Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 32 (октябрь 2006)» Критика и рецензии» Металитота "Кошачьего очерка"

Металитота "Кошачьего очерка"

Десятов Вячеслав 

                 (НАБОКОВ В РАССКАЗЕ В.ПЕЛЕВИНА "НИКА") 

В романе Виктора Пелевина «Жизнь насекомых» изображена Лолита-муха [1], в рассказе «Ника» – Лолита-кошка. Как у мухи Наташи из «Жизни насекомых», у кошки Ники есть «подруга по имени Маша» [2, с. 369]. Рассказчик о мировой литературе говорит: «почти все книги, почти все стихи были посвящены, если разобраться, Нике – как бы ее ни звали и какой бы облик она ни принимала; чем умнее и тоньше был художник, тем неразрешимее и мистичнее становилась ее загадка; <…> даже от блестящего Владимира Набокова, успевшего в последний момент заслониться лирическим героем, остались только два печальных глаза да фаллос длиной в фут (последнее я объяснял тем, что свой знаменитый роман он создавал вдали от Родины)» [2, c. 368-369].

     С.М. Козлова [3, с. 172] указала на источник этого «портрета» Набокова, с которого Пелевин снимает маску «Светлокожего Вдовца». Источник находится на первой странице «Лолиты», в предисловии, сочиненном Набоковым от лица доктора философии Джона Рея. О записках Гумберта Гумберта Джон Рей сообщает: «Причудливый псевдоним их автора – его собственное измышление; и само собой разумеется, что эта маска – сквозь которую как будто горят два гипнотических глаза – должна была остаться на месте согласно желанию ее носителя» [4, с. 11-12]. Добавим, что в еще большей степени Пелевин использует автопортрет Гумберта, который осознает, что для Лолиты он «не возлюбленный, не мужчина с бесконечным шармом, не близкий приятель, даже вообще не человек, а всего только пара глаз да толстый фаллос длиною в фут <…>» [4, с. 346].

     Второй раз Пелевин прямо отсылает к “Лолите”, когда его рассказчик думает: “мы видим только то, что собираемся увидеть – причем в мельчайших деталях, вплоть до лиц и положений, - на месте того, что нам показывают на самом деле, как Гумберт, принимающий жирный социал-демократический локоть в окне соседнего дома за колено замершей нимфетки” [2, с. 371]. Имеется в виду следующий фрагмент гумбертовой исповеди: “Бывало, например, я замечал с балкона ночью, в освещенном окне через улицу, нимфетку, раздевающуюся перед услужливым зеркалом. <…> Но с бесовской внезапностью нежный узор наготы, уже принявший от меня дар поклонения, превращался в озаренный лампой отвратительно голый локоть мужчины в исподнем белье, читающего газету у отворенного окна в жаркой, влажной, безнадежной летней ночи” [4, c. 30-31].

     И.П. Смирнов пишет: «Назвав свой роман о любви зрелого мужчины к девочке-подростку “Лолита”, Набоков <…> анаграммировал в заголовке термин риторики, обозначающий преуменьшение, - “литота”. Максимум страсти мужчины там, где ее объектом оказывается некий минимум» [5, с. 263]. Сознательный характер этой анаграммы кажется более чем вероятным. Ведь сущностью искусства Набоков считал уменьшение крупных вещей и увеличение малых. В “Других берегах” (глава 8, раздел 4) он высказался достаточно определенно, сравнивая пластинки, освобожденные от “волшебного фонаря”, и оптику микроскопа: “Арарат на стеклянной пластинке уменьшением своим разжигал фантазию; орган насекомого под микроскопом был увеличен ради холодного изучения. Мне думается, что в гамме мировых мер есть такая точка, где переходят одно в другое воображение и знание, точка, которая достигается уменьшением крупных вещей и увеличением малых: точка искусства” [6, с. 256].

     Пелевин, по словам С.М. Козловой, пародирует “логику минимализации женского образа” [3, с. 173] в сюжете “Лолиты”. Собственно, само имя “Ника” есть преуменьшение: во-первых, это уменьшительная форма от “Вероника” [2, с. 360; ср. заголовок “Лолита” – уменьшительная форма имени “Долорес”], а во-вторых, это слово НИмфетКА в редуцированном виде. Пустые красотки – предмет страсти  эстетов-интеллектуалов (Блока, Бунина, Газданова, чьи произведения цитируются в “Нике”) – становятся все меньше, мизернее, мизерабельнее: женщина, девочка-подросток, кошка. Уменьшается их тело, уменьшается их внутренний мир, уменьшается их имя. Пелевинский рассказчик говорит: “Я никогда не звал ее полным именем <…> Я обходился последним слогом, что было ей безразлично; чутья к музыке речи у нее не было совсем, а о своей тезке-богине, безголовой и крылатой, она даже не знала” [2, с. 360]. Видимо, рассказчик не считает слогом послеударное “ка”. Между тем это “ка” – название первой буквы (и последний слог) в словах “кошка”, “киска”. В современной массовой культуре кошка (cat, pussy) – символ женского сладострастия или эвфемизм. Нимфетка становится у Пелевина кошкой в соответствии с логикой текста “Лолиты”: Гумберт заявляет, что у нимфеток “слегка кошачий очерк скул” [4, с. 27].

     Умирает Ника подобно матери Лолиты Шарлотте Гейз – под колесами автомобиля, водитель которого “виноват <…> не был” [2, с. 373]. Таково же мнение о водителе Гумберта: “я сказал, что он, конечно, не виноват, и следствие подкрепило мое мнение” [4, с. 129]. “Виновата” в обоих случаях собака: “истеричный сеттер”, облаивающий каждую машину в “Лолите”, и “огромная овчарка” [2, с. 372], спугнувшая Нику. У Набокова трагедия происходит “на свежеполитом асфальте” [4, с. 129], у Пелевина – на “мокром асфальте” [2, с. 373].

     Гумберт не раз обнаруживает фамильное сходство между Шарлоттой и Лолитой (Лоттой и Ло), но важнее для него, разумеется, отличия. Пелевин контаминирует в образе Ники Лолиту и Шарлотту, поскольку принципиальной разницы между ними не видит: обе пустые, пошлые, вульгарные особы. Или даже особи – самки.

     Действительными, хотя и косвенными виновниками смерти Шарлотты и Ники являются в двух произведениях рассказчики. Гумберт в причинах трагедии “смутно различал собственный гнусный вклад” [4, с. 129]. Пелевинский рассказчик уверен: “Я не убивал ее, понятно, своей рукой, но это я толкнул невидимую вагонетку судьбы, которая настигла ее через много дней <…>” [2, с. 367].

     В рассказе Пелевина есть и свой Клэр Куильти, соблазнитель Ники. Только ездит он не на кадиллаке, а на мерседесе [2, с. 372].

     Незаурядная длина фаллоса Гумберта и пелевинского Набокова (фут равен примерно тридцати сантиметрам) объясняется в рассказе тем, что “Лолита” создавалась “вдали от Родины”. Только благодаря этому пояснению и можно признать вышеприведенный шарж на Набокова продуктом собственно пелевинского творчества. Своим длинным фаллосом Набоков Пелевина как бы хочет дотянуться до России, с которой ассоциируются у автора “Ники” Лолита и другие набоковские нимфетки (в особенности Поленька “Других берегов”). В “Жизни насекомых” Лолита русифицируется, превращаясь в Наташу. Аналог Клэра Куильти в “Нике” – грузин, “похожий на молодого Сталина” [2, с. 372]. Сталин похищает у Набокова Лолиту-Россию. Вряд ли случайна набоковская датировка Постскриптума к русскому изданию “Лолиты” – “7 ноября” [4, с. 390]. В рассказе Пелевина упоминается “ленинская” [2, с. 367] погода – “ноябрьский чернобушлатный туман” [2, с. 367].

     Ника, как Наташа из “Жизни насекомых” и героиня набоковского стихотворения “Лилит”, зеленоглаза [2, с. 368]. Стихотворение Набокова  далее в рассказе цитируется прямо. Рассказчик рифмует набоковскую строку с блоковской: “И медленно, пройдя меж пьяными, всегда без спутников, одна, - бормотал я сквозь дрему, раздумывая над тайной этого несущегося сквозь века молчания, в котором отразилось столько непохожих сердец, - был греческий диван мохнатый да в вольной росписи стена…” [2, с. 369]. У Набокова:

                           В глубине
                           был греческий диван мохнатый,
                           вино на столике, гранаты,
                           и в вольной росписи стена.
                                       [6, с. 437]

После блоковского ресторана читатель «Ники» без удивления попадает в набоковский бордель. Пелевин соединяет стихотворения двух авторов, содержащие немало общих мотивов.

               Блок:                                               Набоков:


1) Вдали, над пылью переулочной;     вдоль пыльной улицы;
2) гуляют с дамами <…> остряки;       с усмешкой хищною гуляки
                                                                     я подошел к моей Лилит;
3) горячий воздух;                                                          Яворы и ставни
                                                                     горячий теребил Эол;
4) Смотрю за темную вуаль;                вуаль какую-то подняв,
                                                                     в нее по бедра завернулась;
5) И очи синие бездонные                                               и вспомнил я
    Цветут на дальнем берегу;               весну земного бытия,
                                                                     когда из-за ольхи прибрежной
                                                                    я близко, близко видеть мог,
                                                                    как дочка мельника меньшая
                                                                    шла из воды вся золотая <…>.

                    

     Незнакомка открывает ряд прообразов Ники на законных правах: она по определению лишена внутреннего мира. В ее глазах захмелевшему лирическому герою Блока позволено увидеть все, что он пожелает. Но не исключено, что иллюзия рассеется с «бесовской внезапностью» - как это случилось однажды с Гумбертом и с героем стихотворения «Лилит». Маленький смертоносный демон (нимфетка Лилит) иллюзорен, но все же загадочен. В Нике нет ничего мистического, таинственного: «загадочность ее зеленоватых глаз – явление чисто оптическое <…>» [2, с. 365].

     В другом эпизоде рассказа дважды цитируется набоковский “Дар”.

     “ – Ника, прости меня, а? - <…> прошептал я и протянул к ней руки, с тоской чувствуя, до чего я похож на молодого Чернышевского, по нужде заскочившего в петербургский подъезд и с жестом братства поднимающегося с корточек навстречу влетевшей с мороза девушке <…>” [2, с. 372].

     Главный герой «Дара» Федор Годунов-Чердынцев пересказывает в своей “Жизни Чернышевского” дневник Николая Гавриловича: «Однажды он бросился за большой нуждой в дом на Гороховой (следует многословное, со спохватками, описание расположения дома) и уже оправлялся, когда “какая-то девушка в красном” отворила дверь. Увидав руку, - хотел дверь удержать, - она вскрикнула, “как это бывает обыкновенно”. Тяжкий дверной скрип, ржавый крючок отбит, вонь, стужа, - ужасно… но чудак наш вполне готов потолковать с самим собой об истинной чистоте, отмечая с удовлетворением, что “даже не полюбопытствовал, хороша ли она”» [7, с. 406].

     Пелевин окарикатуривает Чернышевского еще в большей степени, чем Набоков. Чернышевский Пелевина вместо того, чтобы пытаться удержать дверь, приветствует девушку “жестом братства”. Дверь вообще не упоминается, словно Чернышевский справляет нужду не в сортире, а прямо в подъезде. “Братство” не предполагает сортировки людей по половому признаку. Приватные моменты жизни социализуются. Как существо тотально социальное человек низводится до уровня животного.

     Однако жест пелевинского Чернышевского маскирует стыд. Поэтому рассказчик и сравнивает себя с Чернышевским: рассказчику стыдно перед Никой, которую он бросил на произвол судьбы, уехав из дома.

     Ряд литературных прообразов Ники дополняется женой Николая Гавриловича Ольгой Сократовной Чернышевской – еще одной пустой и вульгарной кокеткой, в которую влюблен еще один интеллектуал. Рассказчик Пелевина намекает, что набоковский “лирический герой” (Гумберт Гумберт) не так уж далек от набоковского антигероя (Н.Г. Чернышевского). Вспомним, что замысел “Лолиты” принадлежит Борису Щеголеву, также входящему в число антигероев “Дара”.

     Гумберт кое в чем действительно похож на Чернышевского. Когда обвинители арестованного Чернышевского апеллировали к его дневнику, Николай Гаврилович “стал утверждать, что весь дневник – вымысел беллетриста <…> Сидя в крепости и зная, что опасный дневник разбирается, он спешил посылать Сенату “образцы своей черновой работы”, т.е. вещи, которые он писал исключительно для того, чтобы дневник оправдать, превращая его задним числом тоже в черновик романа <…>” [7, с. 409]. Косвенной причиной смерти Шарлотты Гейз стал обнаруженный ею дневник Гумберта. Последний пытался спасти положение: “Ты, Шарлотта, не в своем уме. Эти записи, которые ты нашла, всего лишь наброски для романа” [4, с. 121-122].

     В том же эпизоде “Ники” Пелевин сравнивает своего рассказчика с Чернышевским еще раз, только уже не с молодым, а со старым, и не с Николаем Гавриловичем, а с Александром Яковлевичем (“Дар”). Пелевинский расскачик про Нику говорит: “Она должна была шагнуть ко мне, это было так же ясно, как то, что накрапывал дождь, но Ника вдруг отшатнулась в сторону <…>” [2, с. 372]. Александр Яковлевич Чернышевский перед смертью говорит о загробной жизни: «“Конечно, ничего потом нет”. Он вздохнул, прислушался к плеску и журчанию за окном и повторил необыкновенно отчетливо: “Ничего нет. Это так же ясно, как то, что идет дождь”» [7, с. 486-487].

     Александр Яковлевич заблуждается: за окном светит солнце. Герой Пелевина прав в том, что дождь идет, но попытка героя прогнозировать близкое будущее безуспешна. В отличие от своего рассказчика, сам Пелевин “прогнозирует” будущее верно: цитатой из “Дара” предсказывается смерть Ники.

     Общая черта Гумберта, героя стихотворения “Лилит” и двух Чернышевских – неадекватное восприятие мира. Гумберту всюду мерещатся нимфетки, он видит то, чего нет. (И два печальных глаза самого автора “Лолиты” видят, по мысли пелевинского рассказчика, не дальше “фаллоса длиной в фут”.) Попавший в ад герой стихотворения “Лилит” думает, что он в раю. Близорукий Н.Г. Чернышевский в духовном отношении  ослеплен и своей идеологией, и любовью к Ольге Сократовне. Александр Яковлевич Чернышевский страдает метафизической слепотой. Не становится исключением в этом ряду и рассказчик Пелевина.

     Если “Лолита” Пелевиным пародируется, то “Дар” цитируется сочувственно. Концепция “двух Набоковых”, предложенная в “Жизни насекомых”, работает и в “Нике”. Набоковское отношение к Чернышевскому определяет позицию автора в рассказе Пелевина “Девятый сон Веры Павловны”.

ПРИМЕЧАНИЯ


1.
См. об этом: Десятов В. Жизнь на(боко)секомых // Постмодернизм:  pro et contra. Материалы международной конференции “Постмодернизм и судьбы художественной словесности на рубеже тысячелетий”. Тюмень, 2002. С. 110-114.
2. Пелевин В. Желтая стрела. [Повести и рассказы]. М., 1998.
3.  Козлова С.М. Загадка толстозадых венер: пародия в рассказе В. Пелевина “Ника” // Пародия в русской литературе ХХ  века. Барнаул, 2002. С. 156-178.
4.  Набоков В. Собр. соч. амер. пер.: В 5-ти томах. Т. 2.  СПб., 1997.
5.  Смирнов И.П. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М., 1994.
6.  Набоков В. Собр. соч. рус. пер.: В 5-ти томах. Т. 5. СПб., 2000.
7.  Набоков В. Собр. соч. рус. пер.: В 5-ти томах. Т. 4. СПб., 2000.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.