку Маргариту Кореневу. Большую, чем я мог предложить.

А Маргарита-то явно влюблена. Щебечет как птичка.

Что ж, пора отпускать Риту. И дочка выросла.

- Ну, что же, школе нужна поддержка, Рита. Да и тебе тоже.

Я увидел едва заметную улыбку на ее лице. Надо же, я первый раз в жизни сделал ее счастливой.

 

5

 

Когда мы познакомились, я штудировал международное право в университете, а она училась в консерватории. Нас познакомила ее сестра Наташа – староста нашей группы.

У нее были темно-рыжие волосы, которые она постоянно закалывала на затылке. Она ходила в черном драповом пальто, доставшемся ей от старшей сестры. Ноты носила в самодельной картонной папке.

Она привила мне вкус к классической музыке. Это случилось, когда я впервые попал на какой-то отчетный концерт, где она играла. Она сидела за инструментом в черном строгом платье со своей вечной прической. Играла Венгерскую рапсодию Листа, и я слушал торжественную печальную музыку.  

Отыграла в полном молчании.

После концерта она плакала в пустой аудитории. Я подобрал забытую папку с нотами. Зашел в аудиторию, положил папку на стол.

Так все и началось.

Мы поженились через полгода. На свадьбе было несколько ее подруг по консерватории и мой старинный друг Кирилл, который учился на два курса старше ее. Через  полтора года родилась Иринка. Я работал в коллегии адвокатов, потом открыл собственную контору. И все было хорошо...

 

6

 

После работы я забежал в консерваторию, проведать Кирилла. Захватил бутылку дорогого коньяка, зная о пристрастии Терновского к этому напитку.

Кирилл страшно обрадовался. Нахваливал коньяк, грел крошечную рюмку в ладонях, наслаждаясь едва уловимым ароматом миндаля, исходившим от коньяка.

- Знаешь, а ты был прав, - сказал я ему.

Он не понял, о чем речь. Я пересказал ему разговор с Маргаритой, сказал, что, по всей видимости, мы будем разводиться. Кирилл страшно удивился, когда я сказал, что не имею ничего против.

- В конце концов, я во всем виноват, понимаешь? Мне следовало быть внимательнее по отношению к ней, проявить участие, что ли...

- М-м... – Терновский замялся. – Калмыков ведь тоже не прост. По слухам, у него таких, как Рита... Правда, он все с молоденькими появлялся. Может, правда, что-то есть.

Я сделал глоток коньяка и стал всматриваться в янтарную жидкость.

- Как там твоя примадонна?

- Какая? Ах, эта... Уехала на какой-то театральный фестиваль в Ростов. Да полно, Андрей, я с ней уже семь лет не разговариваю. – Неожиданно Терновский замолкает. – Послушай, а ты ведь не изменял Рите?

- Нет, никогда. Мне это было просто не нужно.  Она – музыкант, она ценит творчество во всем. А мне – лишь бы они с Иринкой были счастливы. Я...

В дверь кафедры настойчиво стучат. Терновский в спешке убирает коньяк.

 

 

7

 

- Кирилл Георгиевич, хорошо, что я Вас застал! – высокий нескладный парень просовывается в дверь кафедры. – Я Вам кое-что принес.

- Что ты опять написал, Половинкин? – морщится Терновский. – Оперу или симфонию?

- Да полно Вам, Кирилл Георгиевич! – Половинкин махнул рукой и стал похожим на дорожный указатель. – Квартет. Флейта, голос, гитара и фортепиано. На фортепиано будет играть Лаврова, мы уже договорились.

- Виктор, ты про Стравинского когда-нибудь слышал? – Терновский отложил партитуру и внимательно посмотрел на юного композитора. – Ты хочешь пойти по его стопам, судя по данному произведению?

- Вообще-то это была идея Ани, - ответил Половинкин. – Она пролила кофе на партитуру одной из трех пьес для струнного квартета.

- Ну, на большее она не способна. Лучше бы и дальше играла на фортепиано. Хотя... знаешь, это называется алеаторика – то, что она сделала со Стравинским. Да ты садись, в ногах правды нет. Коньяку хочешь?

 

8

 

- Знакомься, Андрей, это Виктор Половинкин, наш студент. Будущий Кейдж, если оценивать то, что он делает.

Я сразу понял, о чем говорит Кирилл. Пролить кофе на партитуру и сделать из Стравинского новое творение – вполне в духе молодых. Что ж, молодежь должна безумствовать – в этом ее сила. И слабость, к сожалению.

- А где Анна, Виктор? – спросил Терновский. – Пригласи ее.

- Анна домой ушла. Говорит, нужно разучивать пьесу. Завтра отчетный концерт.

- И вы будете там играть свое произведение?

- Да что Вы! Его отработать нужно. А Аня... ну вы знаете, что такое Аня.

 

9

 

- Ох, уж эта мне парочка, - вздыхает Кирилл, когда Виктор уходит. Мы почти допили коньяк. Виктор к нему так и не притронулся. – Они мнят себя гениями, эти двое. Но если в Викторе действительно что-то есть, то Анна... Нет, она, конечно, старается, очень. Но, блин, великой артисткой она никогда не будет. Класс не тот.

- Ой, да ладно, Кир. – Я отмахиваюсь. – Как будто вы тут Ван Клибернов выращиваете. Из всех студентов единицы станут большими артистами.

- Да ты, не понимаешь, Андрей. Если ты решил получить профессию музыканта, ты должен этим жить. Понимаешь? Жить! А эта девочка не знает, чего хочет. То стихи пишет, то рисует, то ездит куда-то, теперь зачем-то в консерваторию пошла. Твоя Маргарита на прослушивании ей тройку поставила, остальные пожалели. Вот и думай.

 

 

10

 

Когда возвращаешься из чужого города, всегда остается какое-то странное послевкусие – то ли от осознания того, что никогда сюда не вернешься, то ли от разочарования, что город не похож на фотографию из глянцевого журнала, что в нем есть грубость и грязь – что у города не всегда есть душа, но всегда – тело.

Я уехала ночью. Сбежала. Стояла на трассе в легкой нейлоновой куртке, без шапки и перчаток – а было всего плюс три – смотрела, как голые пальцы синеют на ветру,  и плакала.

Уже сидя в кабине внедорожника, держащего курс на Н-ск,  мне стало до смерти жалко себя. Позвонила маме. Та плакала, говорила, что устала от моих постоянных отлучек, что «если ты хочешь уехать, давай организуем тебе перевод в Москву, там мне будет спокойно за тебя» и прочие глупости.

Мы как-то ездили в Москву с подружкой. Она поехала туда на каникулы, ну и меня захватила за компанию.  Жили у ее тети, ходили по московским улицам, заглядывали в магазины, пили дрянной кофе в уличной кофейне. Я мечтала увидеть Арбат. Но Арбат напоминал обычный рынок – суета, лотки и куча людей. Большая часть из них – иностранцы. Сплошное разочарование.

В Москву я не хочу, там наверняка Он. Он работал на телевидении – не ведущим, нет, обычным репортером. Объехал весь земной шар. Вроде бы даже книгу написал о своих поездках – на деле, о своих любовных похождениях. Познакомились мы в книжном магазине, куда зашли случайно.. На следующий день он пригласил меня к себе. Одну меня! Подруга жутко обиделась, а мы пили вино, слушали Наймана и...

На следующее утро мы уехали. Он сам купил нам  билет на поезд – мол, скатертью дорога.

Когда я вспомнила о Нем, мне стало страшно жалко себя. Я разревелась прямо в трубку, сказала, что завтра обязательно вернусь, и пусть мама не переживает – я никуда, никуда больше не уеду, я стану великой пианисткой, буду выступать по всему свету. Мне было так плохо, что я готова была обещать любые глупости.

Но ни мама, никто не понимает, что мне просто необходимо иногда уезжать. Я не могу, не могу видеть одно и то же под ногами. Меня тошнит от постоянной серости будней, от того, что вокруг одно и то же, одни и те же люди. За год я потеряла почти всех друзей. Они просто мне надоели.

Этим летом Он приезжал в наш город. Презентовал свой  фильм – довольно глупый, надо признать. Помню, как я вошла в выставочный центр, где было его выступление. Он чуть в обморок не упал, увидев меня.

Я показывала ему наш город. Помню, мы сидели в кофейне и пили мерзкий кофе. Он пил его только из вежливости, я знаю.

- Забери меня отсюда! – попросила я его. – Я не могу здесь больше находиться!

- Зачем тебе уезжать? – спросил он.

- Меня тошнит от всего. Я здесь все ненавижу. – Я расплакалась. Тогда я плакала постоянно.

Он отставил в сторону опустевшую чашку с эспрессо.

- В Москве тебе будет еще хуже, - сказал он.

Я вскочила с места и убежала из кафе. Ему пришлось оплачивать два счета.

Я возненавидела его. Он меня предал. А теперь я понимаю, что он был прав.

В Н-ске меня едва не сбил автобус. Водитель высунулся и обложил меня такими матами, что я разревелась прямо посреди дороги. Сижу на тротуаре и плачу.

У меня с собой было немножко денег – остатки стипендии. Я дошла до касс автовокзала – сколько я шла? час? два? Сунула в кассу все, что у меня было.

- Автобус только через час, - раздраженно сказала кассирша.

- Я подожду.

Все это время я провела на вокзале. Отлично погуляла по Н-ску, ничего не скажешь.

Что будет, когда все населенные пункты мира мне опротивеют? Что  тогда мне делать – уйти от мира? Поселиться в темной комнате с плотно зашторенными окнами, дать обет молчания, завязать себе глаза и жить с черной повязкой на глазах? Как нелепо, как глупо...

Когда я, наконец, вернулась домой, я была почти счастлива. Я рассказывала маме про Н-ск, а она только огорченно качала головой: «Неужели нельзя было предупредить меня? Я бы позвонила тете Маше, она бы тебя встретила... И автостоп... Это небезопасно, тебя убить могут...»

Может быть, я этого и хочу?

 

11

 

День выдался нелегким. Я вернулся домой усталым, мне ничего не хотелось – разве что лечь и уснуть часов на двадцать.

Однако спать мне не пришлось. Рита изъявила желание поговорить. Я знал, о чем будет наш разговор, и от этого мне становилось еще более тошно. Зачем говорить? Поедем в загс, оформим развод. Я оставляю тебе квартиру. Что? Ты переезжаешь к нему? Еще лучше.

Заспанная работница загса приняла у нас заявление. Рита выглядела совершенно измученной, и я пригласил ее выпить кофе в ближайшее кафе.

- Иринка расстроится, - помолчав, сказала она.

Больше я ничего от нее не услышал.

 

12

 

Если бы меня спросили, сожалею ли я о случившемся, я бы наверняка ответил отрицательно. Чего жалеть?

В конце концов, я, возможно, сам виноват. Когда родилась Ира, я понял, что никакой Рита – не музыкант. Нет, она талантливая пианистка, но это – не ее предназначение. Она обычная женщина, жена и мать. А Калмыков хочет из нее сделать светскую красавицу. Дудки. Не выйдет.

Рита сама занималась с дочерью. Надеялась, что Иринка пойдет по ее стопам. Когда поняла, что дочь этого не хочет,  испытала страшнейшнее разочарование.

Иринке повезло не только потому, что она решила ехать учиться в Питер, но и потому, что Рита по характеру не была самодуркой. Иначе она сломала бы дочери жизнь.

Мне с женой повезло. В Маргарите не было отвратительной женской стервозности, не было невротизма творческих личностей. Она была гармонична.

Повезло ли?

Вчера она рассказывала мне о своем любовнике так, как будто мы уже были разведены. Где загадка? Я всегда думал, что если буду разводиться, то это будет «Война и мир». Или «Анна Каренина». А прекрасная Маргарита Коренева рассказывает о том, какие подарки делает ей Калмыков. Где высокая трагедия? Она разочаровала меня.

Когда мы еще встречались, она говорила, что родители назвали ее в честь Маргариты Готье.  К счастью, судьбу Дамы с камелиями она не повторила. Общее у них только имя.

Смесь облегчения и раздражения – вот что я испытал. Мир принадлежит таким, как Маргарита – печальным красавицам, исполненным лучезарной глупости.

Мои размышления прервал звонок. Нехотя прошел в гостиную, взял телефонную трубку. Взгляд упал на бежевый шейный платок, лежащий на кресле. Рита забыла. Или это Ирин?

- Ну как поживаешь? – Голос Терновского был бодр, как всегда.

- Спасибо, хорошо. Мы с Ритой на развод подали.

- Все-таки решились?

Я ничего не стал ему объяснять.

- Да я вот чего звоню. Наши студенты завтра перформанс устраивают. Идею предложил, конечно, Половинкин – помнишь его, длинный такой, тощий? Будут играть его квартет. Флейта, гитара, голос, фортепиано. Приходи, хоть посмеемся!

 

13

 

На сцене были развешены нелепые детские рисунки – нечто похожее рисовала Иринка, когда ходила в детский сад.  Разноцветные оригами  висели вдоль сцены, и напоминали колючую проволоку.

Жутковатое зрелище.

За фортепиано сидела хрупкая девушка-блондинка, завернутая в простыню, и играла гаммы: ми-бемоль, ми-бемоль, ми-бемоль...

Мне казалось, я чувствую, как дрожит ее рука. Путает черные клавиши с белыми, играет как бы с закрытыми глазами.

И снова ошибается.

Не случайно ли то, что я застал Маргариту с  любовником?

Я снова съехал с темы. Наверное, и впрямь мое самолюбие было смертельно ранено.

- Все! Хватит! Довольно!

Резкий голос. На сцене появляется Половинкин с гитарой, за ним семенит худенькая девушка с флейтой.

- Давай теперь с нами, Аня, - говорит флейтистка.

- А голос где?

- Ты что? У нас голос на пленке записан!

- Да пленку давайте! – выходит из себя Половинкин.

Очень плохая запись. Ломаный французский, надтреснутый голос. Тихое пение флейты становится все более мощным. Гитара включается в это крещендо. Я пытаюсь услышать фортепиано.

Тихое пиано, даже пианиссимо. Видимо, так было задумано. Но я сразу почувствовал: пианино идет «не в ногу». Неужели пианистка не видит нот? Не понимает, что играть нужно не так?

- Ужас какой, - шепчет сидящий рядом со мной Кирилл. – Лаврова как будто партитуры не видит.

- Лаврова – это пианистка?

- Ну конечно. Лучше бы меня попросили или Маргариту.

Пьеса заканчивается, на сцене уже другие музыканты.

 

14

Он говорит, говорит без остановки. Я не знаю более разговорчивого человека, чем Терновский.  В минуту он способен выдать более сотни слов. Ему надо было стать ди-джеем.

-... это невыносимо, они так обосрались, бездари чертовы.

- У меня болит голова, Кирилл.

Но он, как ни в чем не бывало, продолжает:

- Лаврова вообще непонятно что у нас делает. Ну да, сессии она сдает. Но как только она садится за инструмент... Я вообще не понимаю, что она в консерваторию пошла. «Хочу заниматься музыкой» - и хоть ты тресни! Я как-то сказал ей «Бросай, это не твое» - так она неделю на занятиях не появлялась. А потом пришла – а у нее запястья в бинтах! Что скажешь?

- Она, что, пыталась покончить с собой?

- Похоже на то. Ее мать приходила ко мне. Говорила, что в ее семье все занимались музыкой.

- А ты?

- А я отвечаю: «Мадам, мой прадед строил мосты, мой дед строил мосты, мой отец строил мосты – но я же не строю мосты!»

Все это было в стиле Кирилла – и прямолинейность, и даже обращение «мадам». Так он называл всех женщин, которые ему не нравились.

В дверь заглянули. Я обернулся – это была моя жена. Или теперь уже моя бывшая жена? В любом случае, это была Рита.

- Привет, Кирилл, - она улыбнулась. – Андрей, не ожидала тебя увидеть.

- Кирилл пригласил меня на отчетный концерт своего курса. Послушай, у меня так болит голова. У тебя есть что-нибудь?

Рита порылась в шкафчиках. Достала какие-то таблетки. Налила в высокий стакан воды из чайничка, протянула мне таблетку и стакан.

- У тебя опять высокое давление? Тебе надо показаться врачу.

- Что это ты так беспокоишься?

Я тут же постыдился своего вопроса. В самом деле, она имеет право беспокоиться обо мне. Двадцать один год назад мы въехали в квартиру, в которой я сегодня ночевал. Тогда я еще жил с родителями. Они уступили нам одну комнату, а сами переселились в гостиную. (Спальня – для молодоженов!»).

Потом отец нашел другую женщину – ровесницу Риты. Мама не простила измены. Он ушел. Больше я его не видел. Слышал, во втором браке у него родился ребенок.

Мама его все-таки любила. После ухода отца жизнь в ней словно остановилась. Как будто в часах кончился завод, и они остановились на полтретьего. Завести их было некому. Прошло три года, а ее депрессия только усугублялась. В конце концов она не выдержала.

На кухне она соорудила петлю из бельевой веревки. Мы были на работе, Иринка – в школе. Когда Рита пришла, было уже поздно.

На похоронах были мы с Ритой и коллеги матери. После ухода отца она растеряла всех друзей. Накануне я звонил отцу. Трубку взяла его жена. Она не скрывала своей неприязни ко мне. «Передайте, что моя мать умерла», - сказал я. Я уверен, что она ничего не передаст.

А теперь я спрашиваю, чего Рита так беспокоится о моем здоровье? Ну не глупо ли?

 

15

 

- Ритуля, как тебе мои? – Терновский разводит руками. – Половинкин сам писал музыку!

- Витя молодец. Он, конечно, подражает модернистам, но в целом получилось довольно-таки оригинально. Я уверена, он избавится от эпигонства. И Наташа очень хорошо играет на флейте. Идея с голосом Пиаф мне тоже понравилась.

- Знаешь, чего я хочу? Чтобы у Лавровой прошла блажь стать великой пианисткой! Пусть бы она захотела стать актрисой, стюардессой или капитаном дальнего плавания! Последнее лучше всего для нее.

- За что ты ее так не любишь? – не выдерживаю я.

- Да мне жалко ее! – взрывается Терновский. – Чисто по-человечески жалко. Она же сама не знает, чего хочет. Такое впечатление, что она живет какой-то вынужденной жизнью, и желание стать музыкантом продиктовано извне.

- Ну что мы можем сделать? – Рита разводит руками. – Успеваемость у нее хорошая, выгнать ее просто так мы не можем. Да и мне кажется, она сама уйдет.

Я отворачиваюсь и замечаю, что в щелку кто-то смотрит. Кто-то подслушивает наш разговор.

Я знаю, кто это. Только один человек заинтересован в нашем разговоре. Это та самая Анна Лаврова – неудачливая и бесталанная студентка. И она не боится подслушивать разговоры преподавателей о ней.

Я вижу, как приоткрывается дверь кафедры. Одна из преподавательниц заходит в кабинет, открывает в шкаф, забирает из него какие-то брошюрки и уходит.

Успеваю заметить метнувшуюся в угол фигурку. Слышу обрывки разговора в коридоре: «Что ты здесь делаешь, Аня?» - «Я мимо проходила, решила расписание посмотреть!» - «А-а, понятно. У Вас еще занятия есть?» - «Нет, уже закончились». – «Ну, тогда иди домой».

Любопытство меня снедает.

Меня спасает звонок мобильного телефона. С работы. «Ты куда пропал? Давай быстрее, дело серьезное!»

- Клиент?

- Ну конечно! Причем крупный. Есть шанс заработать.

Я прощаюсь с Кириллом и Ритой. Мне пора. К счастью, идти недалеко.

После работы я возвращаюсь домой пешком. По вечерам холодает, и я жалею, что не надел шапку.

Я живу в обычной пятиэтажке. Когда-то это было самое величественное здание на  всей улице. Прохожие смотрели на него с восхищением – это был практически единственный образец сталинской архитектуры в городе – если не считать нескольких стилизаций, построенных много позже.

Когда-то окна дома выходили в прелестный дворик. Маленькие ребятишки копошились в песочнице, ребята постарше играли в футбол. Через квартал был каток – зимой мы пропадали там, катаясь на коньках. Юные парочки назначали свидания на скамейках, а старики играли там в домино. «Семейное гнездышко» - так любовно называли дом жильцы.

Все изменилось, когда на территории двора появились чужаки. Они затеяли строительство круглосуточного супермаркета и почему-то решили, что уютнее всего ему будет на нашем дворе. «Подумайте, - увещевали они жильцов, - теперь вы сможете ходить за покупками в любое время дня и ночи».

Старожилы переживали потерю двора, как потерю близкого друга. Я был в их числе. Когда деятельные соседки – пенсионерки и молодые мамы – собирали подписи против строительства, я поставил подпись первым.

Однако мы ничего не смогли сделать. Двор залили бетоном. Ни детской площадки. Ни деревьев. Ни скамеек. Только уродливое сооружение из стекла и бетона. Рядом – парковка. По вечерам сюда приезжали подвыпившие владельцы на джипах. Приставали к женщинам. Я волновался за Риту и Иринку.

Потом все привыкли. В дом въезжали новые жильцы, которых супермаркет не смущал. Но мне было по-прежнему неловко.

Как будто я был инородным телом, занозой в здоровом организме.

 

16

 

Не знаю, поймешь ты или нет... Я сама не знала, почему я сделала так. Но я знаю одно – я искала в музыке пристанище, я получала от разучивания простейших фортепианных пьесок удовольствие, сродни удовольствию общения.  Простого такого общения со старым приятелем. У меня ведь не было таких приятелей, с которыми хотелось просто разговаривать.

Когда я была маленькой, я всех считала друзьями. Помню, играли во дворе, а люди проходили и смотрели на нас. Я здоровалась со всеми – с детьми и взрослыми, молодыми и старыми. Кое-кто удивленно здоровался, кто-то отшучивался или откровенно издевался, но большинство просто проходило мимо.

Мама страшно пугалась и рассказывала страшные истории про девочек, которых воровали прямо с улицы, насиловали и убивали. Я отшучивалась, знала, что ничего не случится. Большинство ведь проходило мимо.

Я начала заниматься музыкой с трех лет. Мама меня обучала. Моя сестра училась в музыкальной школе. Потом, когда я подросла, туда отдали и меня.

Я жила музыкой, дышала ею. Могла не спать, не есть. Изводила маму и сестру – пианино было одно на двоих, а я хотела играть на нем вечно.  Музыка манила меня, обладала какой-то магической властью надо мной. Мои одноклассницы ходили на дискотеки, в кино, слушали модную музыку, читали журналы типа «Браво», «Упс» и тому подобное. Ребята, которые ходили в музыкалку со мной, музыку ненавидели. Я ее боготворила. Тогда мне казалось, что это взаимно.

А потом моя преподавательница позвонила моей маме. «Ольга Александровна, Вам лучше забрать Аню из школы. Она очень старается, но у нее нет таланта. Она не слышит музыку». Когда я узнала, что меня хотят исключить, я сбежала из дому. Уехала в Н-ск, познакомилась с какими-то парнями, прожила у них два дня. Потом вернулась. Был жуткий скандал, меня заперли дома. Я практически не вставала из-за инструмента, пока не свалилась в обморок от недоедания и недосыпания. Меня вернули в школу.

Я сейчас понимаю: музыка для меня была способом уйти от реальности, спастись от жуткой боли. От одиночества.  Ярлык «странная», казалось, был приклеен ко мне с рождения. Думаю, ты меня поймешь. Мне нужно, чтобы меня поняли.

Мой путешественник из Москвы сказал мне как-то: «Тебе не нравится чувствовать себя другой? Тогда перестань об этом думать!». Но я не смогу, пока все, кому не лень, напоминают мне об этом. Даже мама как-то раз посмотрела на меня грустно и сказала: «Ну, сколько ты еще будешь себя мучить? И меня тоже».

А что сестра моя? А она окончила музыкалку, но музыкой так и не заболела. Поступила в медицинский, учится там на стоматолога. У нее жизнь сложится, а я...

Сейчас я сижу в пустом коридоре консерватории и плачу. Я давно не плакала, но сейчас надо выпустить напряжение.  После того, что я сегодня о себе узнала...

Не думала, что Кирилл Георгиевич меня так ненавидит. Ну что я ему сделала, что он рассказывает Маргарите Николаевне и ее мужу о том, какая я бездарь? Впрочем, я еще докажу, что я могу. Да! Я кое-что придумала, завтра скажу.

 

 

17

 

Иринка позвонила утром, когда я уже был на работе.

- Привет, пап! Как дела? Чем занимаешься?

Веселый щебет. Сейчас одиннадцать, значит в Питере восемь.  Дочь всегда была ранней пташкой, не то, что мы с Ритой. В кого это она?

- Нормально. Что делаю? Работаю, что еще делать... Ты как?

- Отлично! Нашла работу в рекламном агентстве. Буду делать рекламу для глянцевых журналов. Так что скоро увидишь мои работы. (Ира училась на дизайнера).

- Да я глянцевые журналы не читаю совсем. И мама тоже. Но ты молодец.

- А как она, кстати? Я ей звонила вечером, но она телефон, похоже, отключала.

Вчера Рита ушла на свидание с любовником. А телефон отключала, чтобы ее любовным утехам не мешали.

- Она много работает, - я осторожно взвешивал слова. Пока Ирине лучше не знать, что мы с Ритой разводимся. – Устает очень. Ты, наверное, поздно звонила.

- Может быть. Слушай, пап, я на Рождество еду в Финляндию, а на Новый год – к вам. Очень по вас скучаю! Вы как? Никуда не собираетесь? (В Финляндию! С ума сойти?)

- Да нет, мы дома будем. А с кем это ты едешь в Финляндию?

- С Тимуром, он в Академии театрального искусства учится, будет театроведом.

- А Женя куда подевался?

- Ой, пап, это когда было-то! – Я представил, как она морщит носик, совсем как Рита. – Ну так как? Я подарки привезу тебе и маме!

- Ириш, так еще ноябрь только начался. Времени – вагон. А как же учеба?

- Так это всего на четыре дня. Потом праздники, а после Нового года экзамены!

Коллега заглядывает в кабинет и делает мне жест рукой: мол, иди сюда.  Я с облегчением прощаюсь с дочерью и иду к двери.

 

18

 

Иринка не была похожа ни на меня, ни на Риту. Я – брюнет с карими глазами, рано начавший полнеть. Рита – худощавая, с темно-рыжими волосами, белоснежной кожей и холодными голубыми глазами.

Иринка была не полной и не худой, высокой, с золотистыми вьющимися волосами и глазами голубыми, как у матери, но не ледяными, а теплыми, смеющимися и живыми.

По большому счету, полная противоположность Рите. Да и мне тоже.

Иринка была очень жизнерадостным ребенком. Я никогда не видел ее грустной или подавленной. Впрочем, я уделял ей непростительно мало времени. Много работал. И Рита тоже. Она хотела, чтобы Ирина стала музыкантом – та очень хорошо играла на гитаре и фортепиано. Когда Ирина решила стать дизайнером, Рита ничего не сказала. Хотя я понимал – для нее это было горем. Крушением надежд. Потом она призналась мне в этом.

Когда Ира приехала к нам на летние каникулы, я вдруг понял, что она – точная копия моей матери. Позже открыл альбом и убедился в своей правоте.

И тогда я испугался. Мама умерла страшной смертью – доведенная до отчаяния предательством любимого человека. Но потом я понял: Ирина была гораздо сильнее духом. Мама никогда не сказала бы про отца «Ой, это когда было-то!»

Я невольно вспомнил ту девочку – как ее звали, Анна? Да, так и есть – Анна. Она производила впечатление человека не от мира сего – в годы моей юности таких называли «шизами». Странная, натуральная чудачка – на ней еще платье было такое, старомодное. Казалось, она не уверена во всем, что творит. В движении собственных рук, давящих черные и белые клавиши. В отношении людей к ней. В своем таланте – а точнее, отсутствии таланта.

В своем существовании.

 

19

 

Он опять злится. Распекает свою студентку. Я слушаю длинную и патетическую, как монолог Гамлета – «Быть или не быть – таков вопрос» - речь Терновского о назначении искусства, и мне совершенно непонятно, почему это нужно делать непременно в пятницу вечером, да еще в моем присутствии.

- Послушай меня, Аня! – Одна из моих коллег сказала, что у Кирилла приятный голос. Да, приятный, если вы любите скрип железа по стеклу! – Ты должна понимать, что музыка – это больше, чем набор звуков. Ницше писал, что музыка... ты вообще знаешь, кто такой Ницше?

- Знаю, Кирилл Георгиевич. – Ее голос, как первый лед на осенних лужах, надламывается и хрустит. – А про аполлоническое и дионисийское начало Вы нам сами рассказывали. И про то, что я бездарь – тоже.

- Ты все не так поняла! – Терновский патетически запрокидывает голову, и этот жест достоин рыжей примы Гуляевой. – Я хотел лишь вложить в твою голову тот факт, что музыка требует серьезного отношения к себе.

- По-моему, Анна и так серьезно относится к музыке! – перебиваю я страстный монолог Терновского. – И если ты, Кирилл, хочешь сказать девушке, что она не может играть, что у нее нет таланта, так скажи ей именно это, а не ту чушь, которую ты несешь.

Терновский обижен. Он бубнит: «Иди, Анна, свободна».

Разговор не клеится. Кирилл явно обижен на меня. «Ну что ты, в самом деле? - говорю я. – Анна не оценила твой актерский талант?»

- Пошел в жопу. Предатель. Иди, догоняй ее.

- На сердитых воду возят. – Я открываю дверь. – Позвони мне. Привет мадмуазель Гуляевой. (Ох, как он обозлился на мою последнюю фразу!)

Фигурка в белом пальто прижимает к груди папку с нотной тетрадью. В руках – белая кожаная сумочка.

- Анна! – я окликаю ее. Она оборачивается. Слабо улыбается. – Простите Кирилла Георгиевича. У него был трудный день.

- Спасибо Вам. Я ждала человека, который скажет мне, что я бездарь. Похоже, я дождалась.

 

 

20

 

Я не люблю курящих женщин, но ей очень идет сигарета. Она берет из пачки тоненькую дамскую сигаретку с ментолом, смешно поджимая губы. Прищуриваясь, затягивается. Должно быть, подражает какой-то голливудской диве.

Я заказываю вторую чашку кофе. Мне некуда торопиться. Меня никто не ждет.

- Вы не должны обращать внимание на то, что говорит Кирилл Георгиевич, - говорю я наконец. – Он же страшно эмоциональный, а Вы его довели.

- Ага. Своей бездарностью. – Она криво улыбается. – Я его раздражаю. У меня нет таланта, я знаю. Но он не понимает одного – у меня, кроме музыки, ничего нет. Ни-че-го.

- Ну, это Вы преувеличиваете, Анна. Знаете, у меня жена в вашей консерватории преподает, я на концерты часто хожу. Так вот, я видел намного более бездарных студентов, чем Вы.

- Маргарита Николаевна ко мне добра. Может, потому, что я ее не раздражаю. А может, потому, что она – женщина. Женщины добрее, чем мужчины.

- Только не к мужчинам.

- А вы сами во всем виноваты. – Анна таинственно улыбается, накидывает пальто на плечи и выходит из кафе.

 

21

 

Когда я был молод, таких девушек, как Анна, называли динамистками. Уйти из кафе, оставив мужчину оплачивать ее счет – норма для них. Неужели эта несуразная чудаковатая девушка – классическая динамистка? Я добрался до дома и решил позвонить Кириллу. Интересно, он правильно меня поймет, если я начну расспрашивать об Анне?

К моему удивлению, Рита была дома. Сидела в Иринкиной комнате с книгой Мураками – тоже, явно, Иринкиной.

- А я тут с твоей студенткой кофе пил, - заявляю я с порога. Может, Рита мне что-нибудь расскажет? – Анна ее зовут.

- Ах, Лаврова, Аня! – улыбается Рита. – Удивительное создание. Абсолютно бесталанная, но сама по себе неординарная. Готовая поп-звезда. Кирилла она раздражает, а мне нравится. А как ты ее встретил?

Я рассказал о том, как зашел к Кириллу сегодня.

- Тебе надо у Вити Половинкина спросить – они вместе учатся, - посоветовала Рита. – Он же в нее тайно влюблен. А может, и явно.

- А как поживает твой меценат? – интересуюсь я. Нет, правда, любопытно.

Рита мрачнеет: «Давай не будем».

Странная женщина. Может, она и разводиться не захочет теперь? Хорошо бы. Не то, чтобы я ее любил до сих пор, или она меня. Но – поодиночке мы одиноки. У меня друзья, приятели, коллеги. А у нее даже подруг не осталось. Родители умерли, сестра в Америке уже десять лет.

Я позвонил Кириллу, но номер не отвечал.

 

 

22

 

Я понимал, что Анна не похожа на своих ровесниц. Да, кстати, сколько ей сейчас – восемнадцать, девятнадцать – да, восемнадцать. В этом возрасте детский максимализм постепенно сходит на нет, уступая здоровому прагматизму.

Анна явно застряла в переходном периоде. Впрочем, никаких признаков душевной болезни я у нее не видел. Я не психиатр, но кое в чем разбираюсь – университетский курс судебной психиатрии не выветрился из головы.

Со мною в университете училась девушка, похожая на Анну. У нее было необычное имя – Анжелика, в то время были популярны фильмы про «маркизу ангелов», вот родители девушки и поддались на эту моду. А фамилия у девушки была самая что ни на есть русская – Федотова. Анжелика Федотова. И смех, и грех.

Так вот, Анжелика тоже не понимала, что она здесь делает – юриспруденция в ту пору не была престижной профессией. Она ни с кем не общалась и была как бы тенью – только когда занятия кончались, в вестибюле мелькало ее драповое пальто – как у Риты, тогда все девушки носили драповые пальто.

Однажды я подошел к ней и пригласил пройтись со мной. Мы гуляли по осеннему парку, а под нашими ногами хлюпала октябрьская грязь. Она рассказывала мне, что ее никто не понимает, потому что она очень хочет порадовать родителей. Она будет прекрасным юристом и сделает все для этого.

А потом я узнал, что Анжелика – поздний, нежеланный и нелюбимый ребенок. Родители очень хотели, чтобы был мальчик, а родилась дочь. Свою досаду они вымещали на ней, всячески давая понять, что она нежеланна. «Домби и сын», да и только. А она не понимала, как такое может быть. Не понимала и все.

Не понимал тогда и я.

 

23

 

А теперь понимаю. Родители моей сокурсницы были из тех вечных мечтателей, которые думают, что «если очень захотеть – можно в космос полететь». Если ребенок – так сын, а если не сын, а дочь – так королева. Анжелика рассказала, что страшно стеснялась своего имени – в школе, где она училась, она была единственной Анжеликой среди множества Тань, Оль и Наташ.

Она с головой ушла в учебу. Школа с золотой медалью, университет – наверняка, с красным дипломом. Однако ее не любили и к общественной работе допускали неохотно. А она могла, я уверен.

А еще она страшно стеснялась своей внешности. Достать хорошую одежду и косметику она не могла, а подруг у нее не было.

Я утешил ее, сказал, что она очень хороша. Покривил душой. Тощая как скелет, что ни нацепи – все велико. Волосы и глаза какого-то мышиного цвета. Противный тоненький голос. Однако мне было жалко ее, страшно, смертельно жалко.

После прогулки отвел к себе. Дома никого не было – родители ушли в гости или в кино, не помню.

Сидели, пили чай с «морскими камушками». Сам не заметил, как поцеловал ее. Она ответила.

Голая, она была как пособие по анатомии. Скелет, обтянутый кожей, каждую кость можно было показать на ней.

Естественно, у нее это был первый раз. Потом я долго застирывал простыню с пятнами крови, но отец все равно заметил: «Вы что, ебались тут, что ли?»

На следующий день она прошла мимо меня, как ни в чем не бывало. Больше я не обмолвился с ней ни единым словом.

А недавно увидел ее по телевизору. Какое-то дурацкое ток-шоу, названия не помню. Обсуждали проблему абортов, кажется. Ведущий объявил: «А сейчас – комментарии юриста».

Это была она, Анжелика! В дорогом кремовом костюме, с осветленными волосами в строгом пучке. Я прочитал подпись – оказывается, она кандидат юридических наук, член коллегии адвокатов и прочее, и прочее. А фамилия у нее другая. Я попытался рассмотреть обручальное кольцо, но не было видно.

Так, может, не все потеряно? И Анну ждет та же участь?

Хорошо бы. Хотя музыка – не юриспруденция.

 

24

 

Я знал отца Виктора Половинкина – заместителя прокурора области. Высокий, тучный, страдающий одышкой и, кажется, повышенным давлением – о чем свидетельствовал красный цвет лица – он был крайне недоволен выбором сына. «Музыкант! Что за профессия! Этим себя не прокормишь!».

Поэтому выйти на Виктора оказалось легко. Из конторы я позвонил в прокуратуру.

- Александра Юрьевича нет, - сердито сказала секретарша. Видимо, прокурора домогались все.

- Да мне, собственно, Николай Валентиныч нужен. – Голос секретарши сразу потеплел.

- Соединяю.

- Здорово, Андрей Геннадьевич! – прогремел в трубку Половинкин. – Чем обязан?

- Николай Валентинович. Мне нужен Ваш сын. Как его найти?

- А Вам зачем?

- Это личное. Меня жена просила.

Половинкин замялся: «Ну ладно, пишите номер».

 

25

 

Юный гений, Половинкин-младший, был менее дружелюбен, чем его отец.

- А Маргарита Николаевна знает, что Вы разыскиваете Анну? – спросил он в лоб. Легенда о просьбе жены не сработала.

- Разумеется, Виктор. Понимаешь, Анна забыла в кафе свои перчатки. (Бог мой, глупость какая!). И я подумал: надо бы ей их вернуть. А они у меня в машине, поэтому отдать их Маргарите Николаевне я не могу.

- Врете Вы все. – Да он ревнует! Надо же, бедолага влюблен в Анну. Осторожней бы надо в таком случае. – Хорошо. Я дам Вам ее номер. Только на меня – никаких ссылок. Мы с ней в ссоре.

А в самом деле, зачем мне это надо? У меня сейчас заседание, я не позвоню ей в ближайшее время.

 

26

 

У нее лицо живой куклы. Именно живой, потому что у настоящей куклы страшные мертвые глаза, а лицо похоже на маску. Лицо Анны невероятно подвижно. Когда она задумывается, морщит лоб, и две горизонтальные морщинки его пересекают. Когда ей что-то не нравится – смешно надувает пухлые губы. Высветленные кудряшки обрамляют совершенно детское лицо с недетскими серыми глазами.

- Ага, я знаете, этюд всю ночь разучивала, старалась. Хотите, я Вам сыграю?

Мы стоим в вестибюле консерватории. Вот мимо проходит мрачный и злой студент Половинкин, сверкает черными глазами. А они бы были колоритной парой – высокий брюнет и невысокая хрупкая блондинка.

- Ваш друг, кажется, недоволен, что мы общаемся, - осторожно говорю я.

- Да глупости! – она отмахивается. – Пойдемте в концертный зал! Я Вам сыграю. Витя! – она поворачивается к Половинкину. – Пойдем, сыграю!

Шаркая и сутулясь, как многие высокие люди, Половинкин идет за нами.

Анна легко поднимается на сцену, садится за фортепиано. Я не отрываясь, смотрю на нее.

Когда играла Рита, я всегда закрывал глаза. Не знаю, почему. Я благоговел перед музыкой, родители в детстве водили меня на концерты. Я не был способен к музыке, а то бы меня отдали в музыкальную школу. Поэтому то, что моя жена – музыкант, мне всегда казалось странным. Необычным, вернее. Риту – невесту, жену, мать – я воспринимал отдельно от музыки.

Анна играла хорошо. Нет, она не была гениальной пианисткой, второй Вандой Ландовской или Святославом Рихтером в юбке. Даже Рита, будучи студенткой, играла лучше Анны. Но ее игра была вдохновенной, ее этюд был человечным, теплым и живым. Я поглядел на Половинкина: тот сидел неподвижно. Почувствовав, что я смотрю на него, повернул голову.

- Перчатки отдали? – спросил он одними губами. Я кивнул.

Когда Анна закончила, я даже не заметил, как стал аплодировать. Она улыбнулась и помахала рукой в нашу сторону.

- Ну как?

- У тебя большое будущее.

Недовольная уборщица заглянула в концертный зал, давая нам понять, что пора идти домой. Ну да – было без пятнадцати семь.

27

 

Мне всегда любопытно было, как люди меня воспринимают. В детстве я мечтала стать невидимкой, заходить без стука в любую дверь и слушать, что мои знакомые говорят обо мне. Почему-то мне всегда казалось, что если люди меня знают, то они должны при каждом разговоре обсуждать меня. Наивная!

Поэтому когда я пошла в концертный зал, а вы с Витей о чем-то говорили, мне казалось, что вы обсуждаете  меня.

Хотя, может, и не меня. Витя – любимчик Кирилла Георгиевича, который совершенно искренне уверен в его гениальности. Впрочем, как и в моей бездарности. Но, похоже, он такой один. Тебе вот нравится, как я играю.

А я знаю: когда я пойму, что таланта у меня нет, я оставлю музыку. Без сожаления. Может, даже слушать не буду. Обрывать отношения надо раз и навсегда.

Кстати, я получила письмо от моего московского друга – репортера-путешественника. Письмо, правда, пришло с колоссальным опозданием – как будто отправлено было не электронной почтой, а голубиной.

А дело было так. Я вернулась из больницы после попытки самоубийства – по глупости вскрыла вены. Естественно, пребывала в глубокой депрессии. Тогда я написала ему в Москву. Написала о том, как мне тошно было в тот момент, как больно мне было из-за того, что меня публично назвали бездарью. Написала, что хочу к нему. Послала какие-то стихи. Письмо было успешно отправлено – в пустоту.

А сегодня я нашла его в своем ящике. Он писал, что не мог долго ответить, поскольку уезжал в Новую Зеландию. С ума сойти! И долго, красочно и нудно, как путеводитель «Ле Пти Фюте» описывал «свою» Новую Зеландию.

«Представь себе – холмы и горные луга, маленькая Швейцария, затерянная среди Тихого океана – гейзеры, как на Камчатке – удивительное, странное место между севером и югом...» и т.д. в том же духе. Поэт, блин. Не люблю поэтов – не стихи, а именно тех, кто их пишет – при встрече с ними испытываешь сплошное разочарование, когда понимаешь, что их дар меньше их самих. А в конце приписка: «Не переживай, все образуется». И это – все!

Отвечать я, естественно, не стала. Эта история закончена. Финита ля комедия. Все равно я никогда не буду в Новой Зеландии.

Я родилась в поезде «Брест – Варшава». В Варшаве жила моя бабушка, и мама ехала меня навестить – а заодно забрать мою старшую сестру, которая гостила у бабушки. Обратно ехали уже втроем. Сестра рассказывала, что когда первый раз меня увидела, подумала, что у меня нет глаз. Страшно испугалась.

Отца у меня не было.  Они с мамой развелись через пять лет после свадьбы. Он передавал моей сестре и мне подарки на Новый год и дни рождения. Мама говорила, что новая жена запрещает ему общаться с нами. Я не понимала, как это возможно. Не понимаю и сейчас.

Может быть, отсюда у меня такая страсть к поездам, к путешествиям, к неизведанному – которой нет у людей, родившихся в обычных роддомах. Но в Новую Зеландию я все равно не хочу.

Кстати, если бы не это письмо, я бы не вспомнила, как его зовут. Кошмар! С другой стороны, это означает лишь то, что ни следа в моей памяти он не оставил – и даже наш короткий московский роман превратился в расплывчатое пятно.

Ты, наверное, меня не поймешь – хотя очень хочется верить, что поймешь. Я кстати, удивилась, что вы с ним были знакомы. Вы совершенно разные люди, мне даже кажется временами, что такие разные люди могут быть скорее врагами, чем друзьями.

Те мужчины, с кем я была близка, не принимали всерьез мое увлечение музыкой. Они все, как один, были уверены, что я создана для другого. Для них, конечно. За одного я даже замуж собиралась. Это было год назад. Мы даже заявление в загс подали, но на регистрацию я не пришла. Мы до сих пор не разговариваем.

Расставаться нужно только так – без лишних слов.

 

20

 

За общением с Анной я даже не заметил перемен с Ритой. Когда Анна приходила к нам в гости, Рита была  сама любезность. Было видно, что моя жена на стороне Анны – в отличие от Кирилла, которому она по непонятной причине была поперек горла.

- Да она ему просто нравится, - отшучивалась Рита, когда разговор заходил о Кирилле.

- Навряд ли, - говорю я. – Он безответно влюблен в звезду нашего театра Елену Гуляеву, а у нее таланта еще меньше, чем у Ани.

- Ты это серьезно? – улыбается Рита. – Так она же замужем! Была.

- Ну и что? Кому это мешало?

Анна смеется. У нее обаятельная улыбка, два передних зуба немного кривоваты, но это лишь добавляет ей очарования. Ей очень идет розовато-серый цвет шелковой блузки («Мама шила!»). Мама у Анны, оказывается, модельер. А сестра учится на стоматолога. Они совершенно непохожи, эти две девушки.

Но Анна уходит, и Рита – печальная красавица с бледным лицом в старом сером платье – опускается на диван. 

- Как поживает господин Калмыков? – интересуюсь я, унося пустые чашки на кухню.

- Помой, пожалуйста, посуду. – Ее голос тихий и усталый. Мой вопрос явно задел ее за живое.

- Может, все-таки попробуем еще раз, Рита? – Я улыбаюсь.

Она принимает мою игру.

- Может, и попробуем.

Но я вижу, что она расстроена.

29

 

Бизнесмен Калмыков был с женщиной. Он поднялся ко мне в кабинет один, но я увидел их в окно.

В фиолетовом (моднейший цвет сезона!) «Ауди» сидел не только Калмыков, но и девушка. Рыжая, с пышными волосами, лет двадцати двух. Он что-то сказал своей спутнице и зашел в здание.

У Калмыкова были проблемы с налогами – по крайней мере, так сказал мне он. Ему грозил арест имущества. Он хотел, чтобы я представлял его интересы.

- Но почему именно я? – удивился я, выслушав его.

- Мне говорили о Вас, как о профессионале. Мой коллега, Кротков – вы представляли как-то его интересы.

- Как он, кстати? – Кроткова я помнил очень хорошо. Мои советы ему не помогли – два года назад он спешно продал бизнес и уехал из страны. Жена и две дочери остались в городе.

- Если б знать... – вздохнул Калмыков. – Как он уехал, так о нем ничего и не слышно.

- Он хоть жив?

- Да жив он. Кому он нужен? Кротков безобидный, трус только.

- Так ведь такие самые опасные, - возражаю я. – Трусливый человек либо патологически скрытен, либо, наоборот, болтлив не в меру. Если над трусом вдруг случится малейшее сотрясение воздуха – он мигом выложит всю правду не только о себе, но и о других.

Калмыков вяло кивает, и тут у него звонит мобильник.

- Да? Обсуждаю дела с адвокатом. Что значит «почему так долго»? У меня проблемы, мне нужен хороший защитник. Не беспокойся, я скоро спущусь. Пожалуйста, не капризничай, это лучше для тебя, прежде всего. Все, увидимся. Жди меня.

- Подружка? – я сочувственно улыбаюсь.

Он тоже улыбается, но как-то странно.

- Вам повезло, что Вы хороший адвокат.

- Почему?

- Потому что Вы слишком любопытны.

Он берет свое дорогое, но очень плохо сидящее на нем пальто, еще более несуразный рыжий дипломат из натуральной кожи и выходит.

- До свидания, Андрей Геннадьевич.

- Всего доброго, Александр Николаевич. Позвоните мне обязательно.

Странно, что Калмыков сделал такую успешную карьеру. Выглядел он совсем не как преуспевающий бизнесмен. Длинные волосы и бородка а-ля Че Гевара делали его похожим не то на новоиспеченного «мессию», не то на рок-звезду. Одевался он дорого и безвкусно.

«Не хватает женской руки».

Я подошел к окну. Калмыков несколько минут препирался с рыжеволосой девушкой, затем они вместе сели в фиолетовый «Ауди» и уехали.

На следующий день он позвонил мне.

- Я понял, Андрей Геннадьевич, что хочу иметь дело только с Вами. Я поговорил с коллегами, они сказали, что Вы – наиболее компетентный специалист в области налогового права и...

- Погодите-погодите, Александр Николаевич. С чьими коллегами Вы поговорили – моими или Вашими?

- Да Вашими же, Андрей Геннадьевич!  Они мне все Вас рекомендовали! (Вот идиоты, подумал я).

- Хорошо, хорошо. Я согласен Вам помочь. Подъезжайте ко мне в офис к одиннадцати тридцати, мы с Вами все обсудим.

М-да. Я сразу понял, что с Калмыковым будет нелегко. Именно поэтому я решил не цеплять  его, чтобы не раздражать еще больше.

И еще подумал, что развод с Ритой не состоится.

Но почему-то не обрадовался.

 

30

 

«Привет, Андрей!

Ничего, что я на «ты», ты же мне разрешил. Знаешь, я ведь учла все, что ты говорил мне. И поняла – не буду больше обращать внимание на дураков, которые не ценят меня.

14-го я должна ехать на конкурс вместе с Витей и Наташей – ты видел ее на отчетном концерте, флейтистка. Я думаю, все будет как нельзя кстати. Я уже подготовила этюд, он очень простой, но требует мастерства, впрочем, как и любое исполнение.

Конкурс будет в Большом драматическом театре, начало в шесть. Я знаю, что это рабочий день, и ты, скорее всего, будешь работать тоже. Но я очень хотела бы, чтобы ты пришел. Думаю, ты сам все узнаешь от Маргариты Николаевны.

Мне даже кажется, что если ты придешь, я буду играть лучше, вот так.

У меня к тебе, кстати, очень много вопросов. Настолько много... Знаешь, ты человек, с которым приятно просто разговаривать. Без всяких лишних заморочек, и от этого становится... ну, светлее как-то что ли.

Ты извини, если я тебя обеспокоила.  Но мне лично кажется, что ты меня поймешь. Я очень много тебе о себе рассказывала. Думаю, тебе можно доверять – ты очень хороший человек, и Маргарита Николаевна хорошая, и вы оба страшно добры ко мне.

Маргарита Николаевна всегда добра ко мне. Она, конечно, строжится много, но в целом, она очень добра. И всегда подбадривает и меня, и других студентов. Впрочем, я думаю, ты сам все знаешь намного лучше меня. Я считаю, тебе очень повезло. Она молодец.

Кстати, ты говорил, что  тоже учился музыке. Ты помнишь до сих пор что-нибудь?

Если ты хочешь, ты можешь ответить мне. Я надеюсь, ты на меня не обидишься за это письмо.

Всех благ, А.

Детское, наивное письмо. Даже по стилистике оно казалось детским – все эти «я думаю», «знаешь» и прочее. Когда-то так писала Иринка. От умной, тонкой Анны получать подобное казалось странным. Она была выше этого, письмо дисгармонировало с ее сущностью.

Эта девушка производила на меня странное впечатление. Она была не от мира сего – и при этом ее «странности» не носили никаких черт патологии. Она была естественной в своих странностях – если можно выразиться подобным образом.

Например, Анна никогда не пила воду. Только кофе или чай. Объяснить эту свою особенность она никак не могла.

Еще она очень любила дождь. Однажды летом, рассказывала она, во время прогулки в парке, началась гроза. Пошел не просто дождь, настоящий ливень. Но Анна не растерялась, не побежала домой – она сняла насквозь промокшие туфли и, босая, танцевала под дождем. Вода лилась в глаза, в рот, за шиворот – а она все плясала какой-то дикий танец, и немногочисленные прохожие со священным ужасом глядели на нее.

Неудивительно, что Анна – при ее красоте и уме – была одинокой. У нее было несколько близких подруг и друзей – в том числе, верный паж, музыкальный гений Половинкин. А вот поклонников было мало. Думаю, любить такую девушку мог только безумец – или смельчак. Большинство нынешних юношей выбирает другую тактику – не завоевателя, а трофея. На смену «брутальным мачо», как говорила моя дочь, пришли анемичные юноши в дорогих шмотках, самовлюбленные снобы, которым девушка нужна была так же, как новая модель мобильного телефона.

Конечно, Анна не годилась для роли девушки метросексуала. Она часто рассказывала мне о своих любовниках – среди них, кстати, был мой приятель, московский журналист Т. – известный человек, вы могли слышать о нем. Вот он бы подходил ей идеально, но, увы, Т. был женат и души в жене не чаял. Иногда он, ради развлечения, заводил непродолжительные романы, но относился к ним с иронией.

Когда она рассказывала об их коротком романе, я с ужасом понял, что ревную. Мы общались уже полтора месяца, а я уже чувствовал некую ответственность за эту девушку. Какое-то отеческое чувство – ей ведь всего восемнадцать, она младше Ирины.

Но было и что-то еще. Ведь она – юная женщина, опытная в любви. Она рассказала, что потеряла девственность в тринадцать лет. Подошла к мальчику, который провожал ее до дома и носил сумку с учебниками, и сказала: «Я хочу стать женщиной. Помоги мне». Он растерялся, но просьбу выполнил – Анна давно нравилась ему.

После «первой ночи» он совсем потерял голову от нее, но Анне он был уже неинтересен. Опасная женщина! Если в таком возрасте она уже использовала мужчин, то что же будет с ней в тридцать лет? А в сорок?

- Да ты просто роковая женщина, - шутил я.

- Глупости! – отмахивалась она. – Мы до сих пор дружим. Он, кстати, остыл очень быстро.

- Все роковые женщины говорят так!

Но она не признавала этого. И это лишь подтверждало мои предположения.

Я не был уверен, что Анну ждет будущее роковой красотки. Нет, она, скорее всего, превратится в обычную женщину или же – в озлобленную стерву. Третьего не дано. Впрочем, третьего – не бывает.

Она писала мне письма каждую неделю – строго по вторникам. Это тоже было своеобразным. И вскоре я начал ждать писем от нее. Если вдруг письмо запаздывало, я начинал волноваться.

У нее был доступ к Интернету, она умела пользоваться почтовыми программами, но письма писала простой шариковой ручкой на альбомных листах. Рисовала карандашом, пастелью. Что-то такое примитивное, в духе Пиросмани.

Она все хотела написать Ритин портрет, но Рита не разрешала.

- Анечка, не надо! Никто никогда не писал моих портретов!

- А я буду первой! – храбро возражала Анна. – Поверьте, Маргарита Николаевна, вам нужно только попробовать.

Этот портрет висит над Ритиной кроватью. Тонкое, белое лицо с какими-то воздушными чертами, в обрамлении рыжих прядей. Волосы стянуты в вечный пучок, закреплены вечной заколкой из дерева. Нарисованная Рита бестелесна, ее голубые глаза светлы и безмятежны. Никакого примитива.

Такой же неуловимо-бестелесной выглядела и сама Анна, когда играла на пианино. Рита укоризненно качала головой:

- Здесь надо ля, Аня. Ля, а не соль.

- Вот черт! – и Анна начинала все сначала.

Конечно, она посредственная пианистка. На конкурсе ее, скорее всего, освистают. Мне неприятно думать об этом, но это ожидаемо.

Я не выдержал однажды и показал ее письмо Кириллу.

- Ну да, ну да, - качал головой Терновский. – Вполне в ее стиле. Она и мне письма пишет. Удивительное создание. Про таких говорят: «душа нараспашку».

Я рассказал ему про ее рисунки, даже показал Ритин портрет.

- А портрет хорош, очень даже хорош, - признает Кирилл. – Не в моем вкусе, правда, я больше наших передвижников люблю. – А вот все остальное – ерунда. Я, конечно, не художник и не искусствовед, но я могу с первого взгляда отличить талант от бездарности.

- Что ж, у нее вообще нет талантов? – не выдерживаю я. Мне становится обидно за Анну.

- Ну, я не знаю. Может, из нее выйдет талантливый биолог. Или повар. Или уборщица. Что ты смеешься, Коренев? Думаешь, уборщице талант не нужен? Да еще как нужен!

 

31

 

- Идешь со мной?

Я не сразу заметил присутствия Риты.

- Что? Куда?

- На конкурс молодых музыкантов. Завтра в пять.

Черт, Анна ведь писала мне, что участвует в конкурсе. Ее письмо лежало в отдельной папочке, вместе с другими письмами. Я так и не ответил на него. Я не отвечал на ее письма. Не считал нужным.

- Кстати, Кирилл – член жюри.

Я встал из-за стола:

- Договорились. Идем!

 

32

 

В зале было много консерваторских. Преподавателей, студентов. Лицеисты -  юные, трогательные. Кружевные воротнички, как на советских школьных формах, вызывали ностальгию. Костюмчики и платьица из бархата. Что-то старорежимное было в этом бархате.

На Анне – черный брючный костюм: бледное лицо и платиновые волосы, как ни странно, дисгармонируют с костюмом. Виктор тоже в черном – напыщенный и смешной. И очень похожий на отца, как ни странно. Рядом – тоненькая, коротко стриженая флейтистка Наташа. Они меня сразу узнали. А Анна подбежала ко мне и Рите.

- Ты все-таки пришел! Маргарита Николаевна, как хорошо, что Вы убедили его прийти.

- Да я, собственно, никого не убеждала, - улыбается Рита. То, что меня Анна называет меня просто по имени и на «ты», а мою жену – Маргаритой Николаевной и на «вы» совершенно никого не смущало. Что до меня, то мне это казалось комичным.

- Ты сегодня будешь лучшей! – говорю я.

- Лучшей? Ты бы знал, какие эти детки – она кивает в сторону кружавчиков и бархатных костюмов – талантливые.

- Аня, ну о чем ты говоришь,  - снисходительно улыбается Рита. – Вы же в разных весовых категориях. Ты – студентка, они – лицеисты. Ты умеешь больше, чем они.

Звенит третий звонок. Представление начинается.

 

33

 

То, что ты сидел в зале, меня очень обрадовало. Правда! Я вдруг ощутила уверенность, как будто за спиной выросли большие легкие крылья – как бы пафосно это не звучало. Я вдруг поняла, КАК я сегодня буду играть. Ответственность почувствовала.

- Аня! Аня! – тормошат меня Витя и Наташа. – Ты что будешь играть?

- То, что заявлено. Вы что, программу не знаете?

Наконец меня объявляют: «Выступает Анна Лаврова, фортепиано».

Я совершенно не волновалась. Просто села за инструмент и начала играть. Мне казалось, что крылья за спиной становятся все больше, и вальс Шопена, который мне доверили, превращается во что-то совершенно легкое – газовый платок, многократно подбрасываемый вверх, и что-то трагичное было в том, как сила притяжения неумолимо опускает его на землю. Мне хотелось рассказать об этой ужасной, несправедливой ошибке природы – силе притяжения, не позволяющей стать легче воздуха, возвращающей предмет на землю.

Как жаль, что каждому из конкурсантов доверили сыграть лишь одно произведение. Больше всего по этому поводу переживал, конечно, Витя, страдающий гигантоманией. Ему хочется, чтобы вся аудитория была его. Принадлежала ему. Но аудитория предпочитала дозировать свое внимание – мало ли талантливых музыкантов.

Откровенно говоря, большей части публики наплевать было на музыку. Она равнодушно хлопала и Чайковскому, и Шнитке, и Бетховену. Хлопала, потому что не хлопать – невежливо. Понимаешь? Наши,  консерваторские, откровенно скучали, тем более, что их (как и деток из лицея) привели сюда исключительно в учебно-познавательных целях, а принудиловку никто не любит, сам знаешь.

В общем, я не придала аплодисментам никакого значения

- Молодец! – прошептала мне Наташа, а Витя снисходительно улыбнулся. Кто-то из наших шепнул, что Кириллу Георгиевичу понравилось мое выступление. Может быть, он просто испугался твоего гнева? J

Правда, все три места были присуждены деткам, причем первое – восьмилетнего мальчика с виолончелью. Его все называли гением и носились с ним, как будто он новый Ростропович. Смешно!

- Аня, вот объясни мне! – Витя хватается за голову. – И ты, Наташа, объясни мне тоже. Это что – тщательно спланированная акция? Если да, то зачем позвали нас, да еще и всю консерваторскую братию?

- Я сейчас разговор слышала, - вступает в разговор Алина из класса духовых, - что это детский конкурс, и все призовые места получат дети. Слепнева вроде сказала.  (Слепнева была замдекана по воспитательной работе).

- Нет, Витя прав! – вмешивается Наташа. – Мы, что, мастер-класс пришли показывать? Тогда причем конкурс? Или они решили соединить мастер-класс с конкурсом – чушь какая-то!

- Погодите, - говорю я. – Вон Кирилл Георгиевич идет, у него и спросим.

А вы с ним  как раз проходили на кафедру – и Маргарита Николаевна была с вами.

- Ребятки, я не в курсе. – Кирилл Георгиевич развел руками. – Я один из консерватории был, остальные лицейские, может, поэтому. А мастер-класс... что ж, Наталья, это Вы хорошо придумали. Кстати, я вами всеми очень доволен.

Ноль внимания на меня. Да пошел он.

- Наташка, ну зачем ты про мастер-класс этот? – не выдержала я. – Теперь Терновский не отстанет – у него вечно идея фикс.

- Ерунда! – авторитетно говорит Витя. – Они сейчас вина выпьют – и все забудут начисто.

А я вспомнила твою виноватую улыбку. Вспомнила и потом, когда ты позвонил.

 

34

 

Она играла чудовищно. Я никогда не учился музыке, но двадцать лет брака с пианисткой наложили свой отпечаток – в фортепианной музыке я разбирался неплохо. К тому же, я когда-то сам учился в музыкальной школе. Но об этом позже.

Изредка я поворачивался в сторону, где сидела Рита. Видел ее лицо, белое в темноте, с тонкими чертами. Один раз она повернулась ко мне и смущенно улыбнулась, словно извиняясь.

Конечно, она не победила. Ей дали какую-то поощрительную грамоту, но все лавры достались юным дарованиям из лицея. Трое консерваторских – Анна, Виктор и трогательная Наташа – остались ни с чем.

Через некоторое время к нам пробирается Терновский. Вот кто выглядит на высоте, так это он. Видела бы его примадонна Гуляева.

- Андрей! Рита! Знаете, что подарил мне спонсор? Бутылку «бордо», настоящего, французского. Сейчас ко мне – и отметим. Слепнева все равно уходит!

- Что отмечать-то, Кирилл? – возражает Рита. – Наши смотрелись, как инопланетяне какие-то. А Слепнева сейчас говорит, что это конкурс детский, и нашим все равно ничего бы не дали!

- Да ерунда это все! Идемте пить вино! Ну же!

Вино действительно было великолепно. Я старался забыть о трудном дне и наслаждаться его терпким пряным вкусом с легким цветочным ароматом.

- А они талантливые, эти ребята, да, да! -  Кирилл явно взбудоражен. – Помните девочку-арфистку? Обалденно играет!

Я вспомнил кудрявое белокурое создание  в бордовом бархате, похожее на ребенка с открыток.

- Да, у нее и впрямь большое будущее.

Где-то Анна?

 

35

 

Она ответила сразу. Голос бодрый, совсем не сонный.

- От меня Витя с Наташей только что ушли. Съели все вишневое варенье, выпили весь чай. Витя обещал принести мне еще.

- А ты варишь вишневое варенье?

- Да. А еще мятное и крыжовенное. Приходи на чай как-нибудь!

- Ты сегодня отлично играла.

Пауза. Видно, что Анна собирается с мыслями.

- Не обманывай. Я сразу поняла, что тебе не понравилось.

 - Как?

- По твоей виноватой улыбке.

- Пригласи меня на чай, и я все тебе объясню.

 

36

 

У нее кухня – как в рекламе каких-нибудь супов быстрого приготовления. Чисто и уютно, мебель под дерево. Клетчатая клеенка на обеденном столе.

Варенье из мяты удивительно. Во-первых, оно изумрудно-зеленое. Во-вторых, оно обладает какой-то удивительной прохладной, лимонной свежестью, которое оттеняет его естественную сладость. Я облизываю ложку, как в детстве.

- Большинство мужчин не любит сладкое, - улыбается Анна.

- Большинство – не все. Я вот тоже сладкое не очень люблю, но это варенье – оно не просто варенье.

Моя мама никогда не варила варенье. И Рита тоже. Обыкновенное варенье было для меня нечто вроде редкого экзотического блюда. Я пробовал его только у друзей, поэтому о варенье я знаю очень мало.

- Вообще, это моя сестра варила, - говорит Анна. – Я только вишневое могу, но эти проглоты все вчера сожрали. Она вообще готовит лучше, чем я.

- Скажи, Анна, - говорю я осторожно, - а если с музыкальной карьерой ничего не получится, что ты будешь делать?

Она отвечает, не задумываясь:

- Ничего, я найду себе достойное применение. Буду варить варенье на продажу. Как у Улицкой. 

- Нет, я серьезно. Ты понимаешь, в музыке много конкуренции – впрочем, как и везде. И это действительно изнуряющий труд. У Маргариты ведь тоже был шанс стать знаменитой пианисткой...

- ... но ты не дал ей такую возможность, - улыбается Анна. Мне нравится ее робкая улыбка, нравятся два неровных, передних зуба. Нравятся ее светлые, свежевымытые волосы. – Она выбрала семью и детей. Так?

- Ну. Примерно так. Как раз мы поженились, Иришка родилась. Там уж не до сцены было. Да и много других причин, почему не срослось.

- Знаешь, я ведь прекрасно понимаю, что у меня нет таланта. Люди вокруг и не пытаются это скрыть. Я им всем благодарна, даже  твоему другу Терновскому. Особенно ему. Я действительно плохая пианистка, но я люблю музыку, очень. Я, кстати, пою хорошо, и на гитаре играю. Хочешь, сыграю?

Я отказался. Потом жалел.

 

37

 

Я сейчас понимаю, что молодость прошла. Что-то странное было в этом мятном варенье, потому что после него я почувствовал себя по-настоящему старым.

Мне сорок три. Говорят, в это время жизнь только начинается.

У меня, Риты, Кирилла, других моих друзей-сверстников, было счастливое детство. Наша юность выпала на восьмидесятые годы – трудные для всей страны. Но нам было хорошо в этой юности – мы радовались жизни и наши планы зависели не столько от содержания сегодняшних газет, сколько от самих нас. Поэтому я не считал свое поколение потерянным, как многие из теперешней сорокалетней интеллигенции. И прошлым я тоже не жил.

А сейчас я понял: молодость – это Анна со своим вареньем и гитарой. И мне стало грустно.

 

 

 

38

 

Анна была другой. Сколько ей сейчас – восемнадцать? Двадцать пять лет назад мне тоже было восемнадцать. Я учился на юридическом факультете нашего университета. Наш выпуск был первым. Редко бывает, что студенческая группа бывает такой дружной.

Но мы были именно такими. «Мушкетеры» - называли нас преподаватели. В том смысле, что «все за одного и один за всех». Мы казались воплощенным идеалом ученого-евгеника – настолько идеально подходящих друг друга людей найти было трудно.

Нет, мы все же были разными, но мы как-то почувствовали эту «разность» и сумели сжиться с нею. Такой идеальный – с точки зрения социологии – мирок, где нет изгоев, маргиналов, где место находится каждому. У других групп было не так, и Анжелика Федотова – или как там ее теперь? – была наглядной иллюстрацией этому.

Мой первый роман случился на первом курсе, когда мы всей группой пошли обмывать первую стипендию. Девушку звали Марина, и она немного походила на французскую кинозвезду – безупречно одетая, с прямыми льняными волосами и широкой белозубой улыбкой.

Мне почему-то захотелось потанцевать с ней. Музыки в кафе, где мы сидели, не было, но я все равно пригласил ее.

В полной тишине мы кружились под несуществующую, неслышную музыку, и даже сонная официантка, подававшая борщ и биточки с макаронами (ничего другого в меню не было) заворожено смотрела на танцующую пару. Даже наши сокурсники, до этого сосредоточенно жевавшие и пившие, уставились на нас.

Когда мы, наконец, остановились, мы услышали аплодисменты, настоящую овацию. Нам по-настоящему хлопали.

На следующий день мы возвращались домой вместе. Она вечно ходила домой через парк и никогда не боялась, но я все равно шел за ней, как верный пес.

Семья Марины была непохожа ни на мою, ни на семьи наших однокашников. Ее отец, наш преподаватель международного права, был дипломатом, несколько лет Марина с родителями прожила в Швейцарии. Бегло говорила по-немецки и по-французски, чуть хуже – по-итальянски и по-английски.

В семье никогда не говорили, почему Маринин отец оставил дипломатическую службу и уехал из Москвы в наш город. Это было своего рода табу, однако ходили слухи, что Маринин отец был тайно влюблен в какую-то женщину, которая жила здесь и ради нее переехал сюда – естественно, с женой и дочерью, чтобы не вызывать кривотолков. Однако думаю,  что это была не более чем красивая легенда – родители Марины выглядели счастливыми. Кажется, истинная правда была в том, что Маринин отец заработал в Москве репутацию неблагонадежного человека – поэтому его и «убрали» из Москвы.  Позже, когда он стал преподавать у нас, я понял, что он исповедовал довольно либеральные взгляды. Однако в университете его уважали и не трогали. Он до сих пор там работает.

Однажды в конце мая, незадолго до начала летней сессии, Марина пригласила меня к себе. Я разволновался. Помню, бегал по всему городу, искал цветы. На трамвайной остановке увидел какую-то старушку с огромной охапкой бело-розовой сирени. Купил всю охапку, а она испуганно смотрела на меня бесцветными глазами.

К моему приходу Марина приготовила курицу – в то время она стоила безумные деньги. Курица была страшно костлявой и, кажется, перемороженной, но мне она казалась амброзией.

«Пойдем послушаем пластинки», - сказала она, когда трапеза закончилась.

Фраза звучала как пароль.

Происходящее дальше я плохо помню. Помню хрустящие белые простыни, сирень в вазе синего стекла. Помню, как она пронзительно вскрикнула в кульминационный момент – так кричат чайки.

После этого страшно хотелось пить. Пошли на кухню, я налил  в стакан ледяной воды из-под крана. Хлорка в воде тихо шипела и мгновенно растворялась.

Она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Приближалась гроза – где-то вдалеке гремел гром, а воздух то и дело прерывался вспышками молнии.

Марина обернулась и улыбнулась какой-то жутковатой, нездешней, потусторонней улыбкой. Я сразу все понял.

Стаканы поставили на подоконник. Старый кухонный стол, казалось, переломится пополам под тяжестью наших тел.

Стол выдержал. Мы – тоже.

Мы встречались два месяца. У нее и у меня. Ходили на пологий, поросший редким ивняком берег реки, купались – вернее, купался я, а она ждала меня на берегу. Она не умела плавать и смертельно боялась утонуть. «Я спасу тебя!» - бахвалился я. Я и сам плохо плавал. Но мне хотелось выглядеть героически в ее глазах.

Мы были абсолютно разные: я – сын обычных советских научных сотрудников и Марина – дочь дипломата, видевшая капстраны и говорящая на четырех языках. Но мы не чувствовали этой разницы. Она носила мне книжки, которых не было ни у кого из нас, и я постепенно расширял свой кругозор. Эти два месяца сделали меня каким-то особенно счастливым и умиротворенным. Марина была как солнечный свет – не иссушающий, а дарующий жизнь.

Однако наша, как говорит молодежь,  лав-стори, была слишком радужной, чтобы выглядеть правдоподобно. Однажды мы с Мариной договорились встретиться у меня дома. Родители были на даче, и я чувствовал себя полноправным хозяином квартиры.

Марина не появилась в назначенное время. Прошло сорок минут, час – а ее не было. Я решил подождать ее на улице – мы жили на первом этаже.

Соседи обсуждали какую-то жуткую аварию – вроде бы, машина сбила девушку. В те времена это было редкостью.

Я прислушался к их разговорам:

«... такая белокуренькая, высокая, на какую-то актрису похожа, только помоложе. Не дождалась, пока красный сменится на зеленый, и как чесанет!»

«Да разве ж так можно! Ведь правила дорожного движения еще в первом классе дети учат, а тут – взрослая девица!»

«Вот у меня внучка в первом классе, а твердо знает: красный – стой, зеленый – иди».

«Ну Вы, Варвара Пална, внучку воспитываете правильно. А тут... Не уследили родители».

«А ее что – насмерть сбило?»

«Должно быть. Кровищи было!»

«А  я ее помню – красивая девочка. И вежливая такая – всегда здоровалась. Она все к Андрюшке из семьдесят четвертой ходила. Невеста его, видать».

«Да, жалко девку».

Я слушал, и у меня холодело внутри. Я поехал в городскую больницу при «Скорой» - туда тогда везли всех с травмами.

В больнице меня выслушали. Да, поступала. Да, сбила машина. Умерла в результате острой кровопотери и множественных переломов, не приходя в сознание. Нет, не мучалась. Да Вы присядьте, я Вам валокордина накапаю.

Прямо перед моим домом. Я ждал ее, а она умирала. Мои соседи видели, как Марину сбила машина, как она истекала кровью и как из нее уходила жизнь. Надо было выйти из дома раньше. Встретить ее. Может, ничего бы и не случилось.

По крайней мере, последним, кого она бы видела в своей короткой жизни, был я.

На похороны Марины я не пошел. Чувствовал себя виновным в ее гибели. Замкнулся в себе, перестал ходить в университет – боялся встретиться глазами с Марининым отцом. Тем более что с этого года у нас начался курс международного права, который он преподавал. Сидел дома, читал книги. Без конца звонил телефон, но я просил родителей говорить, что меня нет дома.

Однажды в дверь позвонили. Открыла моя мать.

«Андрей, к тебе пришли», - сказала мне она.

Из чистого любопытства я вышел из комнаты.  Это был отец Марины.

Я неловко поздоровался.

«Значит так, Андрей, - начал он без предисловия. - Марина была моей единственной дочерью, и я скорблю о ее смерти. Я знаю, что и тебе больно – ты не думай, я знал о ваших отношениях, и жена моя, мать Маринина, знала. Но жизнь продолжается. Марина была добрым, светлым человеком – на том свете она будет счастлива, а тебе еще дальше жить. Так что давай кончать со своим затворничеством – ей бы это не понравилось. Мы все ждем тебя в университете».

Мы говорили, по меньшей мере, три часа. Пару раз мама робко заглядывала в мою комнату, предлагала ужин, чай. Однако, видя, что мы увлеченно беседуем, тут же ретировалась.

Говорили обо всем на свете: об университете, Швейцарии, Москве, нашем городе. И, прежде всего – о Марине.

Я узнал, что сразу после похорон его жена подала на развод.

«Я ее понимаю, я уже давно не был ей мужем. Только отцом ее дочери. Она по сути своей – мать, а не жена, у нее смысл жизни был в Маринке. А сейчас Марины не стало, и ниточка оборвалась». Когда после Иринкиного отъезда Рита впала в депрессию, я вспомнил эти слова. Ниточка оборвалась.

Я быстро оправился. Встретил Риту, мы полюбили друг друга, поженились. И все вроде было отлично. А вот, поди ж ты – не забыл.

 

39

 

Привет, Андрей!

Представляешь, я разбила банку с мятным вареньем! Тем самым, которым я тебя угощала. Сегодня размораживали холодильник – старый, в котором все эти баночки хранились. Я выкладывала банки на стол. Нечаянно задела уголок стола и баночка с зеленым вареньем, пахнущим мятой и лимоном – разбилась. Варенье растеклось по всему полу.

Мама, конечно, страшно ругалась: «Что за недотепа! Ты никогда не сваришь такого варенья. Его готовила твоя прабабушка. Она брала свежие мятные листочки, цедру лимона....». Ну и так далее в том же духе. И монолог о варенье произносится так, словно мама играет леди Макбет. Смех, да и только!

Вытираю пол и смеюсь.

Думаю, мама и сама поняла, насколько она смешна была. Тем более, варенье варила Ленка (сестра), а не она. Поэтому о варенье больше не говорили.

А я страшно расстроилась. Даже всплакнула. Мне казалось, что раз и варенья больше нет, то и тебя в моей жизни больше не будет. Я ведь никого не угощала этим вареньем, и мама с Ленкой его не ели.

Вот я сижу на кухне – мокрая тряпка, которой вытирали пол, в стороне, а я плачу. Плакать из-за варенья! Можешь себе представить! Когда Ленка пришла, то так смеялась, так смеялась! А я плачу, сентиментальная дура, плачу, потому что встретила самого прекрасного и достойного человека на свете!

Я думаю, ты догадываешься, что я говорю о тебе.

Спасибо тебе за твой вопрос. Я сегодня впервые задумалась о том, нужна ли мне музыка. Понимаешь, я ее всегда любила какой-то безответной любовью. Я ей все отдавала – свободное время, здоровье, друзей. А она – она принимала мои дары со снисходительной вежливостью, мол, спасибо, конечно. Но в глубине души я знала, что подарки мои она выбросит.

Или передарит другому.

Она так и делала. Я знаю, тогда, на конкурсе, все хлопали только Вите и Наташе. Они – талантливые. Я – бездарь.

А теперь ты со своим вопросом. Ну да, ты прав, ты не можешь быть неправ, ты же самый прекрасный и совершенный человек. И дом у тебя прекрасный. Квартира, в смысле. Только в этой квартире нужно жить большой семьей. А у вас пусто. Ты ничего не рассказываешь о своей семье, хотя я видела фото твоей дочери. Она у тебя красивая. Я хотела бы дружить с ней, ведь она наверняка тебя любит. И если это так, то я ее тоже люблю.

И жену твою я люблю тоже. Я не видела более прекрасных, утонченных женщин, чем Маргарита Николаевна. Только она всегда так печальна. Интересно, это образ? Она и в консерватории  такая же: спокойная, приветливая и очень-очень печальная.

Мне кажется, она благородный человек. Способный на высокие чувства. И даже то, что она предпочла успешной карьере музыканта семью и преподавание – это, как мне кажется, очень высокий поступок.

А вчера мне позвонил Витя и пригласил меня погулять на речной вокзал. Было очень холодно, но я согласилась.

Мы стояли на мосту и смотрели на замерзающую реку. Она была серая, мутная, и деревья на противоположном берегу тоже серые и голые. Тоскливый осенний пейзаж.

«Это же ненормально, что ты столько времени проводишь с мужем Маргариты!»

«Николаевны», - обрываю я.

«Странно, что ты до сих пор называешь ее по имени-отчеству. И чего это ты куришь все время? Вредно для здоровья»

Ну что я могу сделать, если при Вите мне все время хочется курить? Бросаю уже шестой окурок вниз и говорю:

«Послушай, Витя, какое тебе дело вообще?»

«Да, понимаешь, слухи ходят».

«Что ты врешь! Если б ходили слухи, я бы уже все знала. Шепотки за стеной и все такое».

Он замялся. И тут я все поняла.

«Витя, Витя! – Я смеюсь. – Ты ведь любишь меня, Витя, правда? Ты любишь меня, а не рыжую зазнайку Наташку! И ты ревнуешь меня к Андрею, к музыке, к воздуху, которым я дышу! Как же я сразу не догадалась! Ну, поцелуй меня!»

Он срывается с места и бежит по мосту – долговязый, несуразный. Я звонко смеюсь ему вслед.

Когда его угловатая длинная фигура скрывается из вида, мне становится страшно. А если с ним что-то случилось? Вдруг он упал с моста? Достаю телефон из кармана, набираю его.

«Витя! Витя, ты живой!»

«Дура!» - бросает он и вешает трубку.

Ты меня прости, я утомила тебя разговорами. Но мне хочется тебя развеселить – я знаю ты будешь читать это письмо после трудного рабочего дня.

Обнимаю и целую, А.

 

40

 

Начинается сезон молодых вин. Субботний вечер я провожу с Кириллом в тихом ресторанчике с французской кухней. Открыл его мне, естественно, Кирилл – сам бы я никогда не дошел до него. Коллеги и партнеры почему-то предпочитали либо фастфуды типа «Макдональдс» или «Ростикс», либо новомодные суши-бары. Последние меня особенно смешило – никто из них не умел есть палочками, и все без исключения морщились при виде сырой рыбы. Моя Иринка, знаток японской кухни, высмеяла бы их всех.

- Признайся, Кирилл, - говорю я, - ты водил сюда примадонну Гуляеву?

Он молчит. Он всегда молчит, когда я завожу разговор о ней.

- А ты не хотел бы привести сюда даму? – укалывает меня в ответ Кирилл.

- Рита не захотела со мной идти.

- Я не о Рите говорю. Кстати, говорят, Калмыков собрался жениться.

Я чуть не подавился маленьким канапе с паштетом из утки: «На ком?»

- Я ее не знаю. Но совсем молоденькая, лет двадцать, как Ирине твоей. Рыжая такая. Калмыков любит рыжих.

Так, значит, это его невеста была с ним? Ну надо же!

- А мы с Ритой помирились, - говорю я. – Она, кстати, уверила меня, что ничего у них не было.

Это правда. Прошлой ночью Рита пришла ко мне с исповедью. Она рассказала мне о своем романе с Калмыковым.

Оказывается, роман с рыжим меценатом был чисто платоническим. Более того, Калмыков даже не пытался поцеловать ее.  Цветы дарил – я помню, она приносила роскошные букеты белых и красных роз. Ставила их почему-то всегда в Иринкину комнату – может, потому что она стояла пустая, и тяжелый запах от роз в пустой комнате не так ощущался.

Однажды он пригласил ее на спектакль «Трамвай «Желание». Тот самый, на который пошли мы с Кириллом, и где я впервые узнал, что моя жена мне неверна.

А потом он исчез. Не приходил на отчетные концерты. Не присылал цветы. Объяснял, что у него финансовые проблемы, что ему грозит арест имущества. Отменял встречи. В общем, как всегда.

Я рассказал, как Калмыков приходил ко мне в офис. Как ругался по телефону со своей рыжеволосой подругой. «Ее зовут Александра, - усмехнулась Рита. – Он Саша и она Саша. Она рыжая и он рыжий. Смешно».

В эту ночь мы спали в одной постели. Никакого секса. Спали как брат и сестра.

Я проснулся часа в четыре утра. Рядом спала Рита – во сне она выглядела совсем юной. Она так и уснула – в брюках и кофточке цвета табака. Рыжие тонкие волосы рассыпались по подушке.

Я смотрел на спящую жену и понимал: я ей верю. Не было у нее никакого настоящего романа с меценатом Калмыковым. А если и был – то ничего карнального в нем не было. Рита была выше этого. Она не пошла бы в постель с человеком, которого не любила – а любить бизнесмена Калмыкова невозможно.

- Так вы не разводитесь? – Голос Кирилла выводит меня из размышления.

Какой идиотский вопрос.

- Послушай, а ты не хочешь пригласить ЕЕ?

- Кир, Рита сегодня занята. Я звал ее – она не может.

- Я вовсе не о Рите говорю.

Терновский смотрит на меня как на ребенка с болезнью Дауна.

- Я имею в виду Анну. Анну! Девочку, которая вообще не умеет играть. Вообще. Не умеет. Играть. Но она совершенно необыкновенная, у нее есть все, кроме музыкального слуха. И ты тоже попал под ее чары. Я тебя понимаю, Коренев, я очень хорошо тебя понимаю!

Мне не нравится его тон. Что он себе позволяет?

- Кир, - медленно говорю я, - по-моему, тебе уже достаточно.

- Коренев, приятель! – Ну что за пафос! Елена Гуляева отдыхает. – Послушай, ведь тебе здесь нужна она. Именно она! Позвони ей. Или хочешь, я сам позвоню.

- Если ты позвонишь, она не возьмет трубку. Она не отвечает на незнакомые номера. Давай лучше я.

Она отвечает сразу, и я, к своему неудовольствию, чувствую учащение сердцебиения.

- Где это? На Парковой? Я сейчас приеду, я недалеко, у подруги.

Она совершенно не подходит для этого ресторана. Короткие волосы перехвачены белой лентой. Серый длинный свитер, скрывающий фигуру, мешковатые брюки, тоже серые. На ногах – тяжелые «камелоты». Лицо без косметики кажется малокровно-бледным.

- Садись, Аня! – приглашает ее Кирилл. – У тебя есть уникальный шанс попробовать божоле нового урожая.

Она отпивает немного вина из моего бокала. Я прошу официантку принести еще бокал.

- Вы почувствовали привкус персика, Аня? – Кирилл переходит на «вы», а я еле слышно усмехаюсь. – А еще легкий-легкий аромат малины – его нужно уловить, поэтому первый глоток нужно покатать как следует по языку. А потом закусите. Сейчас кролика принесут.

- Терновский, в тебе пропал гениальный сомелье, - прерываю его я.

- Странный какой-то вкус. Необычный, - говорит Аня. – А я больше белые вина люблю. А еще вермут.

Кирилл только руками разводит.

 

41

 

- Ты получил мое письмо? – спрашивает меня Анна, когда с кроликом покончено.

- Получил. Пришел с работы и прочитал. Трогательно. Знаешь, у тебя есть чувство слова. Из тебя получилась бы писательница или журналистка.

Она корчит рожицу.

- Опять хочешь сказать, что из меня не получится пианистки?

- Анечка! – Кирилл уже порядком захмелел. – Анечка! Запомните, милая, Вы можете быть кем угодно. А знаете почему? Потому что Вы – женщина! Прекрасная женщина – даже несмотря на то, что Вам так мало лет. Когда Вам будет столько же, сколько нам с Андреем Геннадьевичем... о, Вы будете разбивать мужские сердца, как... как яйца, Анечка... простите за плохой каламбур, я старый пошляк, Анечка! О Вас будут слагать эти... как их, Андрей?... поэмы, с Вас будут писать.... Андрей, скажи мне!....портреты. Я пью за Вас, Аня... и за моего друга детства, Андрея Коренева, которому Вы уже разбили сердце!

- Кирилл Георгиевич... – робко начинает Анна.

- Аня, Кирилл Георгиевич перепил божоле, - вмешиваюсь я. – Не принимай его слова на веру. – Счет, будьте добры.

Расплатившись по счету, мы с Анной ведем Кирилла к выходу, а он фальшиво напевает: «Ах, зачем эта но-очь так была хороша-а». Петь не умеет. Дурак.

 

43

 

В этот вечер – ну да, было уже поздно, потому что ни трамваи, ни троллейбусы не ходили – мы шли втроем – веселые, пьяные, хотя по-настоящему пьян был только Терновский – видишь, как по-свойски я его называю, хотя до этого в мыслях он был для меня Кириллом Георгиевичем – уж очень красивым казалось мне это сочетание двух греческих имен.

Теперь греческая статуя упала, и от нее осталась только куча гранита – для меня Терновский всегда был гранитным, а не мраморным.

- Когда у Вас будут внуки, Кирилл Георгиевич, - ласково говорю я ему, поддерживая его под руку, - Вы будете рассказывать им: «Однажды, в сезон молодого вина, я напился «божоле нуво».

Ты еще сказал тогда: «Аня, если Кирилл Георгиевич будет и дальше вести богемный образ жизни, то он не доживет до внуков». А Терновский (теперь только так!) пришел в неистовство:

- Лаврова! Вы не смеете обвинять меня в том, что я пью. Я имею на это право! Вот Андрей не имеет – его дома ждет жена. А Вас дома ждет мама.

Ждет она. Конечно. Мама привыкла к моим отлучкам, она может ждать Лену, которая никуда, кроме института, не ходила, а если и ходила, то всегда говорила, где и с кем. А от меня – не дождетесь.

Я так часто убегала, сбегала в другие города, что мама перестала волноваться. Она волновалась только, когда я ей долго не звонила. Она смирилась, что ее младшая дочь – перекати-поле.

«Впрочем, чего еще ожидать? – вздыхала она в редкие минуты тоски. – Я же тебя родила в поезде».

Почему-то в момент, когда мы проводили Терновского, мне захотелось оказаться на трассе. С тобой. Ехать куда угодно – на север, на Кольский полуостров, куда я почему-то всегда хотела попасть, в Польшу, где одиноко живет моя бабушка с белой кошкой Мари-Франс – впрочем, мы всегда звали ее Мусей. Куда угодно! Такси!

 

 

44

 

В такси мы почти не разговаривали, помнишь? Только мне вдруг стало одиноко, и я рассказала тебе о своем желании. «Но ведь это опасно, Аня!» – воскликнул ты.

Тогда не оставляй меня! Удержи! Не дай мне уехать!

Последнюю фразу я произнесла вслух.

Помню только себя – тянущуюся к тебе, тебя – тянущегося ко мне. Наш первый поцелуй. Молодое вино и осенний вечер. Холодный поцелуй.

Я не знаю, зачем я сделала это. Никогда не целовала мужчин первая. Своему первому мужчине я предложила себя. Но поцелуй – это что-то совсем уж личное.

Я ведь, в отличие от большинства юных барышень, не была помешана на любовных романах, сериалах и слезливых попсовых песнях. Знаешь, почему?

Однажды мне было четыре года. По телевизору шел какой-то латиноамериканский сериал. Моя старшая сестра – ей было семь – смотрела эти сериалы. Мама не разрешала: «Там показывают то, что детям смотреть нельзя! Что значит почему? Вырастешь – поймешь! Тебе еще рано, подожди годик. И Аня видит. Сестру еще запутаешь!». Но Лена уже в семь лет проявила незавидное упрямство – нашу семейную черту. В конце концов, на Новый Год Лена получила книжку «Энциклопедия сексуальной жизни», в которой самое лучшее было: картинки. Очень наглядно.

Так я отвлеклась. Однажды произошло то, чего так боялась мама. Я увидела поцелуй. Причем все было крупным планом. Однако я запомнила одно: у актеров были совершенно удрученные лица. Как будто они перед этим съели по половинке лимона. Или как будто кто-то из них наелся чеснока, и у него изо рта воняет. Ужас! Никакой любви. А ведь они по сюжету любят друг друга – это мне Лена объяснила, она, как и все дети, считала, что раз люди целуются, значит, они друг друга любят.

Однако моего четырехлетнего ума хватило на то, чтобы пролепетать: «Лена, мама сейчас придет!» Сестра меня не слушала, конечно.

Ну что я могла подумать? Что сериалы и вообще кино – сплошная фальшь. Теперь, когда прошло четырнадцать лет, я думаю, что жизнь – еще больший обман, чем любой сериал.

А сейчас – верю.

Спасибо тебе, спасибо, спасибо – на сколько меня хватит, чтобы произнести слова благодарности?! Я ведь жила вне реальности – между сном и явью, между «правда» и «ложь». Мне все лгали, понимаешь?

Ты один сказал правду.

«Ты не можешь уехать! Ты ведь не хочешь этого, на самом деле, тебе не плохо в конкретной географической точке, ты просто хочешь убеждать от нее. От людей. Остановись, тебе больше некуда бежать!»

«Уедем вместе?»

Глупость. Никуда мы с тобой не уедем, и завтра уже будет обычный день – как хорошо, что впереди воскресенье, не надо идти на занятия, не надо смотреть в глаза Терновскому. У нас нет истории – есть ты и есть я, «мы» невозможно.

«Я не хочу, чтобы ты уезжала!»

«Тогда заставь меня! Заставь остаться!»

Я выхожу из машины. В моей квартире окна темны. Все спят.

Последнее, что я вижу – твой растерянный взгляд. И еще больше убеждаюсь в собственной правоте.

Тихо вхожу в свою квартиру. Все спят – я права. Ложусь спать тоже.

Утром звонок. Витя.

- Аня? – Бодрый голос. – Что ты делаешь?

Я (раздраженно): Сплю, Витя!

- Поехали на каток!

- Но я не умею кататься...

- Я тебя научу. Поехали!

- Я спать хочу, – и отключаюсь.

Он звонит снова. Я не беру трубку. В самом деле, шансов у него нет. Он неплохой, даже хороший. Но он не сможет отговорить меня от отъезда. Или от побега.

А ты – сможешь. Вчера я это поняла.

 

45

 

В воскресенье утром мне позвонили. Я надеялся, что это Кирилл, хотя надежда была крайне мала – после вчерашнего он, скорее всего, мирно отсыпается.

Это был Калмыков.

- Андрей Геннадьевич? Здравствуйте. Я хотел бы увидеться с Вами.

- Без проблем, Александр Николаевич. Приходите завтра к десяти ко мне в офис.

- Нет, Вы не поняли. Сегодня.

- Предлагаете встретиться?

- Да. Кафе «Маяк» на Вокзальной площади. В одиннадцать. Устроит?

Калмыков опоздал на двадцать минут. Пришел не один, а с рыжей красоткой в шубе из белой норки. Или это не норка?

- Я очень благодарен Вам, Андрей Геннадьевич. Вы меня просто спасли. (Ха! Он сам себя спас от ареста имущества, правда, заняв денег у половины своих знакомых).

- Вы, что, пригласили меня только, чтобы выразить благодарность?

- Нет, конечно! Дело в том, что мы уезжаем. Кротков открывает дело в Германии, и зовет нас с моей невестой к себе в Зальцбург. - (Видимо, Калмыков плохо знал географию).  – Короче, я хотел предложить Вам поехать с нами.

Ничего себе предложеньице!

- Но я не могу бросать работу. У меня жена. Да и немецкого я не знаю, и она тоже.

- Ну, это поправимо. Пожалуйста, Андрей Геннадьевич, подумайте над нашим предложением! – Я обещал подумать.

 

 

46

 

На следующий день я рассказал об этом своему коллеге.

- Господи, Андрюха! – Он так смеялся, что я испугался, что у него лопнет голова. – Калмыков делает бизнес с Кротковым?

- Он так сказал.

- Полный пиздец. Прости, но это так. Кротков – это акула. Настоящий гигант из «Челюстей». Он любого пережует, у него зубищи в муку перемолоть могут. А Калмыков – блин, я вообще не знаю, как к нему можно серьезно относиться. Придурок редкостный.

- У него был роман с моей женой, - делюсь я.

Коллега начинает хохотать еще громче.

- Ну и как он в постели? Что Маргарита говорит?

- А он с ней не спал. Цветочки дарил, в театр водил. Он жениться собрался.

- Тогда это не роман. Нет, я не знаю, Андрюха, что Калмыков собирается делать с Кротковым. Он тебе не сказал?

- Не сказал. Предложил переехать в Германию. Без Риты. Кротков сейчас в Зальцбурге.

Коллега замолкает:

- Погоди... Так Зальцбург – в Австрии!

- Ну, это мы с тобой знаем. А Калмыков не знает.

- Тогда не соглашайся, Андрюха. С таким идиотом сотрудничать – себя не уважать. – Мы смеемся уже вместе.

 

47

 

Вечером позвонили. Помолчали в трубку и положили.

Я знал, кто звонит, и немедленно набрал номер.

Она ответила сразу.

- Здравствуй, Аня, - тихо сказал я. – Я знаю, что это ты звонила.

- Да, звонила. Хотела услышать твой голос. Как прошел твой день?

- В трудах и заботах. Слушай, я хотел бы тебя увидеть.

Она помолчала.

- Зайди за мной в пять двадцать в консерваторию. Только внутрь не заходи, а то...

 

48

 

Она выходит – я вижу розовый пуховик, трогательную вязаную беретку, тоже розовую. Она достает сигареты из белой сумочки, закуривает, тревожно озираясь по сторонам.

- Аня! – окликаю я.

Она спешно тушит сигарету и бежит ко мне. Ничего не боится. В любую минуту может выйти Рита, или Кирилл, или этот ее кавалер... как его? Половинкин. А она бежит, сломя голову, как  девушка из старого советского фильма к своему возлюбленному.

- Я боялась, что ты не придешь. – Она бросается ко мне на шею, ее рот пахнет мятой и малиной. – Здесь ведь столько любопытных глаз, и Терновский, и Маргарита Николаевна, и...

Мне хочется сказать так много, но единственное, что я могу произнести, вырывается у меня:

- Я скучал без тебя, Аня. Давай пойдем к тебе, пить твой замечательный чай с замечательным вареньем.

- Я банку с мятным разбила. Я тебе писала.

- Но у тебя же есть еще!

- Пойдем, пойдем отсюда скорее, Андрей! Мне уже кажется, что на нас смотрят миллионы глаз.

Мы идем по проспекту. Падает снег. Сегодня восьмое декабря. Через двадцать один день приедет из Питера Ира. Через двадцать один...

- Я часто гуляю одна по городу, - признается мне Анна. – Люблю ночной город, в нем есть что-то магическое, что-то, что делает его непохожим на все остальные города.

Она рассказывает мне про ночную Москву. Про ее широкие проспекты. Про обилие огоньков от витрин и реклам: «Как будто дополнительный источник освещения. Если бы даже в Москве перегорели все фонари, на улицах все равно было бы светло».

Мне страшно. По долгу службы я вынужден смотреть новости по телевизору. В том числе, происшествия. Кажется, что Москва – не только столица нашей Родины, но и столица всех бед, несчастий и катастроф.

- Ты по-прежнему хочешь уехать? – я крепко держу ее руку.

- А ты отпустишь меня?

«Не отпущу! – хочется мне крикнуть. – Уменьшу, положу в карман, и буду всюду носить с собой. У сердца».

- Я не хочу, чтобы ты уезжала, Аня. Если захочешь делать карьеру, я тебе помогу. Скажи, чего ты хочешь?

- Я хочу быть с тобой. Я никому этого не говорила. Я люблю тебя. Понимаешь?

Нет, я не понимаю. Чувствую ее прохладные губы на своих губах. Отстраняю от себя, беру лицо в ладони, целую нежное, детское лицо. Нет, я не понимаю. Она слишком много для меня значит – пройдет тридцать, сорок лет, а я буду помнить, каков ее рот на вкус. Не понимаю. Жизнь началась сначала. Анна никуда не уедет...

 

49

 

- А дальше-то что? – Терновский выслушивает меня, сочувственно качая головой. Со дня нашего свидания с Анной прошло три дня. Она не звонила мне, я – ей.

- Она все повторяла: «Помоги мне! Я совсем запуталась». Думаю, распутаться решила без меня.

- Что ты имеешь в виду?

- Она больше мне не звонила. А я не мог дозвониться. Да и рядом все время был кто-то – коллеги, Рита...

- Коллеги-то ладно. А вот Рита как к этому отнесется? Ведь ваш брак снова под угрозой!

Я попытался возразить:

- Никакой угрозы  нет! Мы с Ритой передумали разводиться. А если ты об Анне, то я не намерен вестись на ее провокации. Я что-то сомневаюсь, что она влюбилась в меня. Скорее в какой-то выдуманный образ.

Терновский напряженно хмурит брови.

- Ну, что думает Анна, знает только она сама. Возможно, ты и прав. Но даже если ты и прав, это не имеет значения, поскольку ты сам влюблен в нее.

Я не верил своим ушам.

- Не отнекивайся, Коренев. Я это заметил еще тогда, когда я при тебе отчитывал Анну. Ты еще вступился за нее, помнишь? Сколько времени с тех пор прошло?

- Но...

- Скажи, тебе хотелось бы увидеть ее сейчас? Обнять, поцеловать...

- Кирилл!.. – я застонал. Мой лучший друг снисходительно улыбнулся.

- Поверь, Андрей, в этом ничего плохого нет. Однако подумай, что ты объяснишь Маргарите – ты ведь женат на очень умной женщине, которая сразу разгадает, что с тобой не так.

- Я этого не хотел. Она ведь намного младше меня. На двадцать пять лет, Кирилл! Младше моей дочери!

- Ну, у тебя никто не спрашивал, хотел ты этого или нет. А я, кстати, тебя понимаю. У этой девочки есть в повадках что-то такое... что сводит мужчин с ума. Из таких и вырастают роковые женщины. А она ведь не красавица даже.

- Твоя Гуляева – тоже. – Я улыбаюсь.

- Знаешь что, Андрей? Я уже давно не влюблен в Елену Гуляеву.

 

50

 

- Алло?

- Здравствуйте. Меня зовут Андрей Коренев. Можно Анну?

- Анны нет. Она уехала к подруге в Н-ск. Будет в воскресенье вечером.

- Простите, Вы не могли бы дать координаты этой подруги? Мне очень нужна Анна.

- Для чего?

(Совершенно естественный вопрос).

- Мне нужно передать Анне важную книгу, она меня просила. Точнее не меня, а мою жену – она преподаватель Анны.

(Черт, как неудобно. Второй раз прикрываюсь Ритой, чтобы решить свои проблемы с Анной).

- Хорошо. Записывайте.

- Ты с кем разговаривал? – в комнату заходит Рита.

- С клиентом. Кстати, ты знаешь, что Калмыков уезжает в Австрию?

- Слышала что-то. Говорят, кредиторы его задавили. Вот он и бежит за границу, потому что нет другого выхода.

Обманул, выходит?

 

51

 

Выслушав мой рассказ, Рита долго смеялась.

- Господи! – повторяла она, вытирая слезы. – Ну надо же! Выдумал историю на ходу, да еще такую! Бизнес! С Кротковым! Да они, по-моему, незнакомы даже!

- Но как же... -  я чувствовал себя обманутым.

- Ну, если и были знакомы, то шапочно. Кротков ведь уехал еще три года назад, ты сам мне говорил. Знаешь, кого мне больше всего жалко? Невесту. Думаю, она скоро поймет, какой Калмыков придурок!

А мне стало неприятно. Как будто мне плюнули в лицо, да еще и растерли. То, что меня обманули – не самое страшное, меня обманывали много раз, да и сам я, признаюсь, не был кристально честным человеком. А вот то, что меня обманул человек недалекий и не слишком умный – вот это было мерзко. Отвратительно.

- Кстати, Иринка звонила, - Рита поняла, что я расстроен и сменила тему. – Сказала, что Рождество проведет в Финляндии, а к нам приедет тридцатого декабря, если новогодний рейс не отменит.

Значит, она все-таки едет в Финляндию.

- Ну, и отлично. Она давно у нас не была, я, честно говоря, соскучился по ней. А мне в субботу утром нужно будет ехать в командировку.

- Куда?

- В Н-ск. Вернусь вечером в воскресенье.

Рита понимающе посмотрела на меня, мол, работа есть работа.

- Я в субботу буду в судействе детского музыкального фестиваля. Господи, как же они мне надоели! – притворно вздыхает она.

 

52

 

Я сразу поняла, что мне нужно уехать. Подумать. Забыться. Побродить по чужим улицам, перестрадать, переболеть собственным разочарованием. Деньги у меня были. Я ведь экономная, не трачу все сразу – поэтому они у меня всегда.

Вечером, в понедельник – в тот самый понедельник, когда ты за мной зашел, позвонила своей н-ской подруге: «Ларочка! Мне нужно тебя повидать. Ты как сейчас?»

«Ты так давно не приезжала! – Лара изображает обиду. – Что, музыкальная карьера пошла в гору?»

«Скорее наоборот, Лар. Я очень по тебе соскучилась»

«Так... Ты сможешь приехать в пятницу, Анют? Вечером. Обратный билет я тебе возьму».

«Договорились. Надо только маму предупредить».

Ты спросишь, почему я тебе не звонила. Отвечу прямо: я сомневалась. У меня было чувство, что я поторопилась, что поступила опрометчиво. Мужчины ведь охотники, они должны добиваться женщину. А я пришла и предложила тебе себя – сразу, со всеми потрохами.

Естественно, ты растерялся. А еще я поняла, что у нас не будет общего дома – ну, не в буквальном смысле, просто места, за который мы оба держались бы. Ты рано или поздно вернешься к жене. А я так и останусь перелетной птицей – даже если с карьерой музыканта ничего не получится.

(Терновский, кстати, после того вечера с божоле, немного подостыл. Я стала меньше его раздражать – по крайней мере, он не выражает это так бурно. Может, чувствует какую-то вину перед тобой. Но точно не передо мной).

В любом случае, мне необходимо было уехать, и Н-ск подходил для этого идеально.

Мама была не против, но все равно страшно беспокоилась: «Пообещай, что не поедешь автостопом! Ради меня! Купи билет на поезд, я дам недостающие деньги, если нужно».

Я клятвенно заверила маму, что не поеду автостопом. Я сама не хотела ехать – холодно нынче, зима все-таки, а на дороге, бывает, приходится стоять очень долго.

Мама сама проводила меня до перрона. Лена не пошла – она работала.

«Я приеду в воскресенье» - мои последние слова, и поезд тронулся.

В поезде,  рядом со мной, сидела молодая семья – муж, жена и малыш лет пяти. Я уткнулась в книжку, которая предусмотрительно взяла с собой, и принялась читать – надо ж было убивать время.

Когда девушка вышла в табор покурить, отец семейства попытался завязать разговор.

«Едете в Н-ск?» - Молчание. – «Вы, наверное, студентка, учитесь там» - Молчание. – «Ну и как Вам город Н-ск?» - Молчание. – «Вы такая взрослая, у Вас, наверное, жених там, и не один» - Снова молчание.

Ему на вид лет тридцать пять, а тон, как у семидесятилетнего молодящегося козла. Несолидно. И жена с ребенком рядом. И вопросы глупые задает.

«Ты с кем там, разговариваешь, Семен?!» - Такая симпатичная девушка, а голос – как у генерала армии. Точь-в-точь наша замдекана Слепнева.

«Да, вот – ты покурить пошла, меня оставила – а мы с девушкой разговорились» (Он что – шутит?!)

«Ах ты, сука! Только жена за порог – а ты сразу чужих девок лапать! Совсем охуел!»  - (Мне): - «А ты, проститутка, чего молчишь? Еще и в книжку уткнулась, как приличная девушка! Ребенка бы постыдилась»

«Да я ей только «привет» сказал, Наденька!» - лепечет нашкодивший муж. Но Наденька не умолкает.

Объяснять ей что-то я не стала. Она так разошлась, что проводница вынуждена была сделать ей замечание. На сына – ноль внимания.

Через полчаса я в Н-ске. Иду до метро и плачу. Противные, мутные, соленые слезы текут по щекам. За что так со мной? Почему я? Что я – особенная, что надо мной можно измываться как угодно?

Лара меня утешает:

«Ну, Анюточка, полно, хватит! Ну, ты ж понимаешь – люди озлоблены, потому что жизнь тяжелая вокруг, вот и вымещают зло на всех подряд. А ты не реагируешь – их это еще больше распаляет, как ни парадоксально. Но ты молодец, ругаться с ними не стала».

«Да обидно, Лара! Людей вокруг полно – чего я-то этой Наде сделала? Я с ее мужем даже словом не обмолвилась – а она такой хай подняла!»

«Ладно, Ань, иди спать, уже поздно. Кстати, завтра друг мой придет в гости. Он фотограф, из Нью-Йорка недавно вернулся. Может, пофотает нас?»

Я позвонила маме, сказала, что я уже у Лары и все в порядке, легла в постель и мгновенно уснула.

Кажется, я изрядно вымоталась.

В субботу утром, в Ларину квартиру пришел стильно одетый молодой человек в больших очках, узких черных джинсах и стрижкой «горшок».

«Привет, Дэн! Это моя подруга Аня. Анюта, это Денис, он из Нью-Йорка недавно приехал. Это один из самых модных н-ских фотографов».

Дэн приветливо улыбнулся и пожал руку:

«Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Тарам-парам, парам-тарам, на то оно и утро! Анюта, Вы – прелестны».

«Послушай, Дэн, - Лара хитро улыбается. – Мы с Аней тебя не просто так пригласили. Понимаешь?»

«Понимаю. Вы хотите, чтобы я вас поснимал. Кто первый?»

Я, осмелев, подняла руку, как школьница на уроке.

«Отлично, Анечка, отлично! Но свитер этот и брюки! Нет! Ларочка, у тебя что-нибудь есть? Такое... женственное».

Лара задумывается, подняв глаза к потолку. Потом вдруг подпрыгивает и сломя голову бежит в комнату.

Достает черное, узкое, стильное платье. Очень дорогое. И заставляет надеть.

«Отлично, отлично... Сделайте лицо такое... как будто фотоаппарат – это Ваш любимый человек. Нет, естественнее, Анюта, Вы переигрывайте! Отлично! Просто отлично!»

Потом Лара дала мне белую рубашку с галстуком и черные классические брюки. Дэн хотел еще шляпу, но шляпы не нашлось.

Потом было кружевное белое платье, а к нему – соломенная шляпка.

Думаю, он сделал около пятидесяти снимков.

«Когда я могу их увидеть?» - робко спросила я.

«Ох... график, график. Я Ларе их занесу, а она уж с Вами свяжется. Пока что я доволен. У Вас очень образная и вдохновляющая внешность. И взгляд такой... дерзкий. Посмотрю, что там вышло. Вы когда уезжаете?»

«Завтра».

«А чем Вы вообще занимаетесь, Аня?»

«Учусь в консерватории».

«Аня – звезда!» - перебила меня Лара. Я толкнула ее в бок.

Потом пили кофе с коньяком, курили кальян, говорили про Нью-Йорк.

«Ну и как тебе фотосессия?» - спросила меня Лара, когда Дэн ушел.

«Моя первая фотосессия».

«Думаю, все должно получиться супер. Дэн – классный фотограф».

О тебе я, прости, и не вспомнила.

А потом случилось то, что случилось.

 

53

 

Я заблудился. Есть у меня такое свойство: теряться, плутать даже в хорошо знакомых местах. По-хорошему нужен был провожатый: человек, давно живущий в городе (желательно – коренной житель). Позвонил коллеге, недавно переехавшему в Н-ск – других вариантов не было.

- Значит так, - объяснил он, - садишься на тридцать седьмой автобус, желтый такой – не перепутаешь, они все желтые – и доезжаешь до остановки «Площадь Революции». А дальше – там несколько новостроек, спросишь у аборигенов.

Я поблагодарил его. Долго ждал тридцать седьмой, зато затем быстро нашел указанный адрес.

Дверь открыла девушка – наверное, та самая подруга.

- Меня зовут Андрей, я друг Анны. Она дома?

- Лара, кто там? – От звука ее голоса у меня бешено заколотилось сердце.

- К тебе. Какой-то Андрей.

Дверь распахнулась, и она – босая, в дурацком халатике, не накрашенная – появилась передо мной.

 

54

 

- Что ты делаешь здесь?

- Хотел тебя увидеть.

- Но как... Как ты меня нашел?

- Это так важно?

- Да, черт побери! Я от тебя сбежала, ты понимаешь! – Анна выходит из терпения. – Мне нужно было прочистить мозги, потому что то, что сейчас с нами происходит – это... неправильно, вот! Это нечестно по отношению ко всем. И ко мне тоже! Ты меня используешь – не знаю, в каких целях, но факт налицо! А ты... ты все испортил!

Я все испортил. Я плохой. Я изменил своей жене, использовал Анну как средство для удовлетворения своих естественных потребностей. Она сбежала, чтобы понять, нужен я ей или нет. Детские игры какие-то. Розовых романов начиталась.

А потом подумал – ну что я, в самом деле? Ей всего восемнадцать, а ее мизерный жизненный опыт и недостаток общения – не с мужчинами, а обычного человеческого общения – не позволяет ей использовать какие-то другие способы, кроме описанных в книжках. Да и любовных романов в ее библиотечке не было – я ведь бывал у нее дома.

Но всего этого я не могу ей сказать. Язык не поворачивается. А она плачет, и мне хочется плакать тоже.

- Все, Анечка, хватит, - я притягиваю ее к себе, пытаясь поцеловать, она уворачивается. Сталкиваемся носами, она плачет еще сильнее. Как ребенок.

- Одевайся. Скажи своей подруге, что уезжаешь со мной. Я хочу познакомить тебя со своим другом.

Мой бывший коллега рад нам. Взглянув на Анну – похожую на мальчика в джинсах и тяжелых ботинках, с волосами, упрятанными под бейсболку, смутился.

- Это моя племянница, - объяснил я. Он понимающе улыбнулся.

Мы оба позвонили домой: я – Рите, Анна – матери и сестре. От Риты я узнал, что мне неоднократно звонил Кирилл. Я решил, что перезвоню позже.

Потом друг куда-то ушел – в магазин, кажется, - но мы остались одни, и я даже подумал, что он специально решил оставить нас одни.

Анна сама потянулась ко мне. Я взял в ладони ее лицо, поглядел в большие голубые глаза – очень большие и очень голубые, взгляд просящий, умоляющий, не оставляющий мне никакого выбора.

Устроились на диванчике – старом, скрипящем, продавленном. Нам в это мгновение было все равно.

Худенькая, с маленькой грудью и узкими бедрами, она казалась совсем юной и какой-то бесполой. Трудно поверить, что девушка, которая без одежды выглядит как юноша, может свести с ума столько мужчин. Но потом, когда наступило оно, я понял, в чем дело. Она была совершенно раскованной в интимных делах – искренней, остро чувствующей, убедительной в своих чувствах. Искренность была ее главным талантом – и в фортепьянной игре она была слишком собой, слишком искренней – и это мешало сосредоточенности на исполнении. Опасная женщина: не каждый мужчина поймет и примет такую обнаженность чувств.

Я не сразу заметил, что она плачет. Лежит лицом вниз, так, что я мог видеть только ее затылок.

- Не надо, Аня, - шепнул я. – Я тебя люблю.

Она поворачивается:

- Я тоже тебя люблю. Как мы теперь будем? Забудем и разойдемся?

Надо же – она уже смотрит в будущее. Но – что я могу предложить ей? А Рита? А ее карьера?

- Андрей, - она уже полностью одета. – Я еду на вокзал, менять билет. Хочу уехать сегодня.

Я встал: «ОК, я уеду тоже».

 

55

 

В Н-ске несколько вокзалов, но главный вокзал – самый большой и монструозный. Громадное сооружение эпохи сталинского ампира – здание вокзала – выглядит нелепо и неуместно.

День выдался морозный, и меня бросает в дрожь от вида Анны в легкой курточке. Мой друг дал ей свой большой черный шарф крупной вязки: «Отдашь, когда сможешь! А то простудишься! Кто же знал, что мороз ударит после оттепели!»

Сначала мы заезжаем к Анниной подруге Ларе за вещами Анны.

- Что так рано? – обеспокоено спрашивает она.

- А что здесь делать, Лар? Все, малыш, я позвоню. Дэну привет. – Девушки целуются на прощание, Лара машет мне.

Еще Дэн какой-то. Мне тоже захотелось уехать. По-моему, Анне в Н-ске и без меня было неплохо. Надо же, я ревную. Никогда не ревновал по-настоящему – ни Риту, ни других девушек. Впрочем, Анна и вправду – другая.

- Чем вы занимались тут? – невинно интересуюсь я.

Анна смотрит на меня с вызовом:

- Не твое дело.

Ага, Анне хочется поиграть в недотрогу. Господи, какой же она, в сущности, еще ребенок! Хотя я понял – после всего, что произошло с нами – что у этого «ребенка» глаза взрослой женщины. Красивой, по-женски умной, но ни капли не мудрой.

И от этого мне стало еще грустнее. В Анниных глазах, как в хрустальном шаре, отражалось ее будущее. Будущее совершенно обычной красивой женщины, имеющей много воздыхателей, но никого, кто любил бы ее по-настоящему. Женщины с психикой, расшатанной бесчисленными влюбленностями – я ведь не первый и не последний – взять хотя бы Т., которого она, по ее рассказам, преследовала, а когда он сам начал ей писать – перестала отвечать.

- Я тебя люблю, Аня, - более уместной фразы я не смог найти. Ну что я еще ей скажу?

- А что ты жене сказал? – Она больше не глядит немигающим взглядом на оконное стекло, она вся внимание.

- Что в командировку уехал.

Она усмехается:

- Совершенно банальное оправдание – и снова отворачивается.

Остаток пути мы не произносим ни слова.

 

56

 

Терновский звонил мне ежедневно, но я был занят. Последние декабрьские недели я много работал – год уходил,  а нерешенные проблемы оставались.

Я был удивлен, когда обнаружил на своем счету кругленькую сумму. Более крупную, чем мой обычный гонорар. Калмыков был, возможно, глуп, но уж точно – щедр.

«Что ж, по крайней мере, он умеет быть благодарным».

Тем более что Новый год все приближался и приближался, и нужно было думать о подарках.

Анна писала мне ежедневно. В ее письмах была неприкрытая боль. Она мучилась от обуревавших ее чувств. Иногда мы встречались, и при каждой встрече я чувствовал перед ней вину. Она сильно похудела, и одежда висела на ней, как на палке.

Я был нежен с ней. Не отказывал ей ни в чем. Мы ходили в театры, кино, по магазинам. Я осыпал ее подарками, и она радовалась им, как ребенок.

Никакой корысти. Все дело было во мне – я это знал. И от сознания того, что меня любят, любит удивительная девушка, совершенно не похожая на всех своих ровесниц.

«Тебе бы любить поэта – или художника, - говорил ей я. – Возвышенную душу, не от мира сего. А ты выбрала меня – сорокалетнего женатого адвоката».

Она отшучивалась: мол, сердцу не прикажешь. А однажды сказала:

«Знаешь, поэты и художники – не возвышенные души. Совершенно обычные».

 

57

 

Мы скрывали наши отношения. На людях не выглядели, как влюбленные, даже за руки не держались. Просто приходили вместе и уходили вместе.

Иногда я заходил вечером за ней в консерваторию. Выбирал время, когда не мог столкнуться с Ритой. Она выходила – трогательная хрупкая фигурка в отросших уже кудрях – не белокурых теперь, а русых, и мы быстрее-быстрее бежали дальше, чтобы не столкнуться с ее сокурсниками.

Она по-прежнему приходила к нам в гости. Пила наш чай. Пару раз приносила свежие плюшки с яблоками, которые внутри не пропеклись. Однако мы с Ритой съели все, даже похвалили.

Она поблагодарила. Вежливо и натянуто. Когда улыбалась, губы ее дрожали. Как будто она сейчас заплачет.

Она умеет плакать, счастливица. А я не умею.

Последний раз я плакал в одиннадцать лет. Поехали с другом на лыжах – наперегонки. Я на лыжах стоял с шести лет – отец научил – и естественно, обогнал его.

Вдруг мой друг упал. У него сломалась лыжа. Я отдал ему свою – они были одинаковые, только разных цветов: у меня синие, у него – красные.

А я решил показать класс и поехал на одной лыже. Проехал пару метров и упал. Почувствовав острую боль в ноге (потом узнал – растяжение), заплакал. Лежу в снегу и реву, как девчонка – от обиды.

Я никогда не был верующим, но теперь, через много лет, я думаю, что это было наказание за мою гордыню. Я согрешил, и был наказан. Наверное, это и есть высшая справедливость. Но я больше не плакал. Погибла Марина, покончила с собой мама, умерло несколько моих друзей. Я воспринимал их смерть как несправедливую, но боль утраты переживал глубоко внутри – может, я просто боялся огорчить их своим горем.

А Анна – девушка, да к тому же, молодая. На ее стороне – настоящее и будущее, на нашей – только прошлое, но прошлое – фантом, мираж. Она может себе позволить не сдерживать слез. Даже на людях.

Рита уже не может: она не молода, хоть и красива; вокруг будут говорить: «Как она постарела и подурнела от горя!». Никакого эстетического удовольствия.

Я – не могу, потому что мужчина. Мужчина – воин, он плакать не должен. Он должен быть защитой и обороной для своих женщин – матери, сестры, возлюбленной, жены. Если мужчина будет плакать, то с кем останется женщина?

Я понял, что люблю Анну – воплощенную молодость, во всех ее ипостасях – радующуюся, сомневающуюся, страдающую. По большому счету, будущее строится Аннами – а не нами. Нам лишь остается со светлой грустью взирать на нее.

«Молодость -  сила», - любит говорить Кирилл. Уж кому как ни ему, который ежедневно общается с этой самой «молодостью», знать, что у них есть то, чего нет у нас – свободы. Мы свою свободу похоронили под бытом и болезнями.

 

58

 

- Как ты собираешься встречать Новый год? – спрашиваю я ее.

- Новогоднюю ночь с мамой и сестрой, конечно. А потом идем гулять с друзьями. Мы уже договорились. А знаешь, - она смеется, - меня Витя приглашал к ним на дачу.

- На какую дачу?

- Ну, в загородный дом. У его родителей там коттедж, они летом живут в нем, а зимой – в городе, хотя там все есть – и электричество, и отопление. Даже Интернет есть. Вот они едут туда на все праздники. Витька уже Наташку позвал, но Наташка наотрез отказалась, говорит, еще я с Половинкиным Новый год не встречала.

- А ты что Вите ответила?

- Отказала, конечно. Я с Наташей согласна, как встретишь год – так и проведешь его. Да и потом... – Анна мнется, - я же знаю, зачем он меня зовет на дачу.

Я тоже знаю. Половинкин ненавидит меня, потому что я – соперник. Его косые взгляды в мою сторону не заметил бы только слепой. Он давно влюблен в Анну. Правда, Анна уверяет меня, что это все несерьезно, что до этого он точно также ходил хвостом за флейтисткой Наташей.

- Ты ревнуешь, глупенький? – Анна обнимает меня сзади, ее теплое дыхание щекочет мне ухо. – Пойми, у меня с ним ничего общего быть не может. Он же такой... ну, я не знаю, как объяснить, его невозможно всерьез воспринимать. Да ты только посмотри на него – и на себя!

Жгучая, крапивная ревность смягчается. Мы снова – одно.

- А ты что делаешь на Новый год? – спрашивает она меня после.

- Дома буду. Моя дочь завтра приезжает.

- Из Питера?

- Из Финляндии. Поедем с Ритой встречать ее в аэропорт.

- Как я тебе завидую! – горько говорит Анна, слегка припудривая лицо перед зеркалом. – У тебя есть жена, дочь, друзья. А у меня – никого.

- У тебя есть я.

Анна оглядывается – в совершенно сухих глазах горечь -  и снова занимается лицом.

59

 

- Представляешь, - Рита раскладывает брокколи и жареную рыбу по тарелкам – Гуляева уезжает в Париж. Навсегда!

Я чуть не подавился.

- Гуляева? В Париж? Ты не ошиблась?

-Позвони Терновскому, он тебе расскажет – если, конечно, будет в состоянии. У него сегодня – «черная пятница», он даже занятие у старшекурсников отменил. Сказал «Ухожу в астрал!» - и ушел.

Заливать горе огненной водой было не в привычках Терновского. Видно, чувства к рыжей примадонне у него были самые искренние.

Наспех перекусив, я помчался звонить Кириллу. Тот долго не подходил к телефону, но, в конце концов, подошел:

- Алло?

Я так обрадовался, что сам удивился.

 

60

 

- Кир, привет! Ну как ты? Мне Ритка уже все рассказала.

- О... здорово, Андрюх. Да что я? Я спал. Как вы там, Иришку встретили?

- Завтра, в восемь тридцать самолет. Ну, расскажи, что там.

- А что там может быть? Прихожу я к Елене Сергеевне, с цветами и вином...

- «Божоле нуво»? – мне почему-то стало очень весело.

- Дурак. «Шабли», она его любит. И хризантемы желтые, японские. Приношу всю эту красоту ей в гримерную – «Каменного гостя» играли, она, естественно, Донна Анна. Она заходит, ручками всплескивает – «Ах, Кирилл, Вы настоящий лорд – таких в провинции сейчас нет!»

- А потом?

- Суп с котом. Распили мы эту бутылку шабли, пьем, естественно, за ее красоту. И тут она – тихо-тихо – говорит «А знаете, Кирилл, я в Париж уезжаю». Оказывается, она на гастролях встретила какого-то богатого француза, и тот позвал ее в Париж, в качестве мадам какой-то там. Забыл фамилию, да и хрен с ней.

- А ее карьера? – я еле сдерживал смех. Ну и примадонна!

- А о карьере – ни слова. Они на Дона Гуана взяли нового актера – взамен Тихонова, который в К-ск уехал – я спрашиваю: «Кто он?», а она: «Ох, Кирилл, я мысленно уже не здесь!». Короче, все ясно.

Я больше не могу сдерживаться и начинаю бешено хохотать – так, что из глаз текут потоки слез. Испуганная Рита заглядывает в комнату и тут же исчезает.

- Ой, не могу! Объясни, Терновский, как ты – умный, тонкий, интеллигентный – мог влюбиться в такую конченую дуру!

- Так она такой не была! Она в юности была нормальная девчонка, потом, когда карьера ее пошла в гору, она стала корчить из себя Дузе и Сару Бернар в одном лице. Думаю, и мужья ее это быстро понимали – они ведь все до одного бросали ее. Хорошо, что детей у нее нет.

- Слушай, Кир, - озорная мысль приходит мне в голову, - а ведь мосье ее, скорее всего, домохозяйкой сделает!

- Это в лучшем случае. А в худшем – содержанкой.

Смеемся оба.

На следующее утро, сломя голову, мчимся в аэропорт – я и страшно взволнованная, даже испуганная встречей с дочерью, Рита. Вот кому нужно общение – я слишком много времени проводил с Анной, мысли мои были  в Анне – но у меня была работа, друзья, а у нее что? Я чувствовал себя виноватым перед женой.

Пока мы ждали Ирину, я отошел позвонить Анне.

- Где ты? – сонно спросила Анна.

- В аэропорту. Ждем Ирин самолет.

- Я скучаю по тебе.

- А я – по тебе.

- Андрей! – Рита помахала мне рукой: самолет! Я поспешно отключился.

Ростом она почти сравнялась с Ритой. Серебристая куртка, серебристые лыжные штаны, ботинки. Ни дать, ни взять – Снегурочка двадцать первого века! Золотистые волосы струятся по плечам, вместо шапки – теплая повязка. Улыбается, машет руками.

- Ну прямо Снегурочка! – восторгаюсь я.

- А я в Лапландии была! – смеется Ирина. – Деда Мороза видела!

И дальше – сбивчивый рассказ о Лапландии, которую мы с Ритой знали только по книжке «Сказки народов Севера». У нас обеих была эта книжка, только у Риты – маленькая и тоненькая, а у меня – большая, с изумительными картинками, подарок бабушки на окончание первого класса.

- А где твой кавалер? – спрашивает Рита. Она непривычно весела, и я с удовлетворением обнаруживаю свою правоту.

- В Питер вернулся. Я предлагала ему поехать со мной, а он отказался. Говорит, скучно там у вас...

М-да. Если ему с Ириной скучно, то он – не для нее. Зануд она презирала.

Чем старше Ира становилась, тем я понимал: в ней нет ничего от Риты и от меня. Она была активной, общительной, деятельной. В классе она была старостой, в университете – культоргом факультета. Она всегда приводила своих друзей и подруг к нам домой, но мы не запоминали всех – так их было много. Такой была моя мать – пока отец не ушел из семьи.

- Я привезла подарки! – объявляет Ира. – Нашла в Хельсинки шикарный магазин – и недорогой! Посмотрите сами!

Дома я удивленно верчу в руках шапку-ушанку в сине-белых норвежских узорах.

- Симпатичная. И теплая вроде.

- Пап, да надень ты ее! Что ты ее в руках все вертишь? Ой, не могу! Ты похож на зайца.

Затвор фотоаппарата щелкает. Потом гляжу на снимок, сделанный моей дочерью. Я – ошарашенный, действительно похожий в ушанке из Хельсинки на зайца из «Ну, погоди!».

А вечером Анна позвонила мне сама.

- Ну, как все прошло? – поинтересовалась она.

- Отлично. Ира мне шапку смешную привезла. Теплую. С ушами.

- Слушай, а ты на коньках катаешься?

- На коньках? – Да, с этой девушкой не соскучишься. – Последний раз я катался, кажется, на первом курсе университета...

- Хочешь наверстать упущенное? Завтра!

На следующий день я, признаюсь, выставил себя на катке полным идиотом. Пока Анна – прелестная фигурка в теплой куртке – легко скользила по катку, я пытался удержаться на ногах, спотыкался, падал, вставал. Один раз чуть не сбил с ног какого-то мальчика лет восьми, потом долго извинялся...

- Аня! Аня, остановись! – молю я ее. – Я не хочу проводить новогодние праздники в гипсе. А если ты не остановишься, я точно расшибусь!

- Сейчас! – звонко кричит она. – У нас пять минут в запасе.

После катка мы идем в маленькое кафе неподалеку. Я согреваюсь кофе с коньяком, Анна потягивает горячий шоколад. Сетует, что в кафе нельзя курить.

- Ну как? – Ни капли усталости. Голубые глаза искрятся победным огнем. Да, молодость - сила.

- Скажи честно, Аня, ты мне за что-то мстишь? Если да, то за что ты подвергаешь меня такой экзекуции? Я весь в синяках. Что я Рите скажу?

- Мщу. – Она весела, но глаза горят – ни дать ни взять, Немезида, богиня мщения! Где твой меч, который отрубит мою глупую голову? – У тебя прекрасная жена, которая будет переживать, если ты вернешься с катка – с катка! – в синяках. У тебя красавица-дочь, как две капли воды похожая на твою мать – я видела фотографии, когда была у вас. У тебя любимая работа и хорошая репутация. У тебя лучший друг Терновский, который всегда придет на помощь!

- Аня... – Она права, но мне больно от ее слов.

- А у меня что? Мама, которая во мне разочаровалась, которая упрашивала ректора оставить меня, когда Терновский хотел дать мне пинка под зад! А потом ей каждый раз дули в уши, что Лаврова – бездарь, и она поверила! Сестра, у которой своя жизнь – мама ее любит больше, она оправдала вложенное в нее! Друзья, которые за глаза говорят, что я, как музыкант, ничто! Меня ни разу – понимаешь! – никто не похвалил, даже не подбодрил!

- У тебя есть я, Аня. И музыка. Ты же действительно любишь музыку.

- Музыка... Да, только музыка. А я для тебя – развлечение. Забавный зверек, которого Терновский все время гнобит. Этим и интересна. Принесите счет, пожалуйста – это к официантке.

Уже прощаясь, она говорит:

- Я все-таки еду к Половинкину на дачу. Он нас с Наташкой вдвоем пригласил.

- А ты не боишься? – Ощущение, как будто меня ударили ногой в живот.

- Чего бояться-то? С Наташкой он меня не тронет.

- До свидания, Анечка. Счастливого Нового года.

Да, она в очередной раз права. Уже через пять лет, когда ее юношеский максимализм улетучится, она будет вспоминать свои слова с улыбкой. Мы ведь тоже были такими – только ни я, ни мои друзья и приятели не воспринимали мир с такой остротой.

А Анна исступленно любила мир, и даже ее попытки самоубийства, были – как ни парадоксально – актом любви. Ее ли вина, что окружающие не пытались ее принять – не подстраивая под себя? И не сломает ли она себя сама?

Сломает. Переломит пополам и половинки отшвырнет в сторону. И это будет другая Анна. И наша история не будет иметь хэппи-энда – это очевидно.

Тридцать первого декабря утром она послала мне SMS.

«Выезжаем с Наташкой в 4. С Новым годом, желаю найти гармонию. Привет жене и дочери»

Как она угадала... Гармония – это то, что сейчас необходимо.

В канун Нового года из Австрии позвонил Калмыков. «Поздравляю, Андрей Геннадьевич! Наше предложение еще в силе!»

«Что у вас за бизнес-то?» - не выдержал я.

«Одежда! Мы делаем линию одежды!»

Рассказал Рите, она долго смеялась. Потом сказала: «А что? Он может. И невеста у него – бывшая манекенщица».

За новогодним столом нас было четверо – мы с Ритой и Иринкой, и Кирилл. Ели  вкусные салатики, пили вино, разговаривали.

- Я вот думаю, что новый год будет счастливым, - заметил Кирилл. – А Вы, Ирина Андреевна, что думаете?

- Согласна с Вами, дядя Кирилл, но считаю, все зависит от нас.

- Во-первых, я тебе не дядя, а просто Кирилл. А во-вторых, кажется... он пришел!

Шампанское, веселый смех. С Новым годом! Подарки под елкой – мне достался ежедневник в кожаной обложке от Риты и ярко-голубой шейный платок от Кирилла.

После раздачи подарков Рита и Ира идут на кухню проверить горячее. А мы с Кириллом остаемся допивать шампанское.

- Что там твоя Муза? – интересуется он.

- Так ты в курсе?!

- Да все в курсе.  Тоже мне Штирлицы нашлись. Я вас видел пару раз. Не знаю, как Ритка, может, догадывается. Но ты не бойся, я вас не выдам.

- Моя муза встречает Новый год в компании своего верного пажа Виктора Половинкина.

- Да, а ты с ума сходишь от ревности.

Я меняю тему, но он прав, я действительно ревную. Я знаю, у них ничего не может быть – Анна слишком горда, чтобы лечь в постель с тем, кто ей не нравится. Даже назло мне. К тому же, там эта девочка, Наташа – прежняя пассия Половинкина...

«Желаю тебе гармонии»

Она, со своей женской интуицией, все угадала.

 

61

 

Если  бы меня попросили написать статью или эссе о Новом годе, я начала бы так: «Самое прекрасное в празднике Новый год – это запахи».

Свежий зеленый запах хвои, тошнотворный сладкий запах подгнивающих мороженых мандаринов, запах имбиря и корицы с кухни, запах сандаловых свечек в гостиной – их утром поставила Лена.

Мне позвонила Наташка и сказала: «Слушай, Анька, Половинкин мутит мега-пати. В смысле – он всю группу пригласил к себе на дачу. В одной половине дома – родители, в другой – студенты консерватории. Паноптикум!»

Я чуть со стула не упала, представив эту картину.

«И что, все согласились?!»

«Да нет. Еду я, Вовка Куц, Танька, еще кто-то. Я, собственно, звоню по Витькиной просьбе – он сам боится звонить!»

«Натуля, - взмолилась я, - я поеду только ради тебя».

«А я – ради тебя. Заметано!»

М-да, веселый у меня будет Новый год. Особенно если Витя напьется. Бесплатная хохма.

Больше всего я хотела бы быть сейчас с тобой – в твоем доме, с людьми, которые любят тебя сильнее, чем я. С Маргаритой Николаевной, воздушной и прекрасной, с чудесной Ириной – я не знаю ее, но она – твоя кровь, поэтому чудесная. Я не буду ревновать, поверь – хотя когда мы вместе, мне безумно больно, потому что время проходит, и я теряю тебя, и тебя больше не существует.

Я не стала тебе звонить. Что зазря беспокоить. Послала дежурное сообщение и забыла.

День прошел в хлопотах – нарядить елку старинными польскими игрушками – многие побитые, с облезлой краской. Елка в старом платье, ярком, но в заплатах.

Спрятала под елкой подарки – большое красное полотенце для мамы, набор ручек для сестры. Сегодня – без меня.

«А сотовая связь там есть?» - интересуется мама.

«Там даже стационарная связь есть, мама! Это закрытый поселок, там все коммуникации есть!»

«А если Андрей позвонит?- Взгляд мамы слегка лукавый. – Что ему передать».

«Ха! Он не позвонит».

Мы с Наташей едем в такси в закрытый поселок. Витя (или его родители?) оказал нам любезность – вызвал такси. Едем по объездной дороге. Снег идет. Ухабы. Едем по сугробам, несколько раз чуть не проваливаемся в сугроб.

«Это и есть русский экстрим!» - смеется Наташа.

Мне не смешно. Я в очередной раз подпрыгиваю поневоле на заднем сиденье, слегка ударяясь головой.

Во дворе красного кирпичного особняка стоит длинный Витя Половинкин, а рядом мнется маленький Вовка Куц. Вдвоем они выглядят комично – жираф и мышонок, первое, что приходит в голову.

Мы вываливаемся из машины, Витя подбегает к шоферу. Сует ему две купюры. Я начинаю смеяться.

«Девочки! Как хорошо, что вы приехали! А я уж думал!..»

Мое хихиканье перерастает в истерику.

«Лаврова, что с тобой? Ты, что, обкурилась?»

Все было так, как говорила Наташа. В одной половине дома – господин и госпожа прокурор, в другой – студенты консерватории в количестве шести человек.

«А где Петров?»

«Он со своей девушкой на турбазу какую-то уехал. Очень извинялся».

«А Машка Ярцева?»

«Уехала в Питер».

При слове «Питер» мне кажется, что меня укололи булавкой. Я опять вспоминаю тебя, прости. Сейчас рядом с тобой Ирина, которая вернулась как раз из Питера. А еще – мою недолгую поездку туда.

Мне было двенадцать, я ходила в дурацком оранжевом пальто и носила дурацкие косички а-ля Пеппи Длинный Чулок. Со мной была мама, которая все мечтала показать нам с сестрой все достопримечательности Петербурга.

Я не запомнила ни одну из  достопримечательностей.  Запомнила набережную – серую, грязную, одиноких голубей, клюющих крошки от изюмной булки. Запомнила шиферно-серую воду Невы, редкие речные трамвайчики. Было очень холодно, людей было мало.

Сидела, смотрела на воду, пока мама с Леной куда-то ходили. Потом оказалось – они потеряли меня.

Мы планировали побыть в Питере еще два дня, но я заболела. Открылась астма, я задыхалась от болезни и страха смерти – в Питере умирать тяжело. Меня срочно увезли домой.

Когда я выздоровела, первым делом отрезала косы. И с тех пор стриглась только коротко.

«Анька! Иди в дом! Харэ мерзнуть!»

За полчаса до Нового года к нам на половину заглянули родители Вити:

«Ребятки! Вы такие красивые, возвышенные! – Мы с Наташкой прыснули. – Мы подумали: вы же все музыканты, может, сыграете нам?»

«Они же без инструментов!» – возразил Витя.

«Ну... как же без инструментов!»

«А гитара есть?» - не выдерживаю я.

«Есть!»

Мы с Витей сыграли в две гитары, а я еще и спела какую-то английскую песенку, которую выучила еще в детстве. И вдруг – аплодисменты. «Молодцы!». Мы – молодцы!

Новый год встречали бурно и весело, с бокалами шампанского и фейерверком. Долго смотрели, как пущенная в небо петарда взрывается и гаснет.

«А сейчас – танцы!» - объявил хозяин дома.

Несколько раз пытался пригласить меня. На четвертый раз – медленный танец – сдалась.

Выглядело это, мягко говоря, смешно. Он – нескладный, выше меня на три головы и совершенно не умеет танцевать. И разговоры заводит какие-то глупые.

«Предупреждаю тебя, Витя, - говорю я, в конце концов, - если ты будешь ко мне приставать, я уеду».

«Ерунда, ерунда! – вздыхает он. – Ты любишь мужчин постарше, я знаю».

(Это он про тебя, конечно).

Наконец мне это надоедает. Ну, что он, в самом деле?

«Ну, хватит! – говорю я. – Это не твое дело, кого я там предпочитаю. И, прошу тебя, не веди себя, как неудачник!»

Все оставшееся время не разговаривали, но я почувствовала что-то недоброе. Как будто он затаил большую обиду на меня.

На следующее утро, уже дома, проверяла почту. Нашла старое, еще недельной давности, письмо от Т. Как это я его пропустила?

«Я сейчас в Италии, - писал он, - пью вино и смотрю на звезды. Чувствую себя Галилеем – звезд здесь так мало, что обнаружить хотя бы одну – большая удача».

Да, конечно, Италия. Он никогда не встречал Новый год в Москве. Говорил – ненавижу эту суету, грязь, растяжки эти идиотские на улицах. Мы с ним были похожи в одном – в одержимости убежать из дома.

Убежать из дома... Как банально. Лучше -  поджечь старый дом и станцевать ритуальный танец индейцев на обугленных обломках. Расставаться надо навечно – а иначе, зачем сходиться?

Ты говорил, что Т. женат, и ребенок есть. Странно. Мне всегда казалось: у странников – а Т., как и я – странник – не может быть жен и детей. Разве только такие же странники...

У моих подруг были любимые игрушки – облезлые куклы, похожие на больных лучевой болезнью, мишки с пуговицами вместо глаз. У меня игрушки менялись постоянно – когда денег не было, мы с сестрой шили игрушки сами.

Правда, если я прикипала душой к какой-то плюшевой зверушке, то спешила подпортить ее – либо вовсе распотрошить, либо подарить – однажды подарила незнакомой малышке роскошную собаку из московского магазина, за что была наказана («Совсем цену деньгам не знаешь!»). Не хотела расставаний. И разочарований не хотела. Даже от плюшевой игрушки.

Поэтому и тебе не звоню так долго. Письма, правда, пишу. И каждый раз надеюсь на ответ – тщетно, ты слишком занят, тебе хочется побольше пообщаться с дочерью, которая скоро уедет обратно в Питер – и ничего кроме редких, дежурных «Как дела?» от нее не услышишь.

В голову приходит невероятно: а если бы не Т., а мы с тобой встречали Новый год в Италии – пили вино и смотрели бы на звезды. И все звезды – и Орион, и Кассиопея, и обе Медведицы – выглядывали бы из-за облака смога и с любопытством глядели бы на странную пару. Т. звезды не любят. А нас – полюбят!

Видишь, я думаю о тебе в самый неподходящий момент, а значит – мы рано или поздно расстанемся. Потому что любовь тоже кончается, и там, где она кончается, начинается ненависть. Я буду думать, что ты встречался со мной урывками, в тайне от жены – достойнейшей женщины! – и лжешь ей, мне, друзьям и себе самому. Ты будешь думать, что какая-то фитюлька с приветом окрутила тебя и заставила поверить в свою гениальность, хотя на самом деле она – ноль, и мозгов у нее нет.

А я не хочу этого. Не хочу, чтобы любовная лодка разбилась о быт. Если уж суждено – то я сама ее потоплю.

А вчера ко мне в комнату зашла мама. Посмотрела строгими голубыми глазами и спросила:

«Аня, а у тебя с этим Андреем ничего нет? Он все-таки женатый человек..»
Я уверила маму, что ничего нет.

«Ты осторожнее будь, Аня. Не хочу, чтобы внуки мои были как вы – Лена хоть в детстве отца видела, а ты как трава в поле росла...»

А мне бы хотелось, чтобы у нас был ребенок. Дочь. Как твоя Ирина.

Но это, конечно же, мечты. Никакого ребенка не может быть.

 

62

 

Анна вела себя очень странно. Она избегала меня, как будто бежала от меня. Я пытался понять ее, войти в положение.  Она чувствовала вину перед Ритой, перед Ирой, перед самой собой. Потому что фактически уводила меня из семьи.

Я приходил к ней, робко здоровался с ее мамой, пил на кухне ее чай. Иногда она готовила для меня. Готовить она не умела, а я проявлял завидный такт, съедая невкусный обед и тайком мучаясь от боли в желудке. Потом закрывались в ее комнате.

Она обладала только одним талантом – умением любить. И я поддался этому таланту, более того – у меня появилась потребность не только брать, но и давать. А потом сказал себе: «Я люблю ее».

Ее поведение беспокоило меня – настолько, что я начал следить за ней. Делал вид, что встречаю Риту с работы – а на самом деле искал глазами ее глаза. Перебрасывался парой слов с Кириллом – и надеялся, что сейчас мимо пройдет Анна.

Кончились праздники, начались экзамены. Я впал в отчаяние – по вечерам Рита была дома, утром принимала экзамены у студентов. Прикрываться ею я больше не мог. Решил не таиться больше и позвонить Анне.

- Да, минутку. Аня, тебя! – Молодой голос, наверное, сестра.

Когда она сказала «Алло?», я почувствовал себя четырнадцатилетним оболтусом.

- Почему ты так долго не звонила? – спросил я.

- У меня сейчас экзамены, мне некогда. Да ты и сам не звонил.

- Завтра в восемь я жду тебя на катке. И никаких возражений!

 

 

63

 

Я опоздал, но Анна опоздала еще больше. Появилась растрепанная, без шапки – в такой мороз! – за плечами рюкзак.

- Готов к уроку фигурного катания? – весело спросила она. – Извини, что опоздала, дела домашние.

-  Я скучал по тебе, - тихо сказал я. – Ну его к черту, этот каток. У меня сегодня праздник – я дело выиграл. Пойдем, отметим.

- Куда?

- К тебе домой.

Она поняла сразу.

Потом она сидела, завернутая в одеяло, уставившись в одну точку. В темноте ее глаза казались черными.

- Я хотела бы, чтобы ты остался на ночь, - проговорила Анна после долгой паузы. – Уже поздно, добираться в такое позднее время опасно.

- А что скажет твоя мать?

- Ничего. Ты ей нравишься. Скажу, что ты спал на раскладушке – Анна махнула рукой в сторону антресолей, где, видимо, и лежала та самая раскладушка. – А что до Маргариты Николаевны (она по-прежнему называла Риту исключительно по имени-отчеству), ты скажешь ей, что был у друзей.

Провести ночь с Анной. Соблазнительная перспектива. Заниматься любовью – одно, а спать рядом – другое. И риск был слишком велик – потому что реакцию Риты я предугадать не мог. Да, я не изменял ей. До Анны.

- Нет, Анечка, - сказал я. – Мне на работу завтра, у меня все необходимое осталось дома.

- А я сегодня Терновскому сдавала, - грустно говорит Анна. – Сдала на пять. Еще два экзамена – и я свободна. Поеду куда-нибудь.

- Тогда я опять тебя найду. И верну назад.

- Не надо, - она гладит меня по щеке. – Ты и так всегда со мной, когда я о тебе думаю. Я ведь все понимаю, тебе тоже несладко – работа, семья и все такое... Просто твои близкие счастливее меня – они имеют возможность видеть тебя постоянно – и от этого не боятся разочарований...

 

64

 

Самое страшное, если встречаешься с женатым мужчиной – это ночи. Когда после вечера с тобой он уходит к тем, кто ему ближе.

С Т.у меня такой проблемы не было – наши недолгие отношения были легкими, ни к чему не обязывающими. Я ничего не боялась и ничего не ждала.

Теперь жду, когда все пройдет. Должно пройти. Я не верю в вечную любовь – я, которую биологический отец бросил еще до рождения. Теперь я бросаю сама. Маму, сестру, друзей.

Любовь всегда проходит – и дети бросают родителей, мужья – жен, друзья оставляют друг друга. Приходят новые люди. Похоже на круговорот веществ в природе.

Так что же ты плачешь, глупая, спрашиваю себя я. Эти отношения ни к чему не приведут. Рано или поздно Маргарита Николаевна – да, я по-прежнему зову ее так, несмотря на твои насмешки! – узнает обо всем. И ты будешь на распутье – направо пойдешь – меня потеряешь, налево пойдешь – потеряешь семью, друзей, дом и все, что ты так любишь.

Да, я ревную – ко всему, что отнимает тебя у меня, и ревную, что самое ужасное, обоснованно – потому что, как ни крути, все это тебе дороже, чем я и наша любовь. (Как смешно звучит – наша любовь!).

Терновский меня, кстати, похвалил. Сказал: «Вы, Лаврова, конечно, не гений, но Вы действительно много и результативно работаете». Сомнительный комплимент, но все-таки.

А на следующий день он пригласил меня на кафедру. Налил какого-то удивительного кофе («По-турецки, Анна! Вообще-то это мужской кофе, но Вам подойдет») и стал расспрашивать, как у меня дела.

«Мы же тут Новый год отмечали с Кореневыми. Вот Андрей мне много говорит о Вас. Что Вы необычная девушка и все такое... По-моему, он в Вас немного влюблен».

Я резко поднимаюсь. Да что он вокруг да около ходит!

«Так, Кирилл Георгиевич, - говорю я. – Хватит темнить, Вы все знаете, и мне этого достаточно».

«Андрей мне не проболтался, Аня, - серьезно говорит Терновский. – И я буду держать в тайне то, что я знаю. Хотя я давно знаю Маргариту и очень хорошо к ней отношусь».

«Я Вам верю», - тихо сказала я.

Но продолжала сомневаться.

 

65

 

И не зря. На следующий день мы сдавали последний экзамен – историю зарубежной музыки. Ко мне подошла Маша Ярцева и тихонько спросила:

«Аньк, слушай, вы, что с Витькой поцапались?»

«Да нет», - удивленно ответила я.

«Ты меня прости, но он такие гадости о тебе говорит. Даже пересказывать противно».

«Маша, Аня, там просят двоих заходить. Пойдете? – Счастливая, видимо сдавшая на «отлично» Наташа, подходит к нам. При этом я замечаю странный взгляд, которым она окидывает меня.

Я знала предмет, но думала не о вопросе в билете, а о том, что мне рассказала Машка. Что такого наговорил обо мне долговязый придурок Половинкин?

Отвечала я плохо, и это было чудо, что мне поставили четверку. Я решила не уходить и дождаться Машу. Мои сокурсники ждали в коридоре – от меня не ускользнули те косые взгляды, которыми они меня одаривали.

Маша вышла: «Ура! Свобода! Идем, Ань, покурим».

Потом она рассказала такое, что я чуть не упала:

«Представляешь, Анька, Витька всем рассказывает, что у тебя роман с мужем Маргариты. Говорит, вы уже два месяца тайно встречаетесь. И вроде бы Кирилл Георгиевич все знает и вас покрывает».

Я, наверное, очень побледнела – во всяком случае, у меня резко закружилась голова и в глазах потемнело. Но Машка жутко испугалась:

«Ты чего, Ань? Может, врача вызвать?»

«Где он?!» - опомнившись, процедила я.

«Он ушел уже, он самый первый же сдал, как обычно»

«Маша! – Я кидаюсь на шею Маше Ярцевой, с которой никогда не дружила. – Половинкин – мерзкий         человек. Он за мной ухаживал, а я ему отказала, тогда он и придумал эту мерзость! Я его найду. Гадина!»

И бросаюсь прочь. Маша стоит обескураженная.

Витька говорил, что сразу после сессии уедет куда-то. Может, я еще успею.

К счастью, он был доступен.

«Увидеться надо», - я еле сдерживала свою ненависть.

«Как сдала?»

«Ты глухой? Увидеться надо. Когда, где?! Это срочно!»

«Я уезжаю! Приеду в воскресенье!»

«Когда?»

«Сегодня. Через два часа отбываем».

«Чтоб ты сдох!» - в сердцах бросила я и отключилась.

Еду домой и плачу. Как он мог – так мелко, по-бабьи меня предать?! Рассказать об этом всем – а может, и Терновскому, и Маргарите Николаевне? И они ведь повелись на то, что он рассказал. Конечно – у них же только концерты – классические концерты! – и репетиции, и бесконечное разучивание произведений. А им хочется праздника, карнавала, острых ощущений. У себя – никак, только у других.

 Терновский прав, в искусство идут фанатики. От себя добавлю: в учебных заведениях из них делают ремесленников.

Ты ведь знаешь, я знакома со многими местными писателями, художниками, музыкантами. Издалека это – неземные создания – прекрасные внутри, умные, вполне могущие сойти за истину в последней инстанции. Однако при общении с ними – обычные люди, часто даже заурядные. На фоне их талантов их слабости видны  еще сильнее.

Плачу, потому что у меня самой миллион слабостей, а оправдать их нечем. У меня действительно нет музыкального таланта – я все отчетливее понимаю это.

Но, видимо, я поняла это не до конца – видимо, я слишком люблю музыку. Больше, чем тебя, прости.

Я не знаю, что будет, когда я это пойму. Но одно я уже поняла: я смогу жить без музыки. И, наверное, мне следует поблагодарить тебя за это.

Жизнь, зависимая от музыки, у меня кончилась. Началась жизнь, зависимая от жизни. Есть люди, есть множество мест, где можно потеряться и самой стать диезом в нотном стане.

Музыки не будет.

 

 

66

 

Он позвонил сам – позвонил вечером, когда я спокойно смотрела какой-то фильм.

«Ну, чего ты звонила?» - и голос такой раздраженный.

«Это ты распускаешь слухи обо мне и Андрее?»

Он даже не попытался оправдаться:

«Да мне Маргариту жалко. Обманывают ее, бедную. В доверие втираются. По-свински, не находишь? А если так с тобой?»

Он еще пытается морализировать. Мерзость какая.

«В любом случае, ты не должен был трындеть об этом на каждом углу. Это подло. И вообще: не твое это дело».

Захотелось послать его на три буквы, но это уже было лишним. Что это, изменит его? Он как был ничтожеством, так ничтожеством и останется. Даже его талант его не оправдывает.

«Что злишься так?» - Лена заглядывает в дверной проем.

«Половинкин – сволочь. Ты же его знаешь – такой длинный, сын прокурора. Сочиняет про меня небылицы».

«Да, неприятный тип. Идем фильм смотреть?»

«Сейчас, подожди».

Позвонила тебе – никого нет дома.

 

67

 

Второй день не могу дозвониться до тебя. Нервничаю. Бесконечно курю, не ем, не пью. Не отвечаю на письма и звонки. Ты мне не звонишь. Чего боишься?

Несколько раз звонила из Н-ска Лара. Я решила пойти ей навстречу.

«Как у тебя дела, Ларочка?»

«Отлично! Ты еще новость не знаешь?»

«Какую?» - я даже испугалась.

«Дэн отнес в журнал, где он работает – «Подиум» называется, там про магазины всякие, рестораны – у вас тоже такой есть, кажется – фотографию, где ты сидишь на стуле. И – ты упадешь, Анька! – ее взяли на обложку! Я тебе журнал пересылала, ты не получила его?»

Тут я вспомнила, что на моем  столе мертвым грузом лежат почтовые  извещения.  Надо бы сходить на почту, пока каникулы...

«Все, Лар, я, может, приеду в выходные. Пока, дорогая» - и, не дождавшись Лариного ответа, повесила трубку.

Открыла телефонную книгу, нашла там то, что мне нужно. Быстро оделась, схватила сумочку и – бегом из дома.

По дороге зашла на почту, забрала Ларину посылку. Действительно, журнал. Толстый, цветной, вроде «Космополитена».

С обложки на меня смотрело лицо, отдаленно похожее на мое. Бледное лицо с белыми глазами, отрешенно глядящее на меня. Была разочарована – неужели мое «я» смотрит на меня также?

Нужное здание нашла сразу. Села на лавочку неподалеку, закурила, раскрыла журнал, чтобы не привлекать к себе внимание. Читать, естественно, не могла – кто тогда будет выглядывать тебя?

Просидела долго, часа два, наверное. Ты так и не появился. Позвонила тебе, ты сбросил. Наверное, был занят, оправдывала тебя я. А где-то глубоко мешалась черная мысль – я не нужна тебе больше, ты нашел мне замену...

В конце концов, мне это надоело. Надоели спешащие люди – почему-то все одетые в черные дубленки и с одинаковыми черными дипломатами. Надоели с шумом подъезжающие машины и их бесконечно воющими противоугонными устройствами.

Надоели голые газоны возле здания, убогие по форме и наверняка, по содержанию. Надоело желтое здание, в котором ты работаешь – оно похоже на картонную коробку с дырками. Мы в детстве делали кукольные домики из ящиков – вот это здание  было похоже  на такой картонный домик.

Надоело ждать неизвестно чего.

Прихожу домой. Ничего не хочется. Не пить, не есть. Упасть лицом вниз и спать. Не трогайте, я устала.

«Аня, тебя к телефону!»

«Мам, скажи, что я уже сплю!»

«Это твоя преподавательница. Что ты натворила, Аня?!»

Усталость – как рукой сняло.

«Аня? – голос Маргариты Николаевны в трубке спокоен и мягок. – Как у вас дела?»

«Хорошо, Маргарита Николаевна. А Вы как?»

«Тоже хорошо. Анечка, не могли бы Вы завтра прийти ко мне? Андрея нет, он в Москве, а мне бы с Вами поговорить надо».

«Это Вы об этих слухах? Это неправда, Маргарита Николаевна!»

«Я Вам верю, Аня. Вы приходите, мы с Вами чаю попьем».

На следующий день я уже сижу в твоей кухне. Пью твой чай. Меня пытаются угостить шоколадными конфетами («Очень вкусные, настоящий швейцарский шоколад, бывший студент привез из Цюриха»), но мне кусок в горло не лезет.

«Аня, - Маргарита Николаевна смотрит на меня в упор прозрачно-голубыми глазами. – Витя говорит о Вас и Андрее ужасные вещи. Хотя... что может быть ужасного в супружеской измене?»

Мне  жаль ее. Ты такой счастливый – рядом с тобой прекрасная, благородная женщина. У меня никогда не будет такого спутника.

«А Вы верите Вите?» - собравшись с силами, спрашиваю.

«Нет. Слишком он мерзко себя ведет. Я верю только себе. Я сразу поняла, что между вами искра пробежала. А Вы, Аня... Вы, наверное, самый чистый человек, которого я когда-либо встречала. У Вас нет таланта, и это самое обидное. Вы были бы гением, если бы в Вас была искра Божья. А так – Вы вполне можете состояться, как музыкант. Вы просто другая... поэтому Вас и не понимают. Думаю, и Андрея это привлекло».

Ерунда это все. Милая Маргарита Николаевна, как жаль, что нельзя сказать ей  это вслух. Ты вернешься к ней, я – останусь ни с чем.

«Знаете, Маргарита Николаевна, - говорю я, вставая из-за стола, - я думаю бросить музыку».

«Как бросить? И учебу бросить?»

«Ну... может, год доучусь еще. Вы правы, и Кирилл Георгиевич прав: у меня ничего не выйдет. Осенью попробую поступить в другой вуз. Не знаю пока, куда».

«Очень жаль, Аня. Мне было приятно учить Вас. Подумайте все-таки, может, не все потеряно»

 

68

 

Я третий и последний день в Москве. Город сильно изменился – стал еще более грязным и безликим. Как страшный сон небесного художника, мечтавшего раскрасить город всеми цветами радуги, а получившего – несколько десятков одинаковых серых пейзажей из стекла и бетона.

(Надо же, я становлюсь поэтом. Влияние Анны?)

Я не звонил ей. Был занят по работе. Сейчас сижу в квартире нашего общего приятеля Т. Он раскрывает компьютер, демонстрирует фотографии, слайды какие-то показывает.

- Где ты еще не был, Т.?  - спрашиваю без тени зависти.

- О! Много где не был. – Т. смотрит на политическую карту мира у себя над столом (рядом с портретом Джима Моррисона и листовкой какой-то левой партии). – Так... Андорра, Бразилия, Вануату, Гвинея... Он еще что-то перечисляет, пока я наконец его не останавливаю. Хватит, мол, достаточно.

Лезу в борсетку за какой-то ерундой. Внезапно у меня что-то выпадает.

Гляжу, а Т. на правах хозяина уже поднял упавшее.

- Вот это да! – Это была фотография Анны.

- Откуда ты ее знаешь?

 

69

 

Т. молча выслушал мою горестную историю. Пока слушал, набивал трубку табаком, комната наполнилась ароматным дымом. Когда я закончил, он передал трубку мне. Я отказался.

- Даже не знаешь, от чего отказываешься.

Он взял в руки фотографию Анны, повертел в руках и положил на место.

- Ну, что тебе сказать? Выдумал ты для себя эту игру, девчонку втянул в нее. Или она тебя? Трудно сказать. Она – известная сочинительница.

- Мне иногда кажется, что я ее люблю, - признаюсь я, - а иногда – что это просто жалость. Она постоянно жалуется на одиночество, говорит, что кроме меня, у нее никого нет.

- Никого нет! Когда мы познакомились, она была с подругой, а когда мы немного – я подчеркиваю: немного – сблизились, она послала эту подругу на три советских буквы. Ерунда это все, Андрюха. Ей история нужна была. Красивая сказка, и обязательно с печальным концом. Заметь: на нашем разрыве она не настаивала.

- Но если она тебе не нравилась, почему тогда...?

- А я решил ей подыграть. Она симпатичная девушка, я свободный человек – это было до Кристин. Почему бы и нет? Конечно, страстную любовь я изображать не умею, но я пошел ей навстречу, и при этом не остался подлецом. А сейчас она пишет мне поэтичные письма – в ней реально пропадает писательница! – и говорит то про меня, то про тебя – теперь я знаю, что про тебя, а на деле – про себя одну. Актриса в ней пропадает тоже.

Я почувствовал дурноту.

- Но она – такая искренняя, настоящая. И я действительно поверил, что она не такая.

- Ох, Коренев, Коренев, - Т. тяжело вздыхает, - да ведь и ты не влюблен в нее. Ну, скажи, ты видишь себя с ней? И не говори, что она моложе твоей дочери! Давай начистоту: она открыла тебе второе дыхание, и за это ты ее любишь. Как там говорит твой музыкант? Молодость - сила?

- Не надо, я все равно не поверю...

- А и не надо. Я тебя против Ани не настраиваю. Она хорошая девочка, просто она заигралась. И тебя в этот театр завлекла. Да только ты не актер. Думайте сами, решайте сами, короче...

Вечером Т. и его жена, очаровательная брюнетка-англичанка, ради мужа бросившая работу арт-критика и переехавшая в Москву, провожали меня в аэропорт.

- Обиделся на меня? – тихо спросил Т.

- Нет, ни в коем случае. Думаю, между Анной и мной все ясно.

- Ты сам от нее уйдешь, помяни мое слово. Все-таки, Шекспир был неправ. Мир – не театр, а люди – не актеры.

В самолете я спал. Не помню, что мне снилось, но когда объявили посадку, я чувствовал себя так, как будто самолет взорвался в воздухе, а я единственный остался в живых.

Предчувствие смерти не покидало меня всю дорогу.

 

70

 

Стояли лютые крещенские морозы. После оттепельной Москвы, которая, казалось, страдала вечным насморком и слезливой хандрой, я встретился лицом к лицу с зимой – во всем ее великолепии.

Я был одет в кожаную куртку на меху и кепку – теплая одежда, но недостаточная для мороза. Уже через пять минут я понял, что обморожения избежать не удалось.

Такси пришло как избавление.

В контору я приехал с обмороженным фиолетовым носом. Проходящая мимо секретарша какого-то мелкого предпринимателя, снимавшего офис на том же этаже, всплеснула руками:

- Ой, что это с Вами? Обморозились? Там, говорят, минус тридцать пять.

Когда я просматривал бумаги, в кабинет вбежал коллега. В руках он держал газету.

- Ты еще не слышал?

- Что? – я похолодел. Неприятное предчувствие вернулось.

- Калмыков разбился!

- Насмерть?

- Ага. Гололед же жуткий, его машину занесло, и она врезалась в грузовик. Никто, кроме него не пострадал.

- А кто с ним был?

- Невеста его, она не пострадала, а у него – перелом черепа и мозг задет. Сейчас в коме, скорее всего – не выживет.

- Дай-ка сюда газету.

Газету я так и не прочитал. Вместо этого позвонил Калмыкову – не знаю, зачем.

К моему удивлению, трубку взяли. Заплаканный женский голос, наверное, его невеста – как ее, Катя, Маша? Забыл.

- Здравствуйте, - я решил не называть ее по имени, чтобы не обмишуриться. – Я адвокат Александра Николаевича. Как он себя чувствует?

Она вдруг разрыдалась, но сквозь пароксизмы смеха я услышал: «Он умер». Я не стал мешать ее горю и отключился.

 

71

 

Саша (я все-таки вспомнил ее имя) позвонила мне два дня спустя и пригласила на похороны.

- Но ведь мы практически не были знакомы, - попытался отнекиваться я.

- Неважно. Вы его спасли: без Вас он стал бы банкротом. Я думаю, Вы имеете право проводить Сашу в последний путь.

- Послушайте, Саша, я хотел бы прийти с женой. Вы не возражаете?

Она замялась: все-таки соперницы.

- Да, конечно, я буду рада вам обоим. (Как будто на светский раут приглашает).

День похорон выдался особенно холодным. В ясном небе застыло ослепительно белое солнце, напоминающее ледышку в коктейле.  Минус тридцать восемь. Обмороженный нос нестерпимо болел. Рита в длинной шубе казалась совершенно прозрачной – как на портрете, который когда-то нарисовала Анна.

Прощание было тихим. Когда гроб опустили в могилу, я вздохнул с облегчением. Все кончилось. Рыжий несуразный меценат, неудачливый поклонник моей жены, ушел в землю.

Рядом со свежей могилой – заплаканная Саша в лисьей шубе. Она увидела меня и еле заметно кивнула. Увидела Риту и неодобрительно поджала губы. Смерть не примирила их: и неважно, что соперничать не за кого.

В кармане дубленки завибрировал мобильник. Анна!

- Привет, Андрей, - голос тихий и ласковый. – Где ты?

- Я на похоронах, умер мой друг, не могу разговаривать. Давай я тебе потом перезвоню.

(Я так и не перезвонил ей).

- Саша такая смешная, - говорит Рита, когда мы едем обратно. – До сих пор ревнует Калмыкова ко мне.

- Вы, женщины, такие собственницы. Мужчина – даже мертвый – принадлежит всецело вам. Бедняга Калмыков: даже после смерти он не обрел свободу.

- Кстати, а что это вы так сдружились? Ты по телефону – я слышала – сказал: «Умер мой друг». Когда вы успели стать друзьями?

- Да это я просто так сказал...

А в самом деле, почему? Нет, несуразный горе-меценат Калмыков ни при каких обстоятельствах не мог мне быть другом. Но он – при всей своей экстравагантности – не вызывал ни раздражения, ни даже усмешки. И мне искренне было его жаль.

 

72

 

Несведущий мог бы назвать меня баловнем судьбы – и быть правым, ибо в какой-то степени я был везунчиком. Меня не предавали друзья. Не бросали женщины – отношения заканчивались сами собой и разрывы были совершенно безболезненными. Даже потрясение от гибели Марины прошло как-то незаметно. У меня была хорошая работа,  крепкая семья – красивые и талантливые жена и дочка. Если не считать трагедию моей матери и уход из семьи моего отца – все, все было благополучным. «Твоя проблема, Коренев, - сказал мне как-то Терновский, - в том, что у тебя нет проблем».

И вот теперь – Анна. Как там у Сент-Экзюпери? Мы в ответе за тех, кого приручили?

«Слушай, а ты видишь себя с ней? – спросил меня как-то Кирилл. – Вот представь: ты разведешься с Ритой, женишься на Анне, у вас будут дети...»

Такого я себе представить не мог. Да черт побери, о браке мы даже не заговаривали. Мы встречались с ней, шли куда-нибудь – в театр, кино или просто посидеть в кафе – а потом к ней. Ее мать в конце концов смирилась с тем, что я женат. Думаю, втайне она одобряла выбор дочери.

Но жениться? И видеть это прелестное создание каждый день – у плиты, в домашних заботах, возящуюся с детьми! Детей Анна, кстати, не любила – видимо потому, что сама осталась ребенком, а может, потому, что была «младшенькой» в семье – ей прощали больше, чем старшей сестре.

Недавно – на новогодних каникулах – я шел с Иринкой в супермаркет. Внезапно встретился лицом к лицу с отцом. С ним была женщина – очень красивая, наверное, моя ровесница.

Я сразу понял, что он меня узнал. Он поспешно двинулся в противоположную сторону, его жена – за ним (я узнал ее по голосу, это с ней я разговаривал, когда погибла мама).

Ирина сразу поняла, что я встревожен.

«Кто это, пап?» - спросила она меня.

Я решил не утаивать правду: «Твой дедушка», - ответил я.

Я заметил, как она поджала губы, а на лице ее появилась знакомая с детства страдальческая складка – как у моей матери. Бабушку Ира любила.

 

 

73

 

Мы все-таки поговорили – я имею в виду Половинкина. Естественно, он меня тщательно избегал – кому нравится быть разоблаченным? Но я все-таки приперла его к стенке.

- Лаврова, ну чего тебе от меня надо? – загундосил он своим противным голосом. – Ну, не буду я вам мешать, и до тебя докапываться не буду больше!

- Скажи, пожалуйста, зачем ты это сделал?

- Потому, что ты мне нравишься?

- И ты решил меня ославить на весь мир. Нелогично, Витя. Да и гадко. Очень гадко.

- Дура! – взорвался Половинкин. – Ты ему не нужна! Просто Маргарита уже старая, износилась, вот и захотелось ему свежачка. Ты-то, идиотка, небось, думаешь, что он тебя любит? Вот увидишь: он себе найдет другую такую же кретинку.

Мне это надоело. Сейчас... вдохнуть еще глубже. Ну вот.

- Знаешь, - говорю, - у меня, по крайней мере, есть он. А у тебя – никого. И не будет, потому что ты злой и завистливый.

Он хотел еще что-то сказать, но я не слушала. Мне неинтересно, то, что он скажет.

Из аудитории вышли Наташка и Маша.

- Анька! Ты что с Витькой сделала? Выбежал, как будто ему под дых дали.

- Сам виноват, нечего про меня сплетни распускать.

- А ты знаешь, что Маргарита, по ходу, догадалась? На ней лица нет последнее время?

- Может, из-за Калмыкова? – ядовито предположила Ярцева. – Они же все за ру-у -чку ходили... (Она так и произнесла, растягивая «у»).

Сплетницы. Черт бы их побрал.

- Так вот, девочки, - я набираю в рот побольше воздуха и – выдыхаю. – С Маргаритой я говорила: у них все в порядке, она не верит россказням Половинкина. И еще – знаете что? Я бросаю учебу и уезжаю!

Не дожидаясь реакции, убегаю. Кончилось. Все.

Дохожу до катка, вспоминаю, как мы... как ты падал, так нелепо выглядел, а мне было тебя жалко, потому что я видела, как тебе было больно... А потом фонари горели, а мы шли ко мне... Все, конец.

 

74

 

Никогда, никогда... Да нет, это все глупости. До тебя была музыка. Когда я тебя встретила, поняла, что с музыкой кончено. У человека может быть много увлечений, но любовь – только одна. Когда любовь уходит, ей на смену приходит новое чувство. Иначе нельзя.

Теперь – ни тебя, ни музыки. Вот я и стала островом, с которого даже птицы улетают. Потому что жить на нем невозможно.

Т. в последнем письме написал, что раскусил меня. Что я из тех людей, которые не могут жить без многочисленных влюбленностей – неважно: в человека, в вещь, в идею, даже в самоё себя – но любовь эта всегда будет безответной.

А сейчас мне некого и нечего любить – и я похожа на рыбу, вытащенную из воды.

Я действительно собиралась бросить учебу в консерватории – смешно было продолжать. Я с огромным трудом сдала зимнюю сессию, но уже чувствовала разницу между собой и своими сокурсниками. Мою слабость и отсутствие таланта стали отмечать вслух.

Сначала я плакала, сердилась, проклинала себя. Ссорилась с сокурсниками. Терновский, как ни удивительно, проявлял странную солидарность. Не защищал, но и не оправдывал. Наверное, чувствовал себя обязанным тебе.

И от этого я чувствовала себя еще хуже.

 

75

 

«Тебе Лариса из Н-ска звонила», - сказала мама, когда я пришла из консерватории.

Я не хотела слушать Ларины сплетни о тусовках и модных клубах, но все-таки позвонила.

«Аня! Где ты пропадаешь! Тебя Дэн разыскивает! Он был в Москве, говорит, что там твои фото кое-кому показал и... в общем, через два месяца будет кастинг в модельное агентство, можешь брать эти фотки как портфолио. Ты будешь моделью, Анютик, девочка моя! Я тебе прямо завидую!»

«Но я не хочу быть моделью...»

«Не дури! Дэн через неделю приезжает в Н-ск, я тебе дам знать, приедешь, и все обговорим!»

«Мне не до этого, Лар, все, целую, пока», - и отключилась.

Какая глупость... Модель – разве это для меня? Влюбиться в фотоаппарат, в фотографа, в себя. До первого «я тебя люблю». Когда произносишь это слово вслух, то сам того не замечая, ставишь крест на любви.

Нет, кончено, кончено!

Я не помню, как прожила остальные дни... не ела, не спала, беспрерывно курила. Надеяться мне не на что. Дальше...

(Дальше несколько строк зачеркнуто. Что написала Анна, точно разобрать невозможно).

 

76

 

Рита сегодня вернулась раньше обычного. Я пришел – она уже дома.

- Андрей, хорошо, что ты пришел! Знаешь – Лаврова сегодня написала заявление на отчисление.

Я похолодел.

- Анна?

- Да. Она вообще какая-то странная в последнее время, это все заметили. Думаю, сплетни на нее так подействовали.

- Какие сплетни?

- Виктор, прокурорский сынок, всем рассказывает, что вы... ну, понимаешь. Господи, до чего мерзкий тип... – Но я уже не слушал.

 

77

 

Дорогой мой, мне очень жаль, что приходилось столько времени говорить неправду, изворачиваться, подставлять других. Из этого с самого начала не  вышло бы ничего хорошего. Не хочется избитых истин, вроде «на чужом счастье не построишь нового счастья» - я же вижу, что в твоей семье счастья давно нет, что вы с женой медленно надоедаете друг другу. То, что я появилась в твоей жизни – скорее неизбежность, чем знамение.

Мне сейчас очень плохо. Дело не в том, что «благодаря» одному подлому и недостойному человеку, я превратилась в объект насмешек. Дело в том, что я всегда им была, и даже ты меня не спас.

Ты только не думай, что я строю из себя жертву. Я – не жертва. Я ведь ни с кем не воевала, была одиночкой – пока все шли строем, я – одинокий оловянный солдатик, рискующий жизнью ради бумажной плясуньи – ты ведь помнишь эту сказку Андерсена, милый? Моей плясуньей была музыка, а сейчас я осознала, что я ничего не могу дать ей – и я не знаю, как дальше жить, я – витязь на распутье: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – себя потеряешь.

У меня – ни коня, ни себя. Терять нечего. Пора начинать новую жизнь.

Я не знаю, чем я теперь буду заниматься. Хотя я могу заниматься чем угодно – я ведь очень сильная и выносливая. Я не чураюсь простой работы, и я вполне смогу помочь себе – а может, и своей семье.

Что мне тебе сказать, мой дорогой? Я желаю тебе лишь одного – найти себя. Я сразу поняла: ты совершенно потерялся, все твое благополучие – внешнее, а внутри – куча нереализованных планов и надежд. Думаю, что все, что тебе остается – это принять свою жизнь такой, какая она есть. И не жалеть, что что-то там не получилось.

Прощаюсь. Мне очень жалко с тобой расставаться, жаль, что никогда не увижу больше твоего дома. Привет Маргарите Николаевне и Ирине.

Целую, желаю удачи. Не пиши мне.

Твоя А.

 

78

 

Письмо лежало у меня на столе со вчерашнего дня, а я прочитал его только сейчас. Когда Анна написала его? Она никогда не датировала свои письма, они были как бы вне времени.

Как и она сама.

Я мог бы остановить ее, отговорить ее от необдуманного поступка. Она наверняка уедет далеко – и, конечно же, автостопом. Когда я думал о том, как она одиноко стоит на трассе, пытаясь поймать попутку, у меня что-то внутри заходилось, и я чувствовал боль, как при стенокардии.

 Она была права, я действительно потерялся. Мне повезло в жизни: у меня были друзья, они сделали меня таким, какой я сейчас есть. А без них я не существовал – именно поэтому все мои друзья были яркими, талантливыми, творческими людьми – и тем самым они оттеняли мою серость.

Где ее искать? И как? Бросить все и уехать за ней – но куда? И что делать с Ритой? Может, не все потеряно. Может, Анна здесь, и я успею.

Голова болела нестерпимо. Боль была такой сильной, что в глазах темнело, а перед глазами плыли белые круги.

 

79

 

- Ну, что, допрыгался? – хмуро произнес Терновский. – Говорил я тебе: не связывайся. Как ты Маргарите будешь объяснять?

Меня все-таки увезли в больницу на скорой. Давление подскочило слишком резко: еще немного – и я заработал бы инсульт. Рита просидела со мной всю ночь, а утром, как ни в чем не бывало, ушла на работу.

- Знаешь, в чем дело, Кир, - объясняюсь я, - я чувствую себя... не знаю, обманутым, что ли? Как будто показали пейзаж с зеленой поляной, а он оказался нарисованным на куске картона. Блин, я уже стал говорить, как она...

Терновский смеется. Старый лис.

- Ты стихи еще не начал писать, профессор Гумберт?

- Дурак. Терпеть не могу поэзию, ты же знаешь.

- А чем ты от него отличаешься? Твоя Лолита тоже от тебя сбежала. Знаешь, а я не понимаю, чего все так нападают на бедного Половинкина. Он ничего такого не говорил. Ну, может, закадычной подружке своей Филатовой – флейтистке, ты ее знаешь, - рассказал, а она разнесла.

- Так он ни в чем не виноват?! – я был так удивлен, что голова заболела снова.

- Тихо-тихо, тебя волновать нельзя, Ритка меня убьет, если тебе станет хуже. Ну, понимаешь, ей же красивая история нужна, а тут – ерунда какая-то: одна девица растрепала секрет другой девицы.

- Но откуда ты...

- А чем она отличается от Елены Гуляевой? Та была такой же. И я тоже был в нее влюблен – так как ты сейчас. А потом понял, что она из себя представляет. И ты поймешь.

 

80

 

Я провалялся в госпитале неделю. Врач – худощавый молодой человек в очках с сильными диоптриями наотрез отказывался выписывать меня. «Вы понимаете, что Вы могли умереть?!» К счастью, мой организм оказался сильнее, и после разговора с Кириллом я почувствовал себя много лучше.

В палате со мной лежал старик. То есть, я сначала думал, что он старик, а он оказался всего на десять лет старше меня.  У них со старшим сыном было свое дело – грузоперевозки, кажется. А потом сын вышвырнул его. Причем сделал это у него за спиной.

Естественно, мой сосед был в ударе. Ушел из дома, запил.  Пил, пока не случился удар – дальше он не помнил. Жена с младшим сыном искали его по моргам и больницам, пока однажды не нашли здесь.

Он им не верил, считал, что они заодно со старшим. Я видел его жену пару раз – она была страшно напугана болезнью мужа. Сын – совсем еще пацан – и вовсе не понимал, что происходит. Удручающая картина. На предателей они не были похожи, и я им верил.

И от вида горя этой семьи я чувствовал себя еще безнадежнее.

 

81

 

Когда я вышел из больницы, первым делом позвонил Анне. Ее мобильник молчал – скорее всего, она сменила номер.

Втайне от всех я позвонил Половинкину-младшему. Не был уверен, что он захочет со мной разговаривать, но попробовать-то можно.

- Нет, я ничего не знаю, - отрезал Половинкин.

- Не знаешь или не хочешь говорить? – поинтересовался я.

- Не знаю. Она вроде в Н-ск собирался, ей там подруга работу предложила.

- Может, у ее подруг поспрашивать?

Половинкин замялся.

- Какие, нафиг, подруги?! Филатова с Ярцевой? Если хотите знать, слухи про вас они распускали, а все шишки достались мне. Они Вам расскажут, конечно! – Он помолчал и добавил: - А вообще, Анька – дура!

- Потому что пренебрегла тобой?

Он отключился, и я понял, что попал в яблочко. Нескладный гений Виктор Половинкин, действительно, был безответно влюблен в Анну.

Странно, но я никогда не ревновал Анну к нему. Может, потому, что видел, что Анна не тянется к нему – в отличие от Т., который, все-таки, чем-то ее удерживал – скорее всего, своей недоступностью.

Я с удивлением понял, что улыбаюсь.

 

82

 

Я сидел на знакомой кухни со светло-голубыми, почти белыми обоями. Тоненькая светловолосая женщина, чем-то неуловимо похожая на Анну, пыталась напоить меня чаем. Я отказывался – слишком живы были воспоминания.

- Анины фотографии попали в модельное агентство, и Ане предложили работу модели, - объясняла мне Аннина мать. – Вот она и уехала. Конечно, я поначалу была против – что это за профессия – модель? Но я знаю, что с Аней спорить бесполезно... Упрямая она. В меня.

- Значит, ее адреса у Вас нет? – я цеплялся за надежду, как утопающий за соломинку.

- Увы, - она покачала головой.

Я поблагодарил за чай и попросил разрешения пройти в комнату Анны. Все то же – письменный стол, пианино, над столом висит гитара. На стенах – карандашные рисунки. На белом диванчике сидит печальная плюшевая кошка – мой подарок. А на столе лежала общая тетрадь в черной обложке.

Я раскрыл тетрадь. Это были неотправленные письма.

Я незаметно сунул тетрадь в карман пиджака.

 

83

 

Дома я внимательно почитал ее письма, больше напоминавшие дневник – они были без подписи, без обращения – только в поздних письмах  встречалось «ты».

С бумажным листком она была куда более откровенна, чем со мной, и мне в какой-то момент стало неприятно – почему она скрывала от меня так много? 

Анна обладала отменным чувством слова – писательницей она была куда более талантливой, чем пианисткой. Я узнавал об ее любви к музыке. О конфликтах с матерью, затем – с преподавателями. О непонимании со стороны сверстников. О Т. и обо мне. Об Н-ске, Питере и Москве. О Бресте и Варшаве. Анна за восемнадцать лет много попутешествовала. Я даже позавидовал ей.

Но почему? Почему она их не отправляла? «Я знаю, я знаю, что ты не ответишь мне – но мне так важно сказать тебе. Ты – мой дневник».

А почему, собственно, я не отвечал ей? Боялся – не дотянуть?  Я ведь не был поэтом по духу – равнодушный к художественной литературе, даже к музыке – книги и музыка были стихией Риты, а затем и Ирины.

Да и что бы я ей написал? Я даже не признавался ей в любви – никогда эти три слова не слетали у меня с языка. «Ты любишь меня?» - спрашивала она в минуты нежности. – «Очень», - отвечал я. Вот  и все.

Каюсь, я показал тетрадку Терновскому.

- Да, она была поклонницей эпистолярного жанра, - отметил Кирилл. – Она ведь и мне писала. Чудесные письма! Если бы она также на пианино играла – цены бы ей не было.

- Как?! И тебе тоже. – Я, честно говоря, был ошеломлен.

- Да всем. Ей же общаться было трудно. Поэтому – писала. Может, она разовьется... Заметь, она и говорить не умела толком. А  в письмах – оратор! Демосфен! Ох, странная барышня... И как тебя угораздило.

- Я хочу найти ее, Кир.

- Ну, ищи, ищи. Только нужен ли ты ей? И что с Риткой делать будешь?

- Найду – там видно будет.

Терновский характерно морщится: мол, как знаешь.

Я совсем потерялся за это время. Моей отдушиной стала работа. Вне работы я, казалось,  не существовал.

Рита и Кирилл пытались меня отвлечь. Приглашали на отчетные концерты своих питомцев. Поначалу я даже ходил на них. Смотрел на мальчиков и девочек, обреченно играющих Шопена, Чайковского и Моцарта. Расстраивался, потому что они были талантливей Анны. В конце концов, я перестал ходить на концерты.

По вечерам сидел в Иринкиной комнате и читал Аннины письма. А Рита в соседней комнате играла на пианино -  занималась с учениками. Так прошла зима.

 

84

 

В конце апреля я снова оказался в Москве – по служебным делам. Два дня прошли в обсуждении служебных дел. На третий я все-таки смог позвонить Т.

Он только что вернулся из Франции и был слегка уставшим.

- Приезжай, конечно! Только приезжай на старую квартиру – ты знаешь, где она находится.

Месяц назад Т. развелся с женой. Квартиру, в которой они жили, он оставил жене, а сам вернулся в крошечную конурку в старом доме, где-то на окраине.

Я приехал только вечером – был занят. Т. разбирал вещи.

- Во Франции тепло! А в Москве – холодрыга!

Я привез бутылку вина. Оказалось, зря – у Т. в холодильнике стояло четыре непочатых бутылки разных вин – он был знатоком вин и даже подрабатывал сомелье в каком-то ресторане. Т. достал какие-то банки – кажется, с баклажанной икрой, сыр. Порылся в холодильнике и извлек замороженную куриную грудку: «Ого! Это я еще до отъезда купил!»

Через полчаса крошечная кухонька пропахла жареной курицей, а мы прикончили одну бутылку вина и принялись за вторую.

- Сейчас и закусь будет! – глаза у Т. блестели. Блин, мы же ровесники, а он так легок на подъем. Я так не смогу.

Когда с курицей было покончено, разговорились. Я разоткровенничался и поведал Т. обо всем.

- Вот оно как... Ну, желаю удачи. Я от  этой идеи не в восторге, но решать тебе. Я-то ее не видел – созванивались пару раз, и все. Мы с Крис разбежались. Она вот-вот уедет в Англию – и сына увезет, конечно.

Тут я заметил горестную складку на его лбу. Бедняга. Но как держится!

- Конечно, он маленький, ему мать нужна. Я даже настаивать не пытался – мне с моей работой нельзя детей заводить. А ты, молодец. Только смотри, чтобы ты не сильно пострадал – и налил себе еще вина.

 

85

 

У Т. была маленькая, тесная квартира – ничего удивительного, что после женитьбы он сдал ее и переехал. Удивительно, что в этой клетушке когда-то жила целая семья – сам Т., его родители и младшая сестра. Родители давным-давно умерли, сестра рано вышла замуж и переехала. Теперь он один – со своим многочисленным скарбом.

Я переночевал у Т., затем мы заехали в гостиницу за моими вещами и поехали в аэропорт.

- Ну, Андрей, желаю удачи. – Т. обнял меня на прощание.

- И тебе тоже. Держи меня в курсе всего.

Он с полуслова понял, о чем я говорю. А вернее, о ком.

- Я тебе напишу, как узнаю что-нибудь. Не падай духом.

Уже в самолете я вспомнил: в квартире Т. я странным образом натолкнулся на платок. Розовый шелковый шейный платок. И все бы ничего, но я знал, кому он принадлежал.

Бред какой. Что же, Анна была квартиранткой Т.? Или платок не ее?

Глупости, убеждал себя я. Т. с самого начала был в курсе всего, и хотя он не одобрял мои попытки найти ее, он пообещал мне с самого начала помочь. Да и с Анной, по его словам, отношения у него испортились – вряд ли он пустил бы ее на квартиру.

Но если платок ее, то я – дурак.

 

86

 

Я вернулся в город, и дела захватили меня. Работа служила лекарством от тупой боли, которая поселилась во мне с тех пор, как Анна исчезла.

Как она бросила тебя. Скажи правду.

Я перестал общаться с друзьями. С коллегами разговаривал только на профессиональные темы. Телефон звонил непрерывно, но я никогда не отвечал. Находил какие-то отговорки, чтобы остаться одному.

В июне Рита вместе со своими учениками улетала в Москву на международный музыкальный конкурс. Я провожал ее и двух трогательных девочек – Ритиных учениц – в аэропорт.

Всю дорогу молчали. Рита разговаривала только с девочками.

Уже в аэропорту я сказал ей: «Возвращайся скорее».

Рита как-то вымученно улыбнулась.

- Я-то вернусь, а вот ты... Не могу смотреть, как ты мучаешься. Меня неделю не будет, ты уж подумай, как тебе – нам – жить дальше. И жить ли вообще – вместе, я имею в виду.

Я хотел что-то ответить, но не стал. Что тут скажешь?

И только потом, когда Ритин самолет уже взлетел, я понял, как сильно она переживала. И еще я понял, что она с самого начала знала все.

И мне стало еще горче.

Интересно, Анна также улетала – убегала прочь от меня? Нет, вряд ли. Билеты дорогие, она вряд ли скопила бы столько денег – и вряд ли заняла бы. К тому же – я помнил это – она смертельно боялась летать, даже вид летящего самолета приводил ее в ужас.

Это было единственное, чего она боялась.

Так или иначе, неделю я прожил один. Приходил с работы, разогревал скромный ужин и вновь погружался в Аннины письма.

И продолжал ее искать.

 

87

 

Я был в отчаянии. Совершенно сбился с толку, разыскивая ее. Изводил Т. письмами – мне казалось, что он знает что-то о ней.

В конце концов Т. не выдержал.

- Слушай, что ты пупок рвешь? Неужели не ясно: она сама не хочет, чтобы ты нашел ее! Я не видел Анну. Я знаю только одно: в Москве она была – она же работала  в одном из модельных агентств – сам пару раз натыкался на журналы с ее фотографиями. Но у меня в модельном бизнесе знакомств нет...

- Спасибо, друг. Держи меня в курсе.

Т. немного помолчал, а потом сказал то, чему я очень удивился.

- А почему бы тебе не обратиться к Ирине? Она ведь сейчас – очень известный фотограф-портретист – в «Винзаводе» недавно была ее фотовыставка.

- Да кто такая эта Ирина?

- Как кто? Твоя дочь.

 

88

 

Какая глупость. Искать свою «возлюбленную» и обращаться за помощью к собственной дочери. Чушь собачья.

Но я все-таки позвонил Ирине в Петербург.

- Анна Лаврова? Да, я ее помню, - уверенно сказала Ирина. – Очень милая девушка, я однажды ее фотографировала. А вы что, знакомы?

- Ну да. Она бывшая мамина студентка. Ты же ее видела.

- Не помню. Надо же! Но она не снимается с тех пор, как ей роль в сериале предложили. В принципе, она права, карьера модели короткая...

Ирина говорила что-то еще, но я уже не слушал.

 

89

 

Я поговорил с Ирой еще минут пять. Она пообещала держать меня в курсе. Похоже, она даже не заметила подвоха. Не поинтересовалась, почему я так интересуюсь судьбой Ритиной ученицы.

Рассказала мне, что устала от Питера и после защиты диплома – Ира училась уже на пятом курсе – собирается переехать в Москву – тем более, что там ее хорошо знали как фотографа. А я понял, что Анна в Москве. Но где именно?

 

90

 

А через неделю пришло SMS от Т.

«Анна в Москве. Снимается в сериале «Прощение».

Я почувствовал себя так, как будто меня ударили в пах.

 

91

 

На следующий день я решил уйти в отпуск. В конце концов, я не отдыхал два с половиной года. Оставил свои дела коллегам, дал указания.

- Где отдыхать будешь, Андрюх?

- Поеду в Москву – повидаюсь с друзьями и дочерью.

Простился  со всеми и вышел из кондиционированного офиса – даже осенью кондиционер работал.

 

92

 

К моему счастью, Иринка предупредила Риту о том, что я еду в Москву.  Поэтому скандалов не было – кажется, Рита все поняла. Но ничего не сказала.

А еще – я был удивлен – я не почувствовал вины. Я устал от чувства вины.

Я понимал, что я ничем не лучше своего отца, оставившего безнадежно любившую его жену. Я так же оставлял Риту одну – ее подруги были, в основном, ее коллеги – все как один незамужние или разведенные, любящие только свою работу. Постепенно и они отходили – может, потому, что Рита была умней, красивей и талантливей их.

Мне скоро сорок четыре, а я уже остался один. Мы с Ритой – с тех пор, как выросла и отошла от нас Иринка – словно замкнулись каждый в своем мирке. Дома мы практически не общались – ну только на какие-то нейтральные темы. Я даже был, признаюсь, обижен на Риту – ну что такое, даже изменить толком не может. Известие о том, что ее роман с Калмыковым был сугубо платоническим, окончательно разочаровало меня в Рите – я понял, что женился на флегматичной, пассивной и не слишком интересной женщине.

Я уверен, что Рита знала о моей связи с Анной. И от этого мне становилось совсем кисло. Почему она не устроит скандал? Или  сцену ревности? Почему не поставит мне ультиматум: или она, или Анна? Сейчас она спокойно отпустила меня в Москву, зная, что один я оттуда не вернусь.

Наш брак превратился в союз двух одиночек – но если я нуждался в Анне, то Рита не нуждалась ни в ком.

И это была причина, по которой я не мог с ней развестись.

 

93

 

Во Внуково меня встречала Ирина. Олимпийка, майка с портретом президента («Последний писк!»), голубые джинсы, белые кроссовки-«конверсы». В ней, как всегда, кипела жизнь.

- Привет-привет! Блин, как я по тебе соскучилась. Жалко, что мама не смогла приехать. Я к вам только зимой выберусь.

- Ты знаешь, Ириша, - я медленно подбирал слова, - мне нужно было тебе сказать, но... Короче, мы с мамой, наверное, будем разводиться.

Улыбка на лице Ирины моментально померкла.

- И ничего нельзя сделать?

- Ничего, милая. Извини.

Она помолчала, потом сказала:

- Едем сейчас на работу к Т. – в Останкино. Он знает, где Лаврову искать.

В такси она молчала. Потом тихо спросила:

- Ты кого-то встретил – что уходишь?

Я покачал головой – что я должен ей объяснять? Честно говоря, я думал только об Анне.

И не сразу заметил слезы на глазах Ирины. Она плакала, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Я не стал ее утешать.

 

94

 

Увидев меня, Т. несказанно обрадовался, а Ирина – Ирина бросилась к нему на шею. «Не из-за Иринки ли от Т. ушла жена?» - подумал я.

Но нет, ничего сексуального в их объятии не было. Тревога оказалась ложной.

- Ты все знаешь, скажи, где съемочная площадка «Прощения»? – Ира, наконец, приступила к делу.

- Не в Останкино, это точно. Ты, что же, думаешь, если телестудии здесь, то и все мыльные оперы здесь снимаются? Это надо на студию ехать. Сейчас позвоню, узнаю, где они сейчас.

Он достал мобильник, набрал какой-то номер.

- Аллочка? День добрый. Подскажи, где сейчас съемочная группа «Прощения»? Да? Ну, хорошо, спасибо. Привет всем. Пока.

Он продиктовал адрес, по которому нужно ехать и еле слышно шепнул: «Удачи».

 

95

 

Ирина очень хотела идти со мной, но я отговорил ее. Мне безумно хотелось остаться с Анной наедине – ни к чему Ире знать, ради кого я оставляю ее мать. Хотя был уверен: дело все не в Анне, просто мы смертельно устали друг от друга.

Не будь Анны – появилась бы другая. Но не другой. Рита на такую авантюру не была способна.

Однако Ира настояла на том, чтобы проводить меня до съемочной площадки. Там она о чем-то быстро переговорила с высоким бородатым мужчиной, и затем быстро-быстро повела меня в какой-то коридор.

- Я пойду, ладно? – шепнула она. – Ты сориентируешься?

- Без проблем.

- Позвони мне вечером. В ресторан сходим  - тут шикарное место есть. Дорогое, правда, но я договорюсь.

Сцена с участием Анны снималась довольно долго. Я сидел в коридоре и ждал ее – казалось, целую вечность.

Наконец, мне навстречу вышла худощавая женщина неопределенного возраста в сильно растянутом фиолетовом свитере (фиолетовый напомнил мне о Калмыкове, и я улыбнулся) и в больших очках с толстыми линзами, в которых она походила (я опять улыбнулся) на мышь из мультика «Мыши-рокеры с Марса» - Иринка в детстве его очень любила.

- Вы кого ждете? – недовольно спросила мышь-рокер. – Если в массовку хотите, надо с утра приходить.

- Извините... – Вот мямля! – Мне нужна Лаврова. Она уже уехала?

- Сейчас выйдет. А Вы, вообще, кто такой?

- Я здесь по поручению... – я задумался - ...Ирины Кореневой. Она меня просила отдать Анне фотографии – я робко показал на свою сумку.

- Что еще за Коренева?

- Фотограф из Питера, Анна знает.

Мышь-рокер недовольно сморщилась: «Пойду, узнаю».

А через мгновение я увидел ее.

Или не ее? Через коридор шла высокая девушка с длинными вьющимися волосами цвета спелой пшеницы. Голубые глаза сильно накрашены. Одета в лакированную розовую куртку, сапожки на шпильке из лакированной розовой кожи. Джинсы в обтяжку, в руках – сумка из лакированной черной кожи. Ни дать ни взять – кинозвезда. Или она уже звезда?

Увидев меня, остолбенела: «Андрей?»

- Аня! Как хорошо, что я тебя нашел.

- Подожди немного, жду курьера от Иры Кореневой – твоей дочери.

-  Да нет никакого курьера, Аня! Я обманул мышь-рокера – чтобы ты скорей вышла.

- Кого ты обманул? – она удивленно посмотрела на меня.

- Забудь. Поехали куда-нибудь.

- Ой, я устала, домой хочу. Поехали лучше ко мне.

Я был на седьмом небе от счастья. Вот сейчас я поеду к ней. Уговорю ее уехать обратно, буду жить с ней вместе. Плевать на репутацию. На Риту. На Терновского. Она со мной, и мы скоро будем вместе. Мысли от счастья путались.

В такси позвонил Ире, сказал, что не смогу поужинать с ней. Затем позвонил Т.

- Ты нашел ее? – спросил он.

- Да. Я тебе завтра перезвоню.

- Лучше приезжай, я завтра выходной. Адрес знаешь.

По дороге заехали в супермаркет. «Я страшно голодная!». Купили какие-то рыбные полуфабрикаты, зелень, приправы. И две бутылки вина. Чилийского белого.

В маленькой уютной квартирке, напоминавшей ее прежнюю комнату, было тепло. Вскоре квартира наполнилось вкусными запахами – Анна по-прежнему превосходно готовила.

- Раньше с подругой жила здесь, а сейчас она к парню переехала.

Ничего особенного – окно и стол, на столе – ноутбук, на полках – книги и диски с фильмами. А я – самый счастливый на свете. Серьезно.

96

 

- Не думала, что ты будешь искать  меня, - Анна садится напротив меня, закуривает неизменный «Вог». – Тебе Т. сказал, что я здесь?

- Ну, разумеется.

- Я без него пропала бы. Я ведь первое время жила в его квартире – конура на выселках. Он даже мебель двигать запрещал, ужас какой-то. Как только финансы стали позволять, съехала сразу.

Я вспомнил розовый платок. Значит, все-таки ее. Видимо, выражение лица у меня было специфическое, потому что Анна сразу забеспокоилась.

- Да не беспокойся! Ничего не было!

- У тебя кто-то есть? – я решил брать быка за рога.

- Ну, есть один. Актер, студент ВГИКа, мы с ним вместе снимаемся. Хороший такой мальчик, цветочки дарит, сумки тяжелые носит. Но пресный. Поговорить с ним не о чем. Так что ничего ему не светит. А еще есть тележурналист – друг Т. (она назвала довольно известную фамилию, чему я несказанно удивился). Такой интересный человек, знает пять европейских языков, все время на кинофестивали ездит. С ним, по крайней мере, не скучно. Он меня даже замуж зовет. Но знаешь что? Мне это не нужно!

Мне показалось, что внутри меня все сжалось в тугой комок.

- Я одна, если хочешь знать. Наслаждаюсь свободой. Делаю карьеру, учусь – я поступила во ВГИК в этом году. Вот моя главная любовь – кино!

- А если ничего не получится? – робко поинтересовался я.

Она скорчила недовольную гримасу, и я понял: уже получилось.

 

97

 

- Ты очень любил меня, да? – прищурившись, Анна глядела мне прямо в глаза.

- Я...

- Ох, не отвечай, не надо. Ты был по уши влюблен, а я была такая девочка для битья – что-то типа городской сумасшедшей. У меня ни черта не получалось с музыкой – ОК, это была ошибка. И именно поэтому ты положил глаз на меня, а не на вундеркинда Филатову, которая растрепала наш секрет всем – да, я знаю, мне Витька написал. Бедный, вот кому досталось.

- А как же этот твой тележурналист? Он же хочет на тебе жениться – Мне хотелось плакать, я сжимал зубы, понимая: еще немного и потекут слезы.

- Да ты пойми, мне свобода дороже! А ему что нужно? Жена, мать, любовница. Но не человек! Не личность! Знаешь, я сейчас счастливее, чем когда бы ни было. Но я это счастье – добыла. Черт возьми, с этой музыкой я окончательно превратила себя в изгоя, в объект насмешек! А как порвала с ней, жизнь наладилась.

 

98

 

Где она? Моя Анна, чудный, необычный человек? Казалось, меня разыграли – нелепо и жестоко. Вот она – с длинными волосами, дорого и со вкусом одетая, в хорошей московской квартире. Будущая кинозвезда. И этой новой Анне не нужен я.

- Аня, я собираюсь разводиться.

- Не надо. Ты останешься один.

- Мне нужна ты.

- У меня новая жизнь. Все новое. Ты не сможешь смириться с этим.

(И ведь права, чертовка. Не смогу. Слишком жива память о той Анне).

Она обернулась, и я увидел то, чего прежде никогда не видел в ее глазах. Презрение. И все понял.

 

99

 

- Ну да, Аня, я подонок и лжец. Я не бросил Маргариту и не ушел к тебе. Я скрывал наши с тобой отношения. Я не смог бы обеспечить тебе сладкую жизнь.

- Ты несправедлив ко мне. То, что было со мной... не могло бы продолжаться вечно. Спасибо тебе: ты помог мне убедиться в собственной несостоятельности. А я оказала тебе медвежью услугу – ты запутался в своих комплексах. Мы в расчете.

- Да ты, оказывается, большая лицемерка, чем твои сокурсницы.

- Ты несправедлив ко мне – лишь потому, что я тебе отказала. Значит, я права.

 

100

 

Когда я ушел от Анны, уже светало. Начиналось новое утро – новая жизнь. Начиналась ли?

Когда я уходил, она протянула мне руку – изящную тонкую ручку пианистки с французским маникюром. «Будем друзьями?» Отказать я не мог, хотя знал наверняка – никакой дружбы быть не может.

Уходя, я еще раз обернулся. Она стояла у окна – я видел ее силуэт, распущенные светлые волосы, тонкую девичью фигуру – и все отчетливее понимал: беги, кролик, беги! И Терновский, и Т. были правы – Анна оказалась талантливой актрисой – и мастерски пользовалась своим талантом.

Она, в сущности, умела все, кроме одного – давать бескорыстно. Она давала, если знала, что получит что-то взамен. А я всю жизнь только давал, ничего не беря – и в этом была моя сила.

И моя победа.

Когда я дошел до набережной Москвы-реки, было уже семь утра.

 

101

 

Темно-серая вода Москвы-реки – цвета шифера, такой она казалось мне. А, в самом деле, чего я хотел?  Сохранить молодость? Мне сорок три, еще лет пятнадцать – и все. Поверить в настоящие, подлинные чувства? Я считал, что нашел бриллиант, а оказалось – кусок стекла.

Дальше что? Остаток жизни, одиночество вместе с никогда не понимавшей меня женой и далекой дочерью – у нее своя жизнь, я далеко, и хорошо. Впереди – бесконечная жизнь прошлым.

Телефон в моем кармане тревожно вибрировал. Так и есть, это Т.

Но разговаривать с ним мне не хотелось. Я вытащил телефон и швырнул его в темную воду.

«Поговорим позже, дружище. Может быть».

Все, что сейчас нужно – это сделать шаг в сторону.

Вверх или вниз.

 

сентябрь – декабрь 2008

 

 

 

Коментарии

vvkornev | 25.02.09 22:33
Лена, умница! Стильно, рефлексивно, отличный финал. И вообще, в самую сердцевину этой архетипичной ситуации проникла.
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.