Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
  • Клиника "Скайдент" предлагает узнать про винир на зуб, цена в Новосибирске низкая.
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 32 (октябрь 2006)» Критика и рецензии» Обман чувств и промахи рассудка

Обман чувств и промахи рассудка

Куляпин Александр 

                        (Ю.ОЛЕША И М.ЗОЩЕНКО)

 На вопрос сотрудника НКГБ: «Чья судьба кажется вам трагичной, если доведется говорить о ныне живущих писателях?», - Зощенко ответил: «Меня особенно волнует судьба Юрия Олеши...» [1, с. 134]. Беседа проходила в июле 1944 года. Искренность Зощенко сомнений не вызывает. Для него жизненная драма Олеши – наглядное подтверждение правильности своих  философско-психологических построений. Валентин Стенич – близкий друг как Олеши, так и Зощенко, – упрекнул последнего в письме, написанном в начале 30-х годов: «А Вы, мой дорогой,  любимый и умный друг, заинтересованы не в спасении Олеши для отечественной литературы, а в своем собственном эксперименте и проверке – хорошо ли действует кабинет Каллигари? Конечно, хорошо – это я мог бы Вам сказать и без опыта с Юрой...» [2, с. 174].

     Обострение зощенковского интереса к Олеше приходится как раз на начало 30-х годов. Личности и биографии художников, писателей, мыслителей всегда занимали Зощенко гораздо сильнее, чем их творчество. В случае с автором «Зависти» приоритеты те же. Только в тот момент, когда его творческий путь был прерван, он по-настоящему привлек внимание Зощенко. На страницах повести «Возвращенная молодость» (1933) Зощенко приводит длинный список выдающихся писателей, музыкантов, ученых, «бросивших работу в молодые годы» [3, с. 90]. Имя Юрия Олеши вполне могло бы войти в этот список. «Литература окончилась в 1931 году, - фиксирует он в своем дневнике – Я пристрастился к алкоголю» [4, с. 58]. Зощенко много размышляет над причинами «падения» своего друга. Если он и обращается к произведениям Олеши конца 20-х гг., то лишь для того, чтобы обнаружить в них симптомы назревающей катастрофы.

     Вениамин Каверин хорошо запомнил свой первый разговор с Олешей: «Еще лет за шесть до съезда, когда мы впервые встретились у Мейерхольда, я спросил его, что он станет писать после «Зависти», которая была, с моей точки зрения, счастливым началом. Он выразительно присвистнул и махнул своей короткой рукой. «Так вы думали, что ‘Зависть’ – это начало? Это – конец», - сказал он. Его речь на съезде была прямым подтверждением этого приговора» [5, с. 46-47]. 

     Более пристальное вчитавшись в роман, Каверин мог бы, пожалуй, и сам почувствовать, что «Зависть» – это не начало, а конец. Слишком уж заметны авторские симпатии к героям декадентского склада: к тем, кто понял «свою обреченность», к «носител[ям] упадочных настроений» [6, c. 79]. В середине 30-х годов это станет очевидно. Значительную часть упомянутой Кавериным речи на первом съезде советских писателей Олеша посвятил обоснованию тезиса: «Кавалеров – это я сам» («Да, Кавалеров смотрел на мир моими глазами <...> много в Кавалерове есть моего личного» [7, c. 235] и др.). 

     Декадентское мироотрицание, характерное для Олеши и его героев, ведет к крайним формам субъективизма, почти к солипсизму. Согласно остроумной формулировке, предложенной Н.Я. Берковским в статье «О прозаиках» (1929), у Олеши, как и у французских импрессионистов, «вселенная без изъятий вселена в познающее «я» [8]. Психологическую мотивировку выбора подобной мировоззренческой позиции помогает понять дневниковая запись Олеши, в которой с энтузиазмом и явным сочувствием излагается концепция Н.А. Морозова, объявившего греческую, римскую и другие древние цивилизации результатом мистификации: «многие прозрения шлиссельбуржца до сих пор мне светят. Как бы там ни было, но то, что он создал свою систему отрицания древнего мира, гениально. Пусть сама система и невежественна, но сам факт ее создания, повторяю, гениален, если учесть то обстоятельство, что Морозов был посажен в крепость на двадцать пять лет, то есть лишен общения с миром, по существу, навсегда. “- Ах, вы меня лишили мира? Хорошо же! Вашего мира не было!”» [9].  

     Фраза «Вашего мира нет!» как нельзя лучше передает пафос рассказов, написанных Олешей в конце 20-х годов. «Я думал, что мира внешнего не существует, <...> я думал, что мир перестанет существовать, когда перестану существовать я», - размышляет главный герой рассказа «Лиомпа» (1928). И, умирая, пугает маленького мальчика: «Ты знаешь, когда я умру, ничего не останется. Ни двора, ни дерева, ни папы, ни мамы. Я заберу с собой все» [6, с. 265]. Финал рассказа демонстрирует ошибочность этой философии, но от этого она не становится для Олеши менее притягательной. В рассказе «Любовь» (1929) он вновь возвращается к той же проблематике.

     Реальный мир для «молодого марксиста» Шувалова перестает существовать, после того, как он влюбился. Любовь превращает его в «идеалиста», наделяет умением «материализировать мысли» [6, с. 270]. Он становится поэтом, поскольку «начинает мыслить образами», и видит «то чего нет» [6, с. 267, 269]. 

     Ослабление у героев Олеши «воли к зрению» [10] – прямое следствие их конфликта с современностью. Но поразительнее всего, что в художественном мире рассказа «Любовь» альтернативы неправильному восприятию действительности нет. Два антагониста Шувалова – Исаак Ньютон и «неизвестный гражданин в черной шляпе» – также страдают дефектами зрения. Молодой человек окажется дальтоником. А Исаак Ньютон (из сна Шувалова) видит сквозь «крепкие синие очки» «свой синий фотографический мир» [6, с. 272]. 

     Любовь в рассказе Олеши сопоставлена с дальтонизмом на том основании, что влюбленный, как и дальтоник, воспринимает мир неправильно. Но, вызывающий зависть Шувалова, дальтонизм – это «[т]олько некоторая путаница в цветах, а в остальном – все естественно!» [6, с. 268]. Любовь же ведет к «преступн[ой] антинаучн[ой] деформаци[и] веществ, материи...» [6, с. 274]. Тем не менее от предложенного обмена любви на радужную оболочку дальтоника  Шувалов в итоге предпочитает отказаться.

     В двух крупнейших произведениях первой половины 30-х годов – «Возвращенной молодости» и «Голубой книге» (1934-1935) – Зощенко, деконструируя концепцию Олеши, вскрывает ее несостоятельность. 

     Раздел «Любовь» «Голубой книги» открывается «Рассказом о старом дураке» (написан специально для этого издания). Уже наличие в нем довольно редкого сочетания мотивов любви и дальтонизма дает основания для сопоставления с произведением Олеши. Совпадает также цветовая палитра рассказов. 

«Рассказ о старом дураке»: «Морда какая-то у него потрепанная житейскими бурями. Глаза какие-то посредственные, красноватые. В общем, ничего из себя не представляющая личность, из таких, какие в каждом трамвае по десять штук едут. И к тому же он плохо может видеть. Он, дурак, дальтонизмом страдает. Он не все цвета может различать. Он зеленое принимает за синее, а синее ему, дураку, мерещится белым» [3, с. 243]. 

«Любовь»: «- Я вам завидую, - сказал молодой человек. - Говорят, что листья зеленые. Я никогда не видел зеленых листьев. Мне приходится есть синие груши» [6, с. 268]. 

     Последующие реплики Шувалова («Синий цвет несъедобный» и «Меня бы стошнило от синей груши») заставляют вспомнить «Зависть», где «великий колбасник, кондитер и повар» Андрей Бабичев бракует рекламный плакат на том основании, «что должен быть глухой синий цвет – химический, а не романтический» [6, с. 24]. Цвет, таким образом, приобретает у Олеши идеологическое измерение. А «дальтонизм» становится устойчивой приметой представителей нового мира. 

     Зощенко разрабатывает символику цвета и идеологию зрительных аномалий не менее интенсивно, чем Олеша [11]. Самый существенный аспект семиотического потенциала цвета раскрыт в предисловии к «Голубой книге». 

«Голубая книга! Мы назвали ее так, оттого что все другие цвета были своевременно разобраны. Синяя книга, Белая, Коричневая, Оранжевая... Все цвета эти были использованы для названий книг, которые выпускались различными государствами для доказательства своей правоты или, напротив, - вины других. Нам едва оставалось четыре-пять совершенно невзрачных цвета. Что-то такое: серый, розовый, зеленый и лиловый. И посудите сами, что таким каким-либо пустым и незначительным цветом было бы по меньшей мере странно и оскорбительно назвать нашу книгу. Но еще оставался голубой цвет, на котором мы и остановили свое внимание. Этим цветом надежды, цветом, который с давних пор означает скромность, молодость и все хорошее и возвышенное, этим цветом неба, которое расстилается над нами, мы и называем нашу смешную и отчасти трогательную книжку» [3, с. 164-165].

     Поскольку цвет, по Зощенко, связан с категорией «правоты», дальтонизм из дефекта зрения легко превращается в дефект мировоззрения. Герой «Рассказа о старом дураке» проявляет «идейный дальтонизм», когда объясняет свою женитьбу «на молодой прекрасной особе» тем, что «дескать, новая эра, дескать, нынче даже старики кажутся молодыми и довольно симпатичными» (курсив наш. – А.К.) [3, с. 243]. 

     Сюжетная схема Олеши вывернута в рассказе Зощенко наизнанку. Он изображает не поэтическую деформацию мира, ставшую следствием любви, но любовь, возникшую вследствие неправильного восприятия мира, что совпадает с его общей установкой на разоблачение «всяк[ой] мистик[и], всяк[ой] идеалистик[и], разн[ой] неземн[ой] люб[ви], и так далее, и тому подобно[го]» [3, с. 250].

     «Рассказ о старом дураке» продолжает тематику «неравного брака», детально разработанную в «Возвращенной молодости», где Зощенко также не обошелся без цитат из произведений Олеши. Финал повести содержит отсылку к знаменитой метафоре из рассказа «Альдебаран» (1931).

     «Возвращенная молодость»: «В саду скрипнула калитка. Маленькая девчурка, как говорит мой друг Олеша – похожая на веник, идет в гости к моему сыну. Благополучие и незыблемость этих вечных картин меня почему-то радуют и утешают. Я не хочу больше думать. И на этом прерываю свою повесть» [3, с. 160].

     «Альдебаран»: «Подошла цыганская девочка величиной с веник» [6, с. 284].

     Любовный треугольник «девушка, молодой человек и некий ученый старик» [6, с. 284], разрабатываемый в рассказе Олеши, возникнет и в «Возвращенной молодости». Близость двух произведений станет особенно заметной, если учесть, что фоном для интимных переживаний персонажей служит звездное небо. Взгляд «астронома» и «звездочета» Волосатова постоянно обращен к небу уже в силу его профессии. О звездах много говорят также и герои «Альдебарана». Подобный «планетарный» масштаб вообще очень характерен для произведений и Зощенко, и Олеши. «Жизнь человеческая ничтожна. Грозно движение миров. Когда я поселился здесь солнечный заяц в два часа дня сидел на косяке двери. Прошло тридцать шесть дней. Заяц перепрыгнул в другую комнату. Земля прошла очередную часть пути. Солнечный зайчик, детская игрушка, напоминает нам о вечности», - размышляет Николай Кавалеров в «Зависти» [6, с. 55]. Рассказы Василька «о движении солнца и о вечном холоде вселенной, о гибели Земли и о таких неизмеримых пространствах, какие недоступны пониманию человека» [3, с. 46], отмечены тем же пафосом. Астрономический код позволяет писателям увидеть мгновенное «sub specie aeterni».          

     Сделав своего Богемского сотрудником «по составлению Большой советской энциклопедии», Олеша еще больше растворяет современное в вечном. Воспоминание о возлюбленной легко и естественно переходит у героя в размышления о герцогине дю Барри, госпоже Рекамье, Жорж Занд, Иде Рубинштейн, Кармен. «Женщины говорили по-латыни. Игра ума. Нити политики в маленькой ручке» [6, с. 286]. Катя из рассказа «Альдебаран» является очередной ипостасью инвариантного олешевского образа Вечной Женственности. О сущности этого инварианта говорил на страницах «Зависти» Иван Бабичев: «Я искал такое существо, в котором соединились бы все женские качества. Я искал завязь женских качеств. Женское – было славой старого века. Я хотел блеснуть этим женским» [6, с. 83]. В героинях Олеши сконцентрирована история и культура, но не природа. Для писателя важно, что «[п]ри других объективных условиях» Катя «вертела бы историей» [6, 286].

     Именно в этом пункте расхождение позиций Зощенко и Олеши наиболее очевидно. В «Возвращенной молодости» прямо указано, что исторические и культурные процессы никак героиню повести не задевают. Туля «не была продуктом социалистического общества. Она возникла как реакция каких-то таинственных и сложных процессов жизни» [3, с. 38]. Следуя устоявшейся традиции, Зощенко определяет женщину как существо природное, а не социальное.

     Любовное соперничество Богемского с «молодым коммунистом» Сашей Цвиболом заканчивается не в пользу «ученого старика». Не выдерживает конкуренции с неким «молоденьким инженером» и зощенковский профессор Волосатов [3, с. 72]. Однако причины и смысл этих двух поражений совсем разные. 

     Для «астронома и звездочета» Волосатова недолгий брак с девятнадцатилетней красавицей Тулей значим прежде всего как решающий шаг на пути к «возвращенной молодости». «Он чувствовал себя молодым и энергичным. Он чувствовал тот прилив сил и ту замечательную радость, которых не было у него уже много лет. Он мог подолгу работать, как прежде, в молодые годы» [3, с. 65], - таковы последствия влюбленности героя. Неизбежное расставание с Тулей равнозначно признанию своего поражения. 

     Природу нельзя победить, можно только попробовать «надуть» ее. В комментариях к «Возвращенной молодости» Зощенко приводит примеры, когда великие творцы «“надували” природу».

     «Гете, например, был женат на неграмотной служанке, жил с ней, казалось бы, безоблачно долгие годы, однако он постоянно влюблялся в “прекрасных женщин” которых он встречал при дворе. И эту влюбленность он как бы превращал в поэзию» [3, с. 95]. 

     Профессор Волосатов пытается действовать именно по гетевской модели [12]. В «Эпилоге» сообщается, что он «по-прежнему энергично работает и даже собирается выпустить книгу о мироздании» [3, с. 78]. При этом Василек продолжает «вздыха[ть] и украдкой поглядыва[ть] в ту сторону, где находится Тулин дом» [3, с. 79]. Источник творческой энергии героя – та самая «сублимация», о которой писатель рассуждает в комментариях, касаясь судьбы Бальзака, Руссо, Пушкина и Гете. 

     Зощенко мог со знанием дела объяснить читателям, механизм «надувания» природы, ведь помимо глубокого изучения теории вопроса, он сам апробировал подобный тип бытового поведения. Только десять лет спустя, в повести «Перед восходом солнца», Зощенко окончательно усомнится в эффективности подобной стратегии жизнетворчества. Размышляя, например, над обстоятельствами смерти Бальзака, он приходит к неутешительному выводу: «История его любви (к Ганской) есть история его болезни и гибели» [3, с. 659]. 

     Но пока, в произведении середины 30-х годов, опыт профессора Волосатова по возвращению молодости оценивается автором как в целом успешный. Поражение героя в сфере сексуальной оборачивается победой в сфере социально-культурной [13]. Ему удается восстановить свой творческий потенциал и, что еще важнее, обрести утраченный было контакт с современностью.

     «С Лидой же Василек больше не ссорится. Он говорит, что идет за новую жизнь <...>. Кое-какие мелочи новой жизни не вызывают у него, пожалуй, больше никаких сомнений» [3, с. 79].

     Герою «Альдебарана» возвращать молодость не нужно. Богемский и так молод. «Между прочим, это был красивый и вполне здоровый старик – один из тех стариков, которые курят, пьют, не соблюдают диеты, спят на левом боку и говорят о себе: “Ого!” <...> Он был высок и строен. Он шагал, как юноша» [6, с. 284, 285]. Взаимоотношения с миром природы у этого старика-юноши не просто гармоничны. Возникает даже впечатление, что он подобно фрэзеровским царям-жрецам властвует над природой. Или, по меньшей мере, природа активно подыгрывает ему в любовных предприятиях. Дождь, столь необходимый герою для свидания с Катей, собирается, как по мановению волшебной палочки. Причем перед этим Саша Цвибол ритуально соглашается уступить свою возлюбленную Богемскому в обмен на «дождь, который нужен республике»:

     «Б о г е м с к и й. И вы согласны уступить мне вечер в обществе девушки, которую вы любите, ради того чтобы пошел дождь?

       Ц в и б о л. Да» [6, с. 289].  

     Проблема Богемского заключается в том, что он не способен ответить на культурный запрос современной эпохи. Он стар не потому, что физически немощен, а потому, что целиком погружен в культуру ушедшего века: «Я очень стар, Катенька. Я – дело Дрейфуса, я – королева Виктория, я – открытие Суэцкого канала» [6, с. 286]. Не в последнюю очередь победа Саши Цвибола в любовном соперничестве определяется его причастностью к миру механизмов – он работает машинистом на трамбующей машине «буффало». Богемский наивно полагает: «Техника еще не умеет управлять погодой» [6, с. 287] Но в финале рассказа выясняется, что это не совсем так:

 «- Вы обманули меня, Катя, - сказал Богемский. 
 - Нет, - ответила Катя.
- Дождь, - сказал Богемский.
- Дождь, - согласились они.
- Звезд не было, - сказал он
- Звезды были. 
- Неправда. Ни одной звезды.
- Мы видели звезды. <...>
- Мы были в планетарии, - сказал Цвибол.
- Техника, - вздохнула Катя» [6, с. 290].

     Точка зрения Олеши отличается от зощенковской радикально. Если в «Возвращенной молодости» идейно-политический конфликт престарелого героя с современно мыслящей дочерью вызван процессом его физиологического дряхления, то у Олеши все наоборот. Ощущение преждевременно наступившей старости – это следствие нарастания противоречий с эпохой. В «Книге прощания» совершенно точно указан год, в котором консерватор Бунин превратился в старика – 1917. «[К]огда на собрании артистов, писателей, поэтов он стучал на нас, молодых, палкой и уж безусловно казался злым стариком, - ему было всего лишь сорок два года. Но ведь он и действительно был злым стариком! И мало того: именно злым, костяным стариком – дедом!» [14]. Показателен и тот факт, что автопсихологические герои Олеши не знают поры зрелости: из детства они сразу переходят в старость [15]. Кавалеров, например, умудрился состариться уже к двадцати семи годам. Ведь зависть, которая гложет его – это «зависть старости». «Тут зависть впервые состарившегося человеческого поколения», - заявляет Иван Бабичев [6, с. 84-85].   

     В произведениях конца 20-х – первой половины 30-х годов Олеша и Зощенко моделируют очень похожие ситуации, но каждый из них на первый план выдвигает собственный наболевший аспект проблемы.  

     Бедствия, обрушившиеся на Зощенко в послевоенные годы, вновь актуализировали ряд вопросов, вокруг которых на протяжении двух десятилетий разворачивалась заочная полемика писателей. Олеша словно бы подводит итог этого многолетнего диалога в одной из дневниковых записей. 

     «Это человек, чаще всего грустный человек, часто повторяющий фразу Ницше о “жалкой жизни, жалких удовольствиях...”» [4, c. 186-187], - таким Зощенко предстает на страницах дневника Олеши. Запись относится к 1946 году, когда после доклада А.А. Жданова и постановления ЦК ВКП (б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» в жизни Зощенко началась труднейшая полоса. Олеша назвал эти события катастрофой [16] и, видимо бессознательно, но отчетливо, обозначил параллелизм двух судеб – своей и зощенковской. Для него важно, что Зощенко вряд ли сможет остаться теперь “щедрым человеком”, тайным благотворителем “без адреса” (“Без адреса в том смысле, что не оставляют как раз своего адреса” [4, c. 186]). Олеша тоже бывший когда-то одним “из тех благотворителей, которые помогают именно тайно” [17], давно превратился в изгоя, та же участь уготована Зощенко. 

     Далее в дневнике Олеша пишет о “любви, интересе” к нему Зощенко и “между прочим” сообщает об умении коллеги-писателя тачать сапоги и шить, рассказывая, как тот однажды даже починил ему порвавшиеся штаны: 

     “По этому поводу, помню, я сказал приехавшему тогда в Ленинград и высокомерно появившемуся в моем и Зощенки обществе Фадееву:

     - Ты думаешь, что важное событие в текущем моменте нашей литературы – это то, что ты приехал в Ленинград? Ошибаешься, важнее – это то, что писатель Зощенко починил штаны писателю Олеше” [4, с. 187]. 

     Цепь ассоциаций, направляющую поток воспоминаний Олеши, проследить не трудно. “Штаны с бахромой” в его дневнике – один из устойчивых знаков нищеты, а “высокомерный” Фадеев – это, в данном случае, более чем прозрачная метонимия Власти. Болезненное внимание Олеши и Зощенко к теме нищеты хорошо известно [18]. Не является секретом и амбивалентность отношения обоих писателей к власти. Спектр этих взаимоотношений широк: на одном полюсе сыновья преданность художников и отечески заботливая опека власти, на другом – мазохистское провоцирование наказания и жестокая расправа над непокорными.

     Поводом для воспоминания о Зощенко стало рассуждение, смысл которого сводится к тезису: “Организм сам подсказывает человеку, как поступить”. Для Олеши самый верный путь к здоровью – «время от времени прибегать к <...> абсолютному отдыху, к абсолютной неподвижности. <...> Просто человек так подвластен условностям, что ему неловко было бы предпринять какое-либо лечение, не похожее на общепринятые: “О, нет, не беспокойте меня, я буду абсолютно неподвижно лежать три дня!”» [19]. “Как раз Зощенко держится противоположного мнения”, - замечает Олеша, после чего излагает зощенковскую теорию “мозг-дурак” [20]. Важно отметить, что “мозг”, в терминологии автора “Возвращенной молодости”, - это сфера действия бессознательных импульсов, т.е. нечто противоположное “разуму”. Зощенко убежден: “организм из желания помочь вам может вас погубить” [4, с. 186]. Вера в целесообразность природы совершенно чужда ему, поэтому он не устает говорить о необходимости “энергично бороться и переделывать свою психику” [3, с. 190].     

     Для Олеши, напротив, привлекательна идея абсолютного покоя. Это объяснимо несколькими факторами, в первую очередь психологическими и мировоззренческими. Писатель, с одной стороны, довольно широко использует буддийские мотивы, а с другой, судя по всему, - ориентируется на ницшевский и шпенглеровский контекст. “Философско-медицинские” размышления Олеши предельно близки некоторым высказываниям из “Ecce Homo” Ницше. “Болезненное состояние само есть своего рода ressentiment. - Против него существует у больного только одно великое целебное средство я называю его русским фатализмом, тем безропотным фатализмом, с каким русский солдат, когда ему слишком в тягость военный поход, ложится наконец в снег. Ничего больше не принимать, не допускать к себе, не воспринимать в себя – вообще не реагировать больше... Глубокий смысл этого фатализма, который не всегда есть только мужество к смерти, но и сохранение жизни при самых опасных для жизни обстоятельствах, выражает ослабление обмена веществ, его замедление, своего рода волю к зимней спячке. Еще несколько шагов дальше в этой логике – и приходишь к факиру, неделями спящему в гробу...” - пишет немецкий мыслитель, и далее проводит параллель между “русским фатализмом” и учением “глубокого физиолога Будды” [21, c. 704].

     Примечательно, что в более ранней книге Ницше – “Так говорил Заратустра” – образ человека, засыпающего на снегу появляется в связи с темой зависти (ключевой для Олеши): “Их зависть приводит их даже на путь мыслителей; и в том отличительная черта их зависти, что всегда идут они слишком далеко; так что их усталость должна в конце концов засыпать на снегу” [21, c. 71].

     В финале “Зависти”, после провала «заговора чувств», Иван Бабичев становится проповедником равнодушия, которое «есть лучшее из состояний человеческого ума» [6, c. 120]. Покой, обретенный героями в конце романа, во многом подобен не только “русскому фатализму” по Ницше, но и буддийской отрешенности от мира. Ведь буддизм, как известно, главным условием прекращения страданий считает отсутствие всякого сильного чувства, уничтожение желания. 

     На страницах “Зависти” Будда упомянут дважды. Среди ориенталистских ассоциаций, окружающих образ Андрея Бабичева, есть и “буддийская” метафора: «Тень его <Андрея Бабичева. - А.К.> Буддой низвергается на город» [6, c. 18].  “Статуе Будды” уподобляет Кавалеров замечательную Анечкину кровать [6, c. 80]. Если смысл последнего образа довольно очевиден (кровать вдовы Прокопович станет для Кавалерова местом обретения окончательного покоя), то первое сравнение производит впечатление неожиданного. Парадокс снимается через подключение к интерпретации романа шпенглеровского контекста. Буддизм, стоицизм и социализм автор “Заката Европы” назвал “морфологически равноценны[ми] исходны[ми] явления[ми]”. Полемизируя с “постоянным лжетолкованием” буддизма, Шпенглер охарактеризовал его как «затухающее, чисто практическое миронастроение усталых обитателей большого города, имеющих за спиной завершенную культуру и не имеющих уже никакого внутреннего будущего; он представляет собой исконное чувство индийской цивилизации и оттого “одновременен” и равноценен со стоицизмом и социализмом» [22]. 

     Тандем Иван Бабичев – Николай Кавалеров в романе Олеши не столько противопоставлен содружеству Андрей Бабичев – Володя Макаров, сколько сопоставлен с ним. Парные персонажи представляют собой две стороны одной медали, демонстрируя разные аспекты процесса «затухания».

     Метафора «затухания» появляется в ключевом для понимания философской концепции романа монологе Ивана Бабичева:

     «...знаете, бывает, электрическая лампочка неожиданно тухнет. Перегорела, говорите вы. И эту перегоревшую лампочку если встряхнуть, то она вспыхнет снова и будет еще гореть некоторое время. Внутри лампы происходит крушение. Вольфрамовы нити обламываются, и от соприкосновения обломков лампе возвращается жизнь. Короткая, неестественная, нескрываемо обреченная жизнь – лихорадка, слишком яркий накал, блеск. Затем наступит тьма, жизнь не вернется, и во тьме лишь будут позванивать мертвые, обгоревшие нити. Вы понимаете меня? Но короткий блеск прекрасен! 

      ...Я хочу встряхнуть... 
      ...Я хочу встряхнуть сердце перегоревшей эпохи. Лампу-сердце, чтобы обломки соприкоснулись... 
      ...и вызвать мгновенный прекрасный блеск...» [6, с. 80].

     Анализируя в «Возвращенной молодости» причины ранней смерти Гоголя, Зощенко вспомнит это рассуждение героя «Зависти»:

     «В молодые годы у Гоголя большой нервный подъем сменялся сильнейшей депрессией. Это как раз и указывает на непорядки в регуляторе, который ведает темпом и ритмом организма. В молодые годы Гоголь отчасти умел бороться с этой неправильностью, правда скорей инстинктом, чем рассудочно. Он перебивал неправильную и ложную инерцию упадка сменой впечатлений, путешествиями. Он встряхивал себя с ложной позиции, как встряхивают, чтоб зажечь, электрическую лампочку с порванным волоском» [3, с. 89].

     Зощенко претендовал на создание универсальной философско-психологической концепции. По его мнению, закономерность, которая была обнаружена в судьбе автора «Мертвых душ», определяет судьбу каждого. Реминисценция из романа Олеши во фрагменте, посвященном Гоголю, - призвана высветить аналогию между жизненными трагедиями двух писателей. По вполне понятным причинам Зощенко был лишен возможности провести в «Возвращенной молодости» развернутый психоанализ Олеши. Но появление на последней странице повести его имени может свидетельствовать о том, что Зощенко все время держит в поле своего внимания опыт (жизне)творчества своего друга.  

     Жизнь самого Олеши, как и жизнь его героев, развивалась под знаком буддийского “безропотного фатализма”. «Человек не может направить ни одного шажочка своей жизни. Все предсказано, все идет само, подчиненное воле Бога» [4, c. 188], - записывает он в дневнике в 1946 году.

     Жизнетворческие установки Олеши и Зощенко диаметрально противоположны. Первый озабочен проблемой “сделать бы жизнь с кого”, задача второго – избежать повторения трагической судьбы некоторых кумиров своей молодости: Ницше, Блока, Шопена и др. Разницу в стратегии жизнестроительства подчеркивает, в частности, скрытая полемика писателей по поводу жизненной драмы Гоголя. «Будет день, когда я, как Гоголь, приду домой и лягу с тем, чтобы дождаться вот так, одетым, здоровым, смерти» [4, c. 187], - предсказывает Олеша. Запись следует почти сразу за эпизодом, посвященным Зощенко, который, тоже был склонен сравнивать собственную судьбу с биографией классика. Только Зощенко, в отличие от Олеши, вовсе не стремится стать гоголевским двойником.

     «Если исключить, что я decadent, я еще и его противоположность, - такую формулу собственной личности обосновывает Ницше в “Ecce Homo”. - Мое доказательство, между прочим, состоит в том, что я всегда инстинктивно выбирал верные средства против болезненных состояний: тогда как decadent всегда выбирает вредные для себя средства» [21, c. 699]. 

    Зощенко очень активно использовал опыт немецкого философа в преодолении собственного невроза и в книге “Перед восходом солнца” уверенно заявил о победе над декадентскими настроениями “тоск[и] и некоторо[го] отвращени[я] к жизни” [3, c. 454]. Олеша же сделал выбор в пользу “крайнего мироотрицания”, что определило его жизненный путь – путь “сдачи и гибели советского интеллигента” (А. Белинков).  Однако парадоксальность ситуации заключается в том, что итогом зощенковской борьбы стал все тот же “русский фатализм” и отрешенность от мира. Не случайно смерть Зощенко оказалась так удивительно похожа на смерть Гоголя.  

ПРИМЕЧАНИЯ


1.     Дело об «отравлении». Михаил Зощенко объясняется с начальством // Неизвестная Россия. ХХ век. М., 1992.
2.     Цит. по: Вахитова Т.М. «Русский денди» в эпоху социализма: Валентин Стенич // Русская литература. 1998. №4. 
3.     Зощенко М.М. Собр. соч.: В 3-х т. Т. 3. М., 1994. 
4.     Олеша Ю.К. Книга прощания. М., 1999.
5.     Каверин В. Из воспоминаний // Весть: Проза, поэзия, драматургия. М., 1989.
6.     Олеша Ю.К. Повести и рассказы. М., 1965.
7.     Олеша Ю. Речь на I съезде советских писателей // Первый Всесоюзный съезд советских писателей. М., 1934 (1990).
8.     Берковский Н.Я. О прозаиках // Берковский Н.Я. Мир, создаваемый литературой. М., 1989. С. 276. «Я одна во всем мире, только я одна. Весь мир – это я», - заявит главная героиня пьесы «Список благодеяний» (Гудкова В. Юрий Олеша и Всеволод Мейерхольд в работе над спектаклем «Список благодеяний». М., 2002. С. 202).
9.     Олеша Ю.К. Книга прощания. С. 390. В духе теории Н.А. Морозова выдержана другая дневниковая запись: «Подозреваю, что все книги “Академии”, все эти потрясающей, кардинальской роскоши издания, которых никто не читает, - пишет один и тот же, нанятый на месячное жалованье рублей в двести пятьдесят молодой человек в потертом пальтишке, гофманского вида молодой человек, живущий на чердаке, над крышами Москвы, и мечтающий о славе. Когда-нибудь обнаружится эта гигантская мистификация!» (Там же. С. 99).
10. «Воля к зрению» – так назван один из разделов книги А.К. Жолковского «Михаил Зощенко: поэтика недоверия». М., 1999.
11.  А.М. Аулов, проанализировав «цветовую символику» в текстах писателя, пришел к выводу, что «символика синего цвета имеет у Зощенко значение разорения, беды, смерти» (Аулов А.М. Рассказы М. Зощенко 20-х годов. Проблема жанра и стиля. Автореферат дисс. ... канд. филол. наук. М., 1999. С. 7).
12. Следует также учитывать, что одним из важнейших претекстов «Возвращенной молодости» является гетевский «Фауст». Два года спустя после появления повести Зощенко Олеша приступает к работе над сценарием «Прощальная улыбка». «Уже в самом названии сценария, - отмечает Филипп Гопп, - намечалась фаустовская тема: пожилой мужчина влюбляется в юную девушку. Олешу давно преследовала тема поздней и трагической любви. Было ли это следствием его возраста? Юрию Карловичу шел тридцать седьмой год. Знаю только, что образ старого доктора Гурфинкеля, влюбленного в молодую девушку Машу, фигурировал и раньше в рукописях Олеши. Были наброски для пьесы» (Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975. С. 149). Еще одно подтверждение параллелизма в исканиях Олеши и Зощенко середины 30-х годов.
13.  По мнению Ю.К. Щеглова, важнейшим мотивом творчества Зощенко является «неспособность ответить на культурный вызов» (Щеглов Ю.К. Энциклопедия некультурности. Зощенко: рассказы двадцатых годов и «Голубая книга» // Жолковский А.К., Щеглов Ю.К. Мир автора и структура текста. Tenafly, NJ, 1986. С. 59, 61). Признавая значимость указанной темы для рассказов 20-х годов, заметим, что в 30-40-х гг. для Зощенко существеннее конфликт человека с миром природы.   
14. Олеша Ю.К. Книга прощания. С. 308. Олеша неверно указывает возраст Бунина, считая, что в 1915-м году «ему было сорок лет» (Там же). На самом деле – сорок пять. «Омолодив» Бунина, Олеша еще сильнее акцентировал не физиологическую, а идейно-политическую компоненту его «старости».
15.  «И между тем, несмотря на то, что мне тридцать один год, что уже замечаю я на себе и в себе физические признаки постарения, - тем не менее до сих пор я ни разу не почувствовал себя взрослым. Все время кажется мне, что взрослость где-то там, что она еще наступит. В чем причина такого состояния? О нем говорят многие, от многих я слышал такие же признания: мы не чувствуем  себя взрослыми. <...> Вряд ли кто-нибудь из тридцатилетних чувствует себя взрослым», - записывает Олеша в дневнике (Олеша Ю.К. Книга прощания. С. 52).         
16. Олеша Ю.К. Книга прощания. С. 186. Интересно, что в письме О.П. Шепелевой от 27.08.38 Зощенко употребляет по отношению к Олеше то же самое слово: “С ним, кажется, нехорошо. <...> Это почти катастрофа” (“Жизнь выше всего...” Письма Михаила Зощенко к Ольге Шепелевой 1938-39 гг. // Звезда. 1994. №8. С. 14).
17. Олеша Ю.К. Книга прощания. С. 186. По свидетельству А. Старостина, Олеша неоднократно говорил: «Писатели должны делиться излишними накоплениями с собратьями по перу, испытывающими временные затруднения». «Литература не должна служить обогащению, проповедовал он и словом, и делом», - добавляет мемуарист (Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975. С. 60). Даже в период, когда Олеша опустился до самой настоящей нищеты, ему важно было хоть на время почувствовать себя в прежней роли “благотворителя без адреса”. Подробнее см. в данном издании очерк «“Заклятье сумы и венца”: именные мифологии Николая Гумилева и Юрия Олеши».
18. См. об этом, например, в кн.: Сарнов Б.М. Пришествие капитана Лебядкина. Случай Зощенко. М., 1993. С. 245-253 и др.
19. Далее мы будем говорить, главным образом, о буддийско-ницшеанском подтексте рассуждений Олеши. Объективности ради следует указать и на христианские коннотации. Трехдневная неподвижность – это, конечно, аналог “временной” смерти, за которой должно наступить выздоровление-воскресение.
20. Олеша Ю.К. Книга прощания. С. 186. Противоположного мнения Зощенко придерживался не всегда. В 20-х годах доверия к естеству было у него гораздо больше. Тема рассказа “Любитель” (1927) - пагубность медицинского вмешательства в естественный ход событий. Исходный тезис: “Природа, по-моему, сама органы регулирует. Ей видней”, – несмотря на явное ироническое дистанцирование автора от рассказчика, видимо, близок Зощенко.
21. Ницше Ф. Сочинения: В 2-х т. Т. 2. М., 1990. Курсив Ницше.
22. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. 1. Гештальт и действительность. М., 1993. С. 542-543. В статьях и выступлениях 30-х годов Олеша несколько раз упоминает имя Шпенглера. Эпоха требует максимально критического отношения к немецкому мыслителю, и Олеша называет Шпенглера «враг[ом], идеолог[ом] фашизма» (Речь Ю.К. Олеши на общемосковском собрании писателей, посвященном борьбе с формализмом и натурализмом в литературе и искусстве, 16 марта 1936 г. // Огонек. 1991. №31. С. 24), но при этом продолжает использовать в разных произведениях важнейшие тезисы из “Заката Европы”.

Коментарии

Gepatit_caw | 29.06.18 21:07
купить дженерик софосбувира в москве https://vk.com/sofosbuvir_i_daklatasvir
kuhninazakaz.info_Viops | 16.07.18 05:22
http://kuhninazakaz.info .
ValeraSPt | 04.08.18 21:19
. . ------> START MAKE BITCOIN NOW!! START MAKE BITCOIN NOW!! START MAKE BITCOIN NOW!!
Radikideah | 10.11.18 20:32
Want poznakomitsa closer come to the site http://bestrealgirl.com/?u=6ex8kwf&o=uz5kxp7
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.