Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 61 (август 2009)» Проза» Из записок одиночки (рассказ)

Из записок одиночки (рассказ)

Вайс Александра 

ИЗ ЗАПИСОК ОДИНОЧКИ

 

* * *

 

Ещё в детстве, читая о знаменитом древнеримском гостеприимстве, я немало удивлялась. Удивлялась, что этому факту уделяли столько внимания: в нашей семье гостеприимство было чем-то само собой разумеющимся. Причём это понятие включало в себя не только приём гостей в любое время суток, полное распотрошение холодильника, но и действительное живое внимание, пусть и к незваному, гостю.

Мои родители не принадлежали к интеллигенции: папа охранник на зоне, мама домохозяйка – но на нашей кухне часто велись околофилософские споры. В маме вообще всегда было что-то особенное, нездешнее. Какой-то природный некичливый интеллект, перенятый, быть может, на генном уровне от родственников – питерских немцев. Наиболее удачливым из которых в годы войны «посчастливилось» отправиться в ссылку на Кольский полуостров, а затем и в Сибирь, а не сгнить, как остальным, в шахтах вместе с уголовниками.

Впрочем, традиция эта вскоре себя изжила – излияния становились всё большими, «посиделки» поменяли свою географию и переместились в гараж, а потом и вовсе исчезли вместе с отцом.

Я люблю своего отца. И это чувство во мне сильнее остальных. Просто папа МОЙ. Я – калька не только с его лица, но и с мимики, жестов, характера. Поганого характера, с которым теперь мне приходится упорно бороться. Я люблю моего папу, которого не остановило даже известие о попытке суицида  своей любимой дочери – прыжке в Обь с огромного Нового моста, узнав о котором, впрочем, он выпил и, в очередной раз, исчез. На этот раз – навсегда.

Ну, хватит – «пусть трупы хоронят своих мертвецов». Мой удел – живые.

Тяжело, однако, кичиться хвалёным гостеприимством при пустом холодильнике. Другой минус – меня вообще трудно застать дома: работа и учёба занимает всё время, но …

 

* * *

 

… но в это воскресенье я точно для себя решила прогулять работу. Я одна из тех людей, что сами моделируют ситуации, вовлекая в них окружающих. Такие, как я, часто строят из себя жертв обстоятельств, но не стоит в это верить, ведь мы живём исключительно так, как сами того желаем. Более того, мы уже с утра знаем, если вечером нам придётся умирать. Мы привыкли заранее проигрывать про себя собственные реакции на всевозможные ситуации, какими бы неожиданными они потом ни казались окружающим.

Так что я отлично понимала, что через несколько часов он будет вот так сидеть напротив и, то ли заинтересованно, то ли ошарашенно, смотреть.

Время было совсем позднее – я давно всех выгнала и  наслаждалась теперь беседой с этим странным человеком. До этого мы, кажется, виделись дважды: на каких-то творческих встречах, где, к слову, совсем не общались, а больше пили. Да и теперь пили, но теперь он сидел передо мной, рассуждая главным образом на литературные темы.

К  слову сказать, человеком  Костя был странным. Скажем, все знали, что он разводится с женой. Знаменитый алтайский поэт девяностолетний  Борис Братский вообще справлялся на днях о его смертельно опасной болезни. То, что жизнь у Кости не сахар, знали все, кроме самого Кости. И на все мои взволнованные расспросы он только удивлённо вскидывал брови.

Как оправдание столь затянувшейся встречи, перед нами красовалась бутылка красной, неимоверно крепкой жидкости. Однако она не спасала нас от убийственной трезвости.

Время от времени он поглядывал на часы и, не то набивая себе цену, не то абсолютно искренне, собираясь уйти. Но я (с ума сойти) ПРОСИЛА его остаться.  Кажется,  это и поставило его в тупик.

 

* * *

 

Когда Костя покидал мою квартиру, вслед ему летела подушка. Так я снова оставалась одна.

На телефоне высвечивалось 3.49 – самое поганое время. Я даже однажды написала такой стишец, хотя скорее не написала, а собрала утром листы – на них чужие стихи были, а поверх – строчки синим текстовыделителем моей рукой написаны: «Худшее время – четыре часа утра, когда даже мёртвому хочется умереть, но напрягать вскрытые вены нельзя и остается только ждать и смотреть». Было бы слишком смело считать это поэзией, но во всяком случае это было честно.

Я рано познакомилась с похмельем и всегда путала его с вдохновением: в обоих случаях чувствуешь себя плохо и внутри так много всего. Внутри всё мечется: накопленные ощущения уже не могут там оставаться. И тогда ты идёшь либо с раковиной общаться, либо стихи писать. И чувства эти, в принципе, идентичны. Но самое жестокое в такие моменты – это когда ПОНИМАЕШЬ. Понимаешь, что так больше уже невозможно, что менять что-то надо. Необходимость эта давно наклёвывалась и теперь висит, маячит перед тобой, а ты до последнего не замечаешь… и потом тоже глаза закрываешь, пока твой хранитель-хоронитель в отместку не устроит тебе похмелье. Причём в худшем случае оно сопровождается зрительными образами, а иногда и целым звукорядом.

 

* * *

 

Когда я впервые в сознательном возрасте увидела человека, которого явно не было в комнате, я действительно сильно запаниковала. Я видела мёртвого мужчину – он лежал рядом и преспокойно себе гнил. Я не чувствовала запах разложения, но и одного его вида оказалось вполне достаточно. Первым, с кем я решила поделиться своими страхами, стал, конечно же, Костя.

Его реакция превзошла все мои ожидания:

 - Ну, ты ж сидишь на этих своих колёсах… К тому же понимаешь, что видишь то, чего нет, а значит, галлюцинации твои – ложные. Да и вообще, по-моему, ты вместе со своими чудиками вполне счастлива.

Но к первому вскоре прибавился другой, подвижный образ. Высокий мужчина в чёрной шляпе встречал меня теперь с занятий и после работы в прихожей и даже перемещался на лестничную клетку, когда я ходила выкидывать мусор.

Позже, не раз возвращаясь к моим страхам, Костя предлагал просто заменить  диван на новый, усматривая причину проблем именно в нём (диване).

И мой прежний друг действительно остался на старом месте. На новом диване образы были уже разные. Чаще – урод в шутовском колпаке. Я не знаю, почему в колпаке.

Я боюсь этих своих чудиков страшно и чувствую, что в конечном итоге они открутят мне голову, списав это на самоубийство, а тогда уж – извините – лучше сама.

 

* * *

 

Раньше, от осознания своей бесполезности, я занималась донорством – выбирала день в месяце, не пила алкоголь двое суток, не курила и сдавала кровь. А потом на меня напали, прямо во дворе моего дома, и медсестра сказала, что нужно ждать, пока полностью не затянутся порезы. Это верно – в кровь могла попасть инфекция, но порезы были довольно глубокие, и следы от них видно даже сейчас, спустя два месяца. И кровь я больше не сдавала, то есть не было больше двух таких дней, когда бы я не выпивала. И со своей бесполезностью больше ничего не делала – я с ней смирилась.

Недавно я даже вскрывала вены, но это был, скорее, акт протеста, весенняя забастовка. Я надела Костину рубашку и, выпив водки, разбила бутылку о батарею и разрезала руку.

Я задела только одну вену, но крови было так много, что следы от неё остались даже на потолке. На нервные Костины выкрики о том, что я «дура, бля», я цитировала ему его же строчки: «Только новое вправе так тратить речь и выплескивать лишнюю кровь из ран». Тогда он успокоился, присел рядом и сказал: «Ну, это ведь лишнюю»…

Я всегда пыталась заменить Костю. Заменить книгами, сигаретами, другими мужчинами, дешёвой выпивкой, дорогой выпивкой. Я пыталась бросить его. Я от всего могла отказаться, но он засел во мне так прочно, как стремление к саморазрушению – где-то на генетическом уровне. Какой-нибудь Фромм определил бы наши отношения как садомазохистскую связь, но что мог знать этот немецкий еврей, вовремя сбежавший в Америку?

Хотя, что вообще значат все эти названия, все эти определяющие слова? Есть мы, и есть мир, которому он не смог, подобно мне, плюнуть в лицо. Но это его право, и я люблю его. Костя однажды сказал, что это судьба и что даже если бы я была престарелым негром, это ничего не поменяло бы. Не знаю.

Сейчас он допивал за мной третью бутылку, грозясь позвонить моей матери, а ещё спрашивал, кому всё-таки лучше – сестре или матери. В ответ я очень зло огрызалась.

Прощание получилось совсем смазанным: была Пасха, он рвался домой да и я, кажется, уже пришла в норму. В общем, он выпил и в очередной раз исчез. А я снова оставалась одна, но  на этот раз – навсегда.

Коментарии

 | 24.01.10 22:35
То ли живём мы в разных мирах, господа, то ли ещё как...Не знаю.
Училка Рускава | 12.09.09 17:32
Грустно и интересно.
Валькирия | 29.10.09 15:52
Так плавно и красиво стилистически, как порвано и страшно содержательно (внутренне).
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.