Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Я есть что есть я

Вязанкина Анна 

         На лице золотой мошкарой толкутся веснушки. Сегодня лето, поэтому их так много. К зиме их становится меньше, наверное, они улетают в теплые края, где магнолии и Дюймовочка с мужем-эльфом. А у нее мужа нет. Пока. Хотя, может, и не было его совсем, ни в мечтах, ни в планах, ни в жизни. Она была еще очень молода, нежный цветок, стиснутый плотным кольцом фарфорового горлышка, стоял на резной полочке в маленькой уютной спаленке. Фарфоровый цветок в деревянном горшочке, а, может, деревянный цветок в фарфоровой вазочке. Неправда! Деревянных цветов не бывает, они неживые. Ну и что, зато она живая, настолько живая, что кажется уже мертвой, потому что не может быть столько жизни в деревянном цветочке; хотя дерево очень близко к природе, оно все-таки неподвижно. Что за цветочек, посмотри! Я не вижу, какой-то маленький. Встань на ящик, может, это герань? Нет, для нее это слишком банально. Наверное, это анютины глазки смотрят на нас печально из крошечного окошка, поворачивают к солнцу свои головки. К нам, к нам, зовут они, она совсем одна, рассмешите ее! Но мы же не клоуны! Пусть она сходит в цирк! Она уже там была. Там пусто, но все почему-то смеются. Арена. На ней никого нет. Потом яркий свет в глаза, будто на операционном столе. Сейчас появятся клоуны, самые печальные, то есть смешные люди на свете. Нет, сейчас это не люди (людьми они были в прошлой жизни), это артисты, куклы. Смотри, один бьет другого по голове, выколачивая мысли. Мысли?! Какие у кукол могут быть мысли? Надо за воду заплатить. Бим! Бом! А, ха-ха-ха! Что это у тебя, Бим? А, это рецепт, надо после работы в аптеку, сынишка заболел. И льются искусственные слезы, но не из глаз, а где-то из области ушей - она заметила обман. А все смеются. Она сидит в том самом девятом ряду, тот самый благодарный зритель. Но зритель – это «он», а она – это «она», которая не может быть «им». А «он» должен быть ее мужем, потому что всегда так было: он и она, Адам и Ева. А сейчас все перевернулось. Не верьте старой метрической системе, в которой он и она. Сейчас можно он - он, она – она и даже они – они где-то в другом мире. Зато выбор. К черту старость. «Мы стоим на пороге прогнозируемого мира», - услышала по телевизору в какой-нибудь научной передаче, заучила на память, а сама наверняка не понимает смысла, Как хорошо, восклицательный знак, Будем все знать, а не надеяться, восклицательный знак, Будет весело, вот увидите, но вы будете последними, кто это увидит тчк.

Что это? Золотые листья полетели по бездорожной дали. Стелется самотканое одеяло осени, окутывая ее в меховую шубу дождя. Не разгоняйте тучи, не стреляйте в них из ружья, пусть они порвутся самостоятельно и вырыдают на нас свое горе. Посмотрите, как они одиноки, ну и что, что на все небо (одиночество всегда затягивает). Их тонкие пальцы-молнии судорожно цепляются друг за друга, хотят сохранить неделимость, но все проходит, поэтому уже плетут корзинки солнечные лучи. Хочу окно во всю стену, чтобы ловить солнечных воробышков. Только не вставляйте стекло, оно все равно разобьется. Как так, не вставляйте! Двадцатый этаж, вы упадете! Ничего, я расправлю крылья и полечу, хотя кто-то уже так говорил или делал, не помню, но, кажется, опять плогиатничаю. Она сумасшедшая, рабочий заколачивает крошечное оконце досками и уходит. Да, я с ума сшедшая, но ненадолго и не специально, так получается. Рабочий из дверного проема: хотите вызовем скорую? Нет, что вы, я хочу медленную – она должна приходить степенно: сначала просунет капюшонистую голову в дверь, потом косу, потом войдет все остальное… Страшные вещи говорите, мадам! Нет, нет, совсем не страшно. Главное, ничего не забыть… Щетку, мыло, корзинку из лучей, фотографию брать? Зачем, вы же там все встретитесь вживую. Ах да, я совсем забыла, да и фотография старая, да и уж нет на ней никого. А это что за мужчина? А, это кто-то, но он жив, поэтому его нет. У него семья, кажется, две дочки, а, может, это всего лишь фиалки на окне, не помню, спутала – знаете, старость. Вот и вся жизнь: веснушки, цирк, где клоуны, фотография без лица, капюшон… Она накинула на голову капюшон, потому что был дождь. Она не любила носить зонт – он большой и тяжелый, какой-то довоенный… Шагнула в темноту, то есть в толпу, крикнула – отозвалось эхом, отскакивая от асфальта или лиц, не знаю: «Валя!» - «Что?» - «Ничего, просто захотелось позвать кого-нибудь». Сейчас спущусь в подвал, там есть электрическая лампочка и старый забытый скелет, который мне когда-то завещал дурачок. Но я храню его… Так, посмотрим, консервированная брусника, какое-то варенье, оставшееся от милой Шуры, маринованный лук. «Хочешь лук?» - «Нет, спасибо, я лучше пойду домой.» - «Ну что же ты так? А я?» - «А ты приезжай к нам, когда захочешь. Правда, мы завтра уезжаем, навсегда. Но ты приходи, в нашей квартире будут жить хорошие люди. Поговори с ними, они ведь ничем не хуже нас, у них есть рецепт вечной молодости и сырников». - «Зачем она, молодость, пусть все как было раньше… Иди, а то опоздаешь в вечность».

В зале тихо, кино уже началось, идет что-то шумное, ой, стреляют, зачем, ведь всем ясно, что кровь не настоящая, а убивают взаправду. Закрой глаза и не смотри! Я и не буду, а вы? А мы будем, потому что нам нравится! Можно я лучше буду нанизывать бусинки на нитку – хочу сплести браслет для Вселенной. Это не возможно, не мешай смотреть кино и не занимайся дурью! Что вы, я уже делала это, это совсем не сложно, цепи ковать сложнее, а люди этого не понимают. Знаете, когда я умру, пожалуйста, вытащите мое сердце и наденьте на него этот бисерный браслет. Он, конечно, уже не новый, его изрядно потаскали все гении, да и я носила его в молодости, но почти как новый и прослужит еще миллионы лет, хотя нет, до конца времени осталось совсем не много, потом настанет будущее… Так вот он не новый, но как раз подойдет Вселенной по размеру. Хотя, когда я умру, этого никто не заметит. И Вселенная опять останется непознанной. 

Что-то я слишком много философствую, это вредно в наше время… Пора, по-моему, или поезд еще не подошел? Какой вагон? Пятый? Это где-то в середине. Какая разница, все равно наш вагон придет последним. Невидимые руки отцепят остальные вагоны, чтобы мы чувствовали себя конечными. Куда мы поедем? Конечно на юг, там магнолии, эльфы, Дюймовочка, ласточка… Помните ту добрую ласточку, которая принесла на своих крыльях крошечную девочку? Это была не ласточка, а самолет, ты что-то путаешь, они все такие маленькие, когда в небе, не различишь, то ли самолет, то ли ласточка. А девочка, что она там делала? Наверное, это была деловая поездка. Да нет, это была просто жизнь, путь к счастью. Где-то там под белыми мраморными колоннами замка гуляет Валя, та самая, что отказалась у нее есть маринованный лук. Она сегодня леди, с кружевным зонтиком, жемчужной ниткой под самым подбородком, кусает фарфоровым зубом яблочко и тихо урчит от счастья. Интересно, что это за страна: Испания, Новая Зеландия (нет, там только джунгли), Греция или Нострадамия? Опять врешь, не прикидывайся дурочкой, Нострадамии или нет совсем, или же она где-то близко, возле нашего двора. Там мы обычно играли в куклы, это были клоуны, не цирковые, не бойся. Те, цирковые, уже дома, пользуются неоплаченной водой и лечат слезами сынишку, родными, не купленными в аптеке по рецепту, слезами. Сынишка, кажется, не выживет. Но ты не бойся, малыш, они не отвяжутся от тебя, пока ты не выздоровеешь! Мчится на детской машинке по ковровой дорожке Айболит, прикладывает к сердечку свою трубочку. Где ты хочешь жить, мой мальчик, в серых буднях твоего клетчатого пальто, которое тебе достали по большому блату, чтобы ты носил его в школу, только не порви и не запачкай, югославское, стоит немало… твоя мама потратила столько времени, чтобы купить его тебе, очереди, давка, вонючие склады, брюзгливая кладовщица, «куда вы лезете, мамаша» со всех сторон, а потом Он – желтушный грубый сверток, перевязанный белой тесемкой. Примерь – торжественное «примерь»! Больной мальчик примеряет пальто, серая клетка в коричневую полоску как ни кстати сочетается с его болезненно бледным, тридцатьдевятьипятиградусным лицом. Ну, не хуже уткинского Леньки, ивановского Кости, сидоровского Веньки, главнобухгалтерского Борьки, афанасьевского Саньки, петровского дурака и вообще умный мальчик, правда три по предмету… Какому? Русский язык. Ну, это сейчас у всех страдает, так что не печальтесь, язык сейчас знать не обязательно, главное – напористость иметь. Ну тогда ладно… Выбирай, малыш, что тебе нужнее: серое пальто в коричневую полоску или белый замок с колоннами, где Дюймовочка. Практичный мальчик, он выбрал пальто, зато мама рада и клоун-папа тоже. Бим-Бом, Бим-Бом, Бим-Бом!

 Звонят в дверь, открой. Нет, зачем, я никого не жду. А вдруг это пришел квадратик с выпученными глазными яблоками. Какой квадратик? Ну желтенький такой, кругленький, с выцветшей серединой, той, что уже стала черной. Понятно, ты была на выставке, и что же там было? Какие-то-не-понять-какие-картины-были. Ах, как прекрасно! Что именно? Не знаю. Какой-то Малевич приходил, с квадратом. Желтеньким, у которого выцвела середина? Да. Но выцветать – значит становиться светлее. Я и говорю, середина выцвела, только наоборот. Еще там были дяди: «шедевр», «какая графика», «философский взгляд на мир»… Странно… Я долго смотрела в квадратик и увидела клоунов, Бима и Бома, только почему-то их звали Петр Алексеевич и Алексей Петрович. Они сказали, что сынишка жив, поправился и уже бегает в школу, а бедная Дюймовочка каждый день поднимается на самый высокий цветок, ждет его и натирает виски розовым маслом, потому что волнуется. Но он уже не придет к ней, он мертв. А что стало с той, веснушчатой? Ничего. Кстати, она все-таки бросилась из окна – думала, что это отвесная скала, а она – танцовщица, исполняющая свой последний танец. Кажется, это было что-то про снежинки или про снег, не знаю, снег, снежинки – одно и то же. Нет, снег – это масса, тяжелая и горячая, она может убить, а снежинка сама умирает, едва прикоснувшись к холодному ворсу цигейки. Но ведь лучше быть снежинкой, правда?

«Прости меня, кто-нибудь, без лица, без пальто и без арены, я улетаю…». Шагнула в раскрытую чашечку магнолии, взмахнула на прощание пуантом и скрылась в кричащей проклятия вышине или тишине, подскажи. И только на скале остался газовый платок, зацепившийся за маленький выступ. Теперь он исполняет роль флюгера, а раньше он был красивым (как все меняется), усеянным звездными мурашками, или это осыпались веснушки с ее щек? Найдите этот платок, отнесите его в музей, там будет бисерный браслет, осталось только найти ее сердце. Я подскажу вам. Возьмите самую высокую лестницу, сложенную из дня и ночи, нотного стана (нет, это некрасиво) из музыки старого флейтиста. Достаньте с неба самую старую звезду, пусть она сверкает не так ярко, вырежьте из нее середину, которая уже давно выцвела и окуните ее в черный цвет. Назовите ее «Черный квадрат», чтобы тот, первый квадрат не считал себя шедевром, повесьте его где-нибудь на стене помещения, название которого будет включать слово «галерея» и возьмите себе на память еврейскую фамилию, чтобы картина имела большую ценность. Обмотайте вокруг этой картины бисерную цепочку и вы получите всепознанное Нечто, ее дивное сердце, зовущееся Вселенной. Если я дала вам неверный рецепт, это было заведомо. Но зачем тебе это? Чтобы никто ничего не узнал, а то будет неинтересно. Чтобы никто не узнал, где она находится. Кто? Эта девушка с веснушками? Не знаю, может, и она (загадочно улыбаюсь). Ты ошиблась! А сегодня можно ошибаться. На днях я убила воробья, камнем, хотела просто отогнать кошку, а попала в воробья – ошиблась. Думаю, мною руководило ананке. Не говори неизвестными словами! Я и не говорю. Ты, наверное, просто не знаешь, что такое «ананке»? Это по-греческии: «рок», «судьба», - но что тебе дал этот перевод? Я не уверена, что ты понимаешь смысл таких близких слов как «рок» и «судьба». Ну что ты! Я все могу! Рок – это нотное направление с тяжелыми последствиями. Теперь я понимаю, почему в мире все шиворот-навыворот, вот из-за таких как ты у нас все и происходит. Что? Да все!

Расскажите мне лучше о той, с мурашками. Да, мурашки… Она боялась, поэтому и мурашки… Нет, у нее что-то было на лице: какая-то стайка или россыпь… А, бриллианты, они были у нее в глазах – она была дорогой. Проститутка? Что вы, у нее в глазах была мысль, идея. Как у Раскольникова? Тогда я понимаю, почему она убила воробья. Бедную птицу убила не она, а я. У нее была другая идея – она верила в искусство. Любила эстраду, «ванек»? «Ваньки» - это не искусство, это искусственность, искусно искусанное искусство. Как вы сложно говорите. Да, я ученая, теперь, меня так учили говорить, потому что по-другому нельзя было. Кто учил? Они, чей портрет теперь висит в нашей уборной. А вымпелы, помните красные треугольные вымпелы? Они тоже там, украшают деревянные занозистые стены туалета какой-нибудь дачи, затерянной в глубине обычной провинции.

О, демоны Оккервиля, зачем терзаете вы меня! – нет, так она не кричала, это слишком пафосно и бесполезно. Все равно она умерла. Она была солидарна всем другим в этом пункте. Кстати, она оставила после себя богатое завещание: своим потомкам она завещала себя:

Здесь дремлет юноша-мудрец,
        Питомец нег и Аполлона.

 

В предсмертной бредовой агонии она бормотала, что видела свое отражение во вселенском бисере, а она была одной из бусинок, нанизанных на красную леску Востока, которую рыбарь-Господь вытаскивает из вселенской вечности. Его руки тянут ее все ближе и ближе к своему лицу, вот она уже чувствует его дыхание у себя на лбу (или это ее целует в лоб противный родственник, хотя их у нее никогда не было, да уйдите же, не мешайтесь!), да, она чувствует Его дыхание, теперь она уже почти знает, что такое Вселенная, как вдруг… голос срывается на жгучее неееееее…т! как в сериале… Как вдруг что-то невидимое опрокидывает его, подкашивает и нанизывает его на деревянный крест, как когда-то она нанизывала на прочную нитку прожитые бусины-годы. Опять сорвалось! Но ведь это было почти Прозрение, Всевеликое Познание Мудрости и Вечности… почти… прочти, говорят ей, тебе письмо. Мне? Откуда? Я уже 13 тысяч лет не получала писем, я вообще ничего не получала от жизни. Разверни его, распечатай! Что там? Шоколадная конфета? Как глупо, но они угадали мое желание (кстати, от кого письмо, правильно – не-важ-но). Шоколад – это что-то из романтического: писатели-романтики в бессмертных своих творениях всегда упоминают шоколад и обязательно прикалывают английской булавкой к окоченевшим, пожелтелым, истрепавшимся любовным письмам букетик засушенных цветов. Не забудьте сбрызнуть букетик духами и не уколитесь булавкой.

Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я
И вот уже мечтою странной
Душа наполнилась моя.

Где цвел? когда? какой весною?
И долго ль цвел? и сорван кем,
Чужой, знакомой ли рукою?
И положен сюда зачем?

На память нежного ль свиданья,
Или разлуки роковой,
Иль одинокого гулянья
В тиши полей, в тени лесной?

И жив ли тот, и та жива ли?
И нынче где их уголок?
Или уже они увяли,
Как тот неведомый цветок?

 

Кстати, она не написала предсмертной записки, ведь, кажется, она покончила жизнь самоубийством. От нее осталась какая-то важная бумага… где же эта бумажонка… а, вот… па… парт…партбилет называется. Разве в наше время это так важно – оставить после себя партбилет? Ну, конечно, если есть конкретный партбилет с конкретной фамилией, значит, эта фамилия принимала участие в строительстве светлого будущего. Помните, вымпел в дачном сортире: «Мы придем к победе коммунистического труда!!!», и голова Ленина-Ульянова-Бланка посередине повернута куда-то в сторону. Чтобы не смотреть в глаза тому, кто читает этот вымпел. Говорит и отворачивается – значит, врет и знает, что врет. Зачем вы оскверняете наше великое прошлое? Это же Его профиль, великий профиль, который вы обязаны угадать в темную ночь на темной стене. Темная ночь и светлое будущее – хорошую же вы рисуете оппозицию… Давайте не будем отвлекаться от темы. У нее был партбилет. Да, она тоже строила коммунизм или пыталась строить, не помню… И вообще, вы только задумайтесь над семантикой этого жуткого слова: «коммунизм». Что вы слышите в нем? Ничего? Вы меня спрашиваете? А я, между прочим, многое в нем слышу.

Итак, коммунизм.

1. «кома» (ко’ма [< гр. koma глубокий сон] – коматозное состояние – тяжелое болезненное состояние, характеризующееся глубоким расстройством сознания с отсутствием или резким ослаблением реакций организма на внешние раздражения.

Локшина С.М. Краткий словарь иностранных слов. – 9-е изд., испр. – М.: Рус. яз., 1987. – 632 с.).

Коммунизьм - енто, по сути, что такое? А вот чаво: енто ты вот сходил на работу, поработал, пришел домой и плюй себе спокойненько в потолок от нечего делать или в носу ковыряй – тоже занятие вроде не из тяжелых. И заботы у тебя никакой нет: это, значит, государство-то тебя вона как обеспечило, живешь прилично – как сыр в масле катаешься. Денег у тебя, правда, тоже нет, но ничего, оно ведь как – у всех нет, да и пошто они тебе – и так все есть: и хата приличная, и еда всякая, и одёжа без заплат, новёхонька. Детки в школу бегают, жинка тоже трудится на благо отечества. В политике все вроде как наладилось: дума разбежалась, это, значится так, президент тоже кудай-то подевался, олигархи в нормальных людей превратились: вона, у меня сосед – из бывших, Абрамовичем кличут, а живет как все, в коммуналке, в комнате прям напротив нашей. Хороший мужик, выпить любит, только как напьется портвейну-то, плакать начинает: видишь ли, скучает по прежней жизни, говорит, что тогда лучше было. Умный мужик, Карла Маркса знавал: тот, говорит, коммунизм придумал, туды его в качель. Противуречивый, говорит, мужичонка был, трудный, то у него коммунизьм и всеобщее равенство, то классовая борьба – залог развития общества. Слова-то какие умные, черт их разберет. Я-то что, я человек маленький: мне что скажут делать, то я и делаю. А газет у нас тоже нет: пошто они нужны? В экономике стабильность вроде. Книжек тоже мало, повымерали писаки-то: раньше, говорят, читали много – ну и что ж, раньше, вроде, и двигались больше. Я сам-то мало что знаю, это все старцы сказывают. И, вообще, живем мы хорошо, даже отлично…

2.  «вниз»… Слышь, блин, это, иду я значит по улице, вдруг вижу – лифт едет. Ну, захожу я в него, а там мужик такой, лысый, стоит и спрашивает: «Кому вниз?», а я ему и говорю: «Может, кому, товарищ, и вниз, а нам, говорю, вверх надо». Так что давайте, товарищи, строить не коммунизм, а коммуверх…

Ну что же вы опять углубились в какие-то семантико-политические дебри, напишите об этом отдельную книгу, не засоряйте повествование. Тем паче, что это было так давно… А что пройдет, то будет мило, не забывайте об этом. Да, действительно, забытый на табурете партбилет выглядит очень мило. Должно быть, она читала его перед смертью. Значит, подойдя к скале с развевающейся на ветру органзой, она уже не была романтиком. Жаль, она была язычницей, у нее было много обрядовых погремушек, идолов и странных книг с заклинаниями. Нет, вы неправильно поняли (что делает с нами век!): это были игрушки, куклы и детские книжки, где сказки. У нее был ребенок? Он и сейчас есть, вечно маленький и капризный, как ее первый муж. Но, позвольте, у нее же не было мужа, и быть не могло, она же умерла старой девой! Конечно, но ведь это было в ее душе, душе изможденной больной старухи с пропахшими кориандром руками. Она плела косички своим внучкам и пекла им печенье. Внучки вырастали очень быстро и становились одинаковыми, но красивыми – наверное, они станут моделями – это сейчас модно. Модели, то есть внучки, кричали: «Трансформируюсь!» и превращались в лысого Луиса Альберто, о котором пели две русские бабы-близняшки. На этом месте она всегда просыпалась и шла готовить кофе. Кофе она ненавидела, но пила его каждый день как та героиня из служебного романа, однако она была красивей. Намного.

Немного, плесните мне совсем немного, я обычно не пью! Бравый офицер в форме красного командира наливает в бокал коньяку – за наше случайное знакомство! Пейте, пейте же, этот коньяк привезла моя бабушка из Грузии. – Что вы говорите, как интересно! – Да, я тогда еще не был военным, - расправляет усы, делая акцент на «военным», хрипотца в голосе, молодцеватый тон, ласково-пьяный взгляд расширенных зрачков. По глазам вообще можно читать как по книге. Глаза – зеркало души, Толстой, кажется, или он сам был зеркалом русской революции, не вспомню сразу… Только если прикрыть эти самые глаза черными стеклами, увы, книга души закрывает от нас свой титульный лист с заголовком, заковывает нас в сомнения… Льстивый взор, тоненькие усики, руки, подвязки, томное прикосновение, все ближе и ближе, скольжение по тахте, сдавленное ах… обольститель, что вы делаете, ха-ха-ха! – Развяжите вашу голубую ленту, мадам, я буду хранить ее вечно! – Вы женитесь на мне? – Испуганное лицо – потерянный вид – невнятное бормотание – я тебе позвоню – конец игры. Опять без мужа. Истерический хохот из века в век. О, ты, коварная мужская натура, где скрываешь ты свои подлые умыслы, в какой из резиденций твоего сознания-государства, твоего однозначного царства я… Я найду их и вырву с корнем, лишь бы они не сгубили тысячи невинных душ! Она была феминисткой? Возможно, не знаю, но она была потерянной и окончательной. Понятно. Бедная! Нет, безумно богатая – она была умна, но не лезла в политику, потому что была слишком умна. Она зарабатывала деньги игрой на флейте водосточных труб – она была далека от политики, однако долгие годы хранила в комоде партбилет, хотя точно не понимала, зачем он ей нужен также как и весь сыр-бор вокруг коммунизма.

А как же танцы, она ведь балерина или просто танцовщица. Вспомните о ее последнем танце на вершине высокой горы. Она танцевала что-то о снеге, снег кружится, летает и тает, подыгрывая в такт ветру, который учил ее игре на флейте сточных труб города. Она опускалась на черепичные крыши домов, будила голубей, и они вместе бродили по спящему городу, и оставляли на снегу множество следов возле дверей, и клали туда одинокие вишенки. Вишенки не могут быть одинокими, они всегда ходят в паре. Но это были вишенки из компота, сморщенные и разлученные друг с другом. А утром люди, выходя из домов, видели это чудо, но не замечали его и давили вишенки ногами в черных валенках, огромных ботинках, армейских сапогах, дамских полусапожках, неподъемных гриндерсах, детских пинетках, оставляя на битом стекле снега маленькие капельки крови убитых вишенок. И эта кровь была настоящей… А она в это время сидела на крыше и плакала, при этом подергивались ее оголенные плечики и мягкие хрупкие крылышки. Она хотела, чтобы люди увидели сквозь чудовищные очки темных будней маленькое чудо, вишенки на снегу. Посмотрите! Заметьте крошечные красные ягодки, возьмите их на ладони, замерзшие, беззащитные, подернутые инеем и пропитанные холодом, занесите их в дом, отогрейте и сохраните на память, вживите их в свои сердца (они красные, их будет не заметно на фоне сердца), как вживаете силикон себе в грудь. Примите частичку ее тепла, ее душевной чистоты, молодости и вселенской мудрости, что она завещала вам (избитая тема, прокрученная сотни раз на кинематографе искусства, но вечная тема) вместе со своим сердцем, которое все считали другим. Успокойтесь и поблагодарите ее за то, что она не забыла и не забудет вас в трудную минуту, что наконец-то Христос своею могучею, но нежною рукой, приближает ее отражение к своему лицу, и она заглядывает в его трогательные и вечные глаза, обретая покой. Вспомните все это, наденьте свою бусинку на бесконечно длинную мученическую нитку, которую тянет из вселенского океана Господь, и запечатлейте в бусине хотя бы доброе лицо свое, и когда-нибудь обязательно очередь дойдет и до вас, и вы сможете взглянуть в глаза Вечной…

Коментарии

Дождь | 12.04.10 13:51
Это можно публиковать?! Такое впечатление, будто автор не понимая смысл слов, но считая, что они красиво звучат, пытается составлять предложения... Бред...
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.