Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 58 (апрель 2009)» Поэзия» Женщина, что не ждет меня (подборка стихов)

Женщина, что не ждет меня (подборка стихов)

Кузнецов Игорь 

 

*   *   *

Съедены яблоки, синее блюдце, с сеточкой,

оставшееся от них, вместе с трехмерным снегом,

падающим организмом многоклеточным,

сочетается идеально с предновогодним светом.

Не повторяй за мной, сказанное вполголоса,

иначе снова начнется движение Броуна.

Взгляд продолжается, после смыкания век, а волосы -

будущее шампуня, заколки или короны.

Все относительно - время и прочие емкости.

С клубком Ариадны кот играл и распутал.

Тесей заблудился, а позже нашли его кости,

не реактивный артрит, но смесь мела с грунтом.

Впрочем, смерть - это акт, не половой, но последний.

Сложно дойти до Бога, лучше открыть воду и слушать море,

записав "аутизм" в прошлогодней карте болезни,

листая страницы Библии или Торы.

Между одной декадой и новым годом,

прошли хороводы, бомжи, послы, волхвы.

Мы идем по мосту в роддом, мы оттуда родом,

завязать пуповины как гордиевы узлы.

Ной уплыл, посадив в ковчег борхесовский бестиарий,

когда Нед Ленд с Конселем ловили русалку.

Цвет ночи не голубой, а скорее - карий,

и Ариадна в слезах, разбивает прялку...

 

 

 

 

*   *   *

Никогда не смей мне говорить: "Дисконнектед",

иначе я уподоблюсь Лунному зайцу,

что бы там не придумали наши нейроны, всех бед

никогда не хватит нашим воротам. Сердцу

с четырьмя отсеками, достаточно одного пролапса,

дай мне валокардина и сказку из Туве Янссен,

на Рождество - елку, Мисе - Гафсу.

И исход девяти с половиной недель - ясен.

Ледниковый период прошел, всего минус девять,

как бы нарочно, чтобы ловить снежинки

сачком для бабочек. Нежить, небыть,

растворись в стакане любви колесом аспиринки.

Никого не будет, не то что бы в доме, в мире.

Потому что, ты спишь, и с ноги сползло одеяло,

и тепло заструилось сонное по квартире,

Девять с половиной - ничтожно мало.

Обкусав все ногти, точнее пальцы,

закрываю окна и ставни, точнее Windows,

а зима на стеклах, как будто бы шьет на пяльцах,

создает эту ночь, в то время, как мы - эту зиму.

 

 

 

 

*   *   *

Мир начинался комнатой, плюс шаги

гладили против шерсти зеленый ковер,

оставляя на нем геометрию ступни.

Пространство кончалось там, где дремал коридор.

 

Катая во рту кругленькие драже

чужих имен, не зная хозяев их,

вкус испарялся, и я понимал - уже

не позову ее, поскольку мой голос тих.

 

Пока пульс учащен и тревожен взгляд,

любой диалог по сути своей сложен.

Но так сложился логический жизненный ряд,

поэтому пульс учащен и взгляд тревожен.

Светает немного быстрее. Февраль дуреет,

дурнеет, его больше никто не хочет,

чувства, выращенные в оранжерее,

капризны как орхидеи. И сердце глохнет.

 

Любовь начинается позже, чем сердце йокнет,

покуда не скрипнет внутри маховик железный,

а ресницы, что от избытка влаги мокнут,

так сказать, критерий совсем не верный.

 

Город, вползая в спальню, крадется еле-

еле. Щелкает пальцами, кожа его тонка.

Я валяюсь в полупустой постели,

почти у самого выхода из

тупика.

 

 

 

 

 

Неожиданность

 

В панцире белом река – подобна заснувшей рыбе,

несет потоки черной воды, подо льдом где-то.

Домик твой, стоящий на отшибе,

с моей точки зрения, т.е. со стороны проспекта.

 

Стрелки часов в объятиях друг друга,

ты сидишь у окна, почти что вполоборота,

касаясь едва-едва ресницами стекол

окна. Начинается бег по кругу…

 

Это почувствовали даже стены до'ма,

уставшие от зимы, ждущие лета.

Ощущение нарастания в горле кома,

увеличивалось, скользя по линии трафарета.

 

Это не то, чтобы грусть; не хандра, и не то, что-

бы город на тебя дохнул, бросая то в жар, то в холод.

Может быть, просто работает медленно почта,

может… впрочем, всегда найдется какой-нибудь повод.

 

Несутся пушистые облака по небесной трассе,

ночь светла, и легка, под вуалью печали.

Но внезапно к тебе приходит счастье

оттуда, откуда его вообще не ждали.

 

 

 

 

*   *   *

Открываю тебя заново, т.е. и этот раз как в первый.

Кора мозга скорлупой ореховой рассыпается…

Хочется назвать тебя стервой,

котенком, девчонышем, просто сукой,

и далее по тексту – грубо или ласково.

А ты, кровать, скрипи, улюлюкай,

все равно не потерплю фиаско.

 

Или, зарывшись в волос каштаны,

переживать только что случившиеся.

И я от этих волос как пьяный,

быстро или медленно в тебя влившийся.

 

Над нами звездами наши дети,

Олеги и Ольги, нерожденными призраками,

персонифицированные лики смерти,

доставшие нас своими капризами.

 

Скоро не то очередная годовщина,

не то – месячные.

Кофе полный кофеина, чай – танина.

Засыпаем рядом. И это навечно

нарисованная мужским (…) и женской (…) картина.

 

 

 

 

*   *   *

Двадцать первое. Ноль первое. По радио обещали

ночью – бурю в стакане, утром – обильные осадки.

Январские звуки похожи на выстрелы пищали,

сугробы щербаты – с них взятки гладки.

Черепиц черепушки. Рыхлым белым цветом

снег лежит на балконе. Смешаюсь с ним.

Небо – пополам треснувшим фальцетом

говорит со мной на языке суахили.

Прохладный линолеум целует ступни,

трубка захлебывается в гудках,

мысли плавают как в аквариуме гуппи,

шевелят хвостами в больших зрачках.

Поэтому темнеет немного раньше,

а как взгляд на Волгоградскую влажен,

и что частый пульс – еще чаще

Ты не знаешь,

не подозреваешь даже…  

 

 

 

 

Вариант

 

Все чаще на окнах причудливые рисунки

ноября - художника-авангардиста.

На небе: медведицы мамы и их Умки.

на улицах – грязно, в квартире, напротив – чисто.

Скрип снега неслышен. Его мы почувствуем позже.

Моя двадцатая осень станет двадцатой

зимой. И здесь называть негоже

прожитый срок – небольшой, но пузатой датой

Снова кто-то прикован к стойке бара,

налитые литры выпиты. Только пиво.

Расположилась в квартире пустая тара,

и от нее стало не так уныло.

Открыть окно. Смастерить из подушек крылья.

Ведь,  в свое время пытались –  Икар с Дедалом

летать (знаю: они-то по правде были),

но безопаснее горные лыжи слалом.

Воздушные струи в лицо бьют, дышать мешают.

И на ресницах льдинки,  и ноги замерзли.

Но,  как никогда я приблизился к раю.

Вот домофон. Вот дверь. И я почти возле.

Но потянуло вниз. Такова турбулентность.

Если бы жил на этаже десятом,

крылья не оправдали бы бесполезность

собственную. Как было уже когда-то.

 

 

 

 

*   *   *

Растекалась в мозгу ледяная лужица,

через два шага – восемь ступенек.

небо над головою кружится,

бросая под ноги ночные тени

тонкими голосами, тревожными голосами,

тени кричали, что потом – неизвестно,

хрустящими по снегу, широкими шагами

уходило время. И было тесно

в груди. И скуля, фонари шатались,

создавая скрип, противный для уха.

на плоскости неба звезды катались,

стучась, друг об друга, звучали глухо.

Неуютно в мире сегодня ночью,

есть желание вон из кожи лезть.

Кровь пульсируя,

виски разрывает в клочья.

Досчитать до десятка, умножить на шесть.

Получив столько-то ударов в минуту.

В любом случае – тахикардийное сердце,

создает звучание, не дай Бог кому-то,

в несколько больших и малых терций.

А когда пространство слилось в пятно,

с цветовой глубиной, неподъемной для глаза,

мир потек сквозь меня, как через решето.

и насквозь промочил, после первого раза.

Ничего не забыв,

ни о чем не вспомнив,

в клубках выдыхаемого мною пара,

я хочу одного – бесконечного мая,

в километре от кольца бульвара…

 

 

 

 

*   *   *

Январь простужен, сердит, и воздух с улиц

гудит не меньше, чем растревоженный улей.

Снежные звезды с грацией мокрых куриц

из бесконечности в точку стремятся пулей.

 

Закурю у окна, пепельницу придвинув,

отдерну шторы, кивну соседнему дому,

накину куртку, чтоб не продуло спину,

пошевелю в кармашке нагрудном икону.

 

Пороюсь на полках. Кроме старых тетрадок

и исписанных ручек шкаф ничего не предложит.

Лоб чрезмерно горяч, чай чересчур сладок.

Я ощущаю ночь всеми порами кожи.

 

Лягу, уткнувшись в стену, и пальцы, скользя по обоям,

мешая, друг другу, узнают узор на ощупь,

нет ничего вокруг, тишины кроме,

в пустом пространстве сердце услышать проще.

 

Ресницы, порхая над маслянистой гладью,

создали легкий бессонный мохнатый ветер.

Шарики пыли перекатываются под кроватью,

провожают долгий январский вечер.

 

Пальцы, ища стык между двух полосок,

бумажных обоев, влажнеют, и механизмы

жизни медленны. Воздух жесток

в преддверии утреннего катаклизма.

 

Уткнусь в подушку, и наступает финиш.

Пока существует ночь – существует холод,

и чем сильнее пальцы сожмешь, и брови сдвинешь,

тем он быстрей забирается под ворот…

 

 

 

 

*   *   *

Комната, в которую ты входила, теперь скучает.

Мать до сих пор в Анжерке, иду на кухню поставить чаю.

Не до чего дела нет, ни до премии, ни до "Знаков",

не хочется ни орехов, ни пива, ни к пиву раков.

Тихо играет музыка из кино Тарантино.

Я не изменяю тебе, разве что с рюмкой и никотином.

Не отдавай никому эти наши встречи, эти слова.

Ты не знаешь, а я целовал твое ухо, пока спала,

гладил запястья, где синяя жилка стучит негромко,

рядом с тобой лежал то ли щенком, то ли слепым котенком.

Я тебя прошу так, как никто никого не просит

не разлюби меня в эту холодную осень.

 

 

 
 
 
 

* * *

Знаешь, часто снится наш вечер зимой, тепло батареи,

когда ложился раньше, чем ты, и хлопья снега.

Просто садилась рядом, и руки мои возьмешь, согреешь.

И ничего вокруг, только кровь шумит в венах...

 

А груди не хватит вдохнуть всю тоску, заполнить,

то, что вокруг происходит, когда тебя рядом нету.

Пусто внутри, сгусток черной тягучей боли,

мне ничего от нее не надо, я уже проклял лето.

 

Мерещится - то ты на кухне, то в ванной, то телевизор смотришь.

То мы идем с работы, то ты с собакой играешь, кушаешь или кормишь.

Все, что осталось - только во сне приходишь.

Целуешь

и тихо шепчешь - переболеешь...

 

 

 

 

*  *  *

Прошлое просыпается, когда я слышу, что мать разговаривает с тобой.

Сердце шумно вздохнет, и давай быстрее вперед,

как уставший еще с завода пахать мотор.

Я, конечно, пойму, что дело закончится не трубой.

А дыхательным спазмом. Живем с сентября раздельно и с этих пор

прибывает соленая влага, меняя свое агрегатное в лед.

Привыкает квартира к отсутствию радости,

секс  с нелюбимой лишается смысла.

Смотрю телевизор, еще не ложился, а город уже встает,

и согласно Янсон, я без тебя - Тофсла в отсутствии Вифслы.

Этот резкоконтинентальный климат сделал жестким разрыв с тобой.

Я прошел во второй сезон,

мне бы съехать отсюда в другой регион, в столицу,

Потому что, любой намек на тебя,

и начнется такой артериальный отлив/прибой,

Ласточка, моя птичка, спьяну выпущенная синица...

 

 

 

 

*   *   *

Ни жены, ни друга, только предновогодний комплект БиЛайн.
Крадусь по подъезду, поскольку соседке должен.
Телефон отключен. Ты не позвонишь,
Главное – не забывай,
И тогда гарантирую, что не забуду тоже.

Мне бы ящик с деньгами, а после детектор лжи,
бокал на высокой ножке, твою улыбку…
привыкаю к тому, что ты где-то… Считаю деревья, овец, этажи.
Вижу тебя в постели, к утру мне смешно и липко.

Отрываю кусок ноября/декабря, а точнее листик.
Твое «мур-мур» катаю во рту, рук тепло, ношу на груди как крестик.
Жду перемены дат, типа алхимик мистик.
Выхожу на балкон, там снега по пояс,
Когда-то придется чистить.

Проезжая Курган, я понял, мне холодно без тебя.
Сообщил Андрюшке на нижнюю полку (у нас плацкарт).
Он гадал мне 3 раза, колоду игральных в руках теребя:
падала дама треф, ее интерес и много красивых карт.

Любовался на обручальные гайки, зашел в «Адамант».
Падает моя птица, падает и взлетает.
Мне приснилось, что мы поженимся, точно не помню когда, показалось – март.
Я повесил на стену твою фотографию. Так бывает.

 

 

 

 

*   *   *

Женщина, что не ждет меня, в этом свете бездомных дней

мы встречаемся реже и с каждым разом друг другу еще больней.

Не успев тебя в спешке взять, я растерян, и запускаю под ворот страх,

и озябшую нежность, застывшую на соленых твоих губах.

 

Женщина, что не ждет меня, несколько лет назад ты жила со мной.

дважды не входят в одну, что зовется водой,

поэтому горький песок под снегом на пляже, игра теней

и не смех детей над рекой, но лишь лед над ней.

 

Пожелав тебе счастья, тут же желаю зла,

потому как из нашей связи, читай - гордиева узла

мне не выбраться. Снится, что ты беременна от него

и тогда пустота черным снегом стучится в мое окно.

 

Наши встречи случайны, как правило - у тебя,

Начинаются поздно вечером, длятся в течение дня.

Разговоров на час, остальной время ты под

ослепшей от ревности спермой, не в тебя попадающей, а на твой живот.

И привычны к знакомой системе распознавания "выдох-вдох",

понимаем, что все - вода, предпочитая не видеть снов.

 

Арт-кафе, похмелье, газета "работа" и зажигалки щелчок,

переезды из города в город, ночью в подушку - капающий зрачок,

фестивали, стихи, веб-сайты, поиски денег, еще жилья,

и встающая комом в горле твоя будущая семья.

 

Подарил Творец по половинке всем, я потерял свою,

это не бег по краю,

а жизнь на краю.

 

Проводить тебя на вокзал, подарить двух щенят из фарфора,

сойти с ума,

женщина, что не ждет меня - не сестра, не любовница, не жена.

 

 

 

 

*   *   *

Собака лает - караван идет.

Литпроцесс в сибири. В 4 утра

мертвый не встает из могилы.

А у меня встает

на участниц процесса. 4 ра-

за я был счастлив, потом уснул.

 

Пока Маша ездила в Барнаул.

 

Пустовала квартира. Горел торшер.

По телевизору - "Парфюмер".

От входящих свихнулся модемный пул,

вместо коннекта - хер.

 

А с высоты твоего угла -

эту комнату наполняет вла-

га. Немного еще тепла,

и артуа

стел-

ла.

 

Этот вакуум от того, что мы

одиночеством оба с тобой больны.

как в ч/б кино милы и немы,

как у рыбок рты. Бла-бла.

 

Ты не выйдешь замуж, по выслуге лет,

это ясно, как мой по утрам омлет.

И на эти семь бед есть один ответ:

ты разденешься до

гола.

 

В холодильнике заскучал "Мягкофф",

дальше - близость, когда не хватает слов,

не хватает рук. И ньютона нах,

отрываемся от земли

лег-

ко.

 

Перепутав тени, вдвоем курить,

понимая, что этого не забыть,

ты продолжишь жить, я продолжу пить,

напишу стихов.

 

Я случайный твой, ты - еще одна,

просто вместе теплее, когда война,

у меня - своя, у тебя - своя.

Видимо, ночь нежна (с).

 

Я курю твои слимс, и одну забрал.

Это память о тех, кого я кидал.

Это память о тех, кто кидал меня,

мы теперь семь-

я.

 

Я уеду в маршрутке, и лбом в стекло,

переждали бурю с тобой. Битлов

переслушали ночью.

 

Все Ей назло.

 

Мне зимой везло.

 

 

 

 

*   *   *

Первый раз я приехал сюда год назад.

Комната мне знакома.

Как и то, что у тебя по одеждой. Вечер.

Ты выдаешь одноразовый пропуск. Дома:

холодное пиво, стихи, необратимость встречи.

 

Ты сама

своему сердцу и врач и сторож.

То забудешь таблетку выпить, то потеряешь ключи.

И (случайно) смуглеющим шелком кожи

заставляешь поверить в абсурд. Молчи.

 

Знаешь,

в моем доме, давно позабытом Богом.

Тишина везде, лишь бега мышиные на слуху.

Сон, за последние ночи, вошедший в моду,

о том,

как пульсирует жизнь

в горячем твоем паху.

 

Расставаться, бывает, сложно. Дурная привычка.

Несмотря на то, что в деревне прозрачней небо,

говорю сам с собой, прикурив от последней спички.

Потому как

редко случается поговорить с соседом.

 

День продолжается в пыльных разводах окон.

Ветер меняется. Ты дождалась звонка.

Твой полупрофиль. Чтобы потрогать локон

тянется

и замирает

моя рука.

 

Твое сердце больше не девственно. Не помогут.

Ночные прогулки, тем более - по мосту.

Можно молиться на Радугу, можно - Богу,

а остаться собакой

с банкой,

привязанной к своему хвосту. 

 

 

 

 

*   *   *

Новое место работы – это

смены, умноженные на лето.

Это – новое место работы,

курить до рвоты.

 

Я развиваю седьмое чувство.

Внутри – искусство, в кармане – пусто.

Связь с окружающим – это приемник,

да в мультикассу – стольник.

 

Знаю, что происходит в мире:

наши – канадцев – 5:4.

И если вступим в партию власти

нам будет счастье.

 

Любовь – это три человека в сердце,

ими оно и спешит согреться.

Три королевы в своих королевствах

впадают в детство.

 

Жить с королевами – панорама:

справа – налево, слева – направо.

А возвращаться к одной и той же,

иглой под кожу.

 

Любовь – это не поводок, а память,

куда возвращаешься, словно в заводь.

Сядешь, ветру подставив спину,

глядишь на тину.

 

В общем, где тонко, там и порвется,

возможно, еще до захода солнца.

Та, что уходит, бывает ведома.

Тайком из дома.

 

Дом – это там, где тепло и вкусно,

когда часами глядишь на люстру,

зная, что долго в нем не пробудешь,

хотя полюбишь

 

эту хозяйку и эту кошку.

Я закрываюсь в своей сторожке,

сутки/сутки – хороший график.

Денежный трафик.

 

Отдых – поиски алкопоя,

засыпаешь как лошадь стоя.

Онемение – признак тела,

И закипело.

 

Эх, эти чертовы мои гены,

Папа – пьяница, деда Гена –

самоубийца, второй дед – тоже.

Мороз по коже.

 

Ночь – это время, свернувшись в узел,

Знает, что ты -  не поэт, а лузер.

Дальше – только игра на скорость.

То есть,

билет на поезд.

 

 

 

 

Прибытие поездом

 

Там, в тамбуре, родилась галактика,

от Сибири до Урала – плюс/минус два градуса.

А между вагонами – не то Арктика, не то Антарктика,

И спасибо Создателю, и Богородица Дева, радуйся.

 

Плацкартный отсек наполнен планетами,

астероидами, наполеоновскими планами.

И наушники, поющие Егором Летовым,

между двух туалетов с капающими кранами.

 

На бессвязный поток существительных,

и на сумках казахских попутчиков,

на нательных крестах спасительных –

новая галактика, винтом закрученная.

 

Поскольку любой взрыв сверхновой

чреват для сердечно-сосудистой,

на боку поезда надпись «Скорый»,

и сон сквозь силу, и голова кружится…

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  8
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.