Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 63 (октябрь 2009)» Поэзия» Уроки банальности (подборка стихов)

Уроки банальности (подборка стихов)

Чернышков Дмитрий 

* * *

Холодный ветер, синий блеск,

листва летит, летит,

не оставляя голых мест

среди бетонных плит,

и жёлтый крапчатый листок

находит кров, припав

щекою нерождённых строк

на вымокший рукав.

 

Междустраничье, где он лёг

закладкой от и до, –

какой-то мудрый эпилог,

где говорится, что

пройдёт ещё немного бед –

и, закружившись вдруг,

ты испытаешь на себе

тепло незримых рук.

 

 

 

ДОЖДЬ В ГОРОДЕ

 

блестел асфальт к нему прилип

случайный лист и ветер молча

его ласкал и ливень лил

звуча как звонкий колокольчик

и город в мёртвом полусне

весь замер почернел свернулся

улиткой скользкой на стене

собакой вымокшей и грустной

а дальше там не видно где

пустынный мост на сваях замер

и дождь по медленной воде

круги под сонными глазами

и выи выгнули свои

бетонные крутые сваи

молчат сегодня и они

не потревожат их трамваи

а за рекой молчат музей

театр и церковь на проспекте

молчание уже везде

на всём сыром и сером свете

на магистралях нет машин

всё замерло как небо в лужах

и только дождь идёт один

времён потопа помня ужас

сияла музыка дождя

симфония разбитых капель

почти захлёбывавшихся

в едином обморочном залпе

и постепенно сон и явь

переплетались и стихали

в разомкнутом разрезе дня

поперечёркнутом штрихами

в немом порыве тишины

и высоте глухого грома

где их созвучья не слышны

и очертанья незнакомы

 

 

 

* * *

…И вечером печален был Господь,

не пил вина и не касался хлеба.

 

«Утомлены и дух, и эта плоть.

Я очень скоро возвращусь на небо».

 

Лилось тепло прощающихся глаз.

Ещё сказал Он, глядя на Иуду

(огонь румянца вспыхивал и гас):

 

«Я был ваш царь – теперь Я им не буду.

Довольно с вас и этого – что был:

Я не хочу оставить вам кумира.

Я не избегну собственной судьбы.

Теперь Я царь и подданный для мира».

 

 

 

* * *      

Уже не точно помнит мир,

каким он был, каким он не был,

а кем себя он только мнил,

зависнув меж землёй и небом.

 

О нём  напишут… Боже мой,

о нём, наверное, напишут,

что никого – родней и ближе,

что даже мёртвый он – живой…

 

 

 

* * *

Мёртвым приносят живые цветы,

каждому хочется с ними на «ты».

Только живущим неведом приют –

этих не жалуют, этих не ждут.

 

 

 

* * *

О великий, могучий и русский язык,

что не в меру могуч, поелику велик!

Даже если я вдруг доживу до седин,

всё равно ты останешься только один.

Безвозвратно покинуто словом жильё,

и блестит оболочка, и жаль мне её.

 

Но в осенних полях гравитация вниз

увлекает сердечник, свободный от гильз.

Выбиваясь из сил, бьётся сердце насквозь –

и горят поминальные свечи берёз.

Оттого до конца я к тебе не привык,

о великий, могучий, но русский язык.

 

 

 

* * *

«Поедем ко мне на север», – предлагает друг.

«Нет, – говорю, – давай лучше к нам, на юг.

У вас непогоды всё время да холода –

у нас всего минус тридцать, и то не всегда.

К тому же на холоде быстро растёт щетина,

а дома я редко бреюсь. Разница ощутима?

Все, кто к нам приезжал, уже навсегда полюбили

мягкий климат просторов Южной Сибири».

 

Но друг мой живёт на севере, я – на юге.

Мы вспоминаем периодически друг о друге.

 

 

 

* * *

В России снова снег,

до неба далеко,

живой не видит жизнь,

а мёртвый видит смерть.

Кружится голова,

и снег легко кружит,

и дышится легко –

на будущее, впредь.

 

 

 

 

 

* * *

Я слишком слаб для силы вековой,

перед которой плачу,

когда приоткрывает облик свой.

И мой в придачу

 

 

 

 

* * *

Кто любит родину свою

в отечестве родном,

тому во сне и наяву

от века суждено –

вдыхая гари сладкий дым

и опускаясь ниц,

есть ежевичные плоды

с ежовых рукавиц.

И за тебя проливший кровь

не посягает на

твою преступную любовь,

безвинная страна.             

 

 

 

* * *

разбей пирамиду

тебе не грозит быть хеопсом

время листает лица перед глазами

если тебе суждено обессилеть вовсе

пусть это будет где-нибудь но не в зами-

рающем чреве угодий

где пастухи как стадо

не в обездвиженном теле протухшего глянца

не на постели измятой

от старости надо-

рвавшись иль рухнув

от собственной лёгкости в дважды двадцать

 

если долго глядеть на солнце

можно ослепнуть

если долго глядеть на землю

можно прозреть

хочешь будь первым

хочешь останься последним

или же затеряйся где-нибудь посередь

так и не выстроив корабля себе или храма

еле видя от слёз

становясь седым или лысым

где ать-два левой

рядом грозит рас-

правой

на радость церковным мышам корабельным крысам

 

 

 

* * *

Где не страшат ни рай, ни яд,

не бьют на счастье блюдца, –

двухспальные хорей и ямб,

очнувшись, улыбнутся.

 

Увидел небо мало кто,

а большинство уснули.

И обсыхает молоко,

и подвиг неминуем.

 

Они снимают сапоги,

пробитые шинели.

Они в окопы полегли,

но кануть не сумели.

 

 

 

* * *

Под остовом летней палатки,

оборванной, как парашют,

среди мировой неполадки

два странных созданья живут.

Навиделись и настрадались.

И кажется им у огня,

что даже старик Нострадамус

не знал бы грядущего дня.

 

Дымит крематорий котельной

в две тысячи новом году…

Они осознать захотели –

они разговоры ведут.

Забыв падежи и предлоги

в течение долгих бесед.

О жизни. О смерти. О Боге.

Которого, кажется, нет.

 

 

 

* * *

Скользит по склону жизни

взгляд –

наверх дорога только пешим.

Невольно становлюсь опять

немного неуравновешен,

как позабытым летним днём,

когда от знания и зноя

я был так лёгок на подъём,

что поднимался над землёю.

 

Я этим травам и цветам,

как и они мне, –

неизвестен,

но между тем, что здесь и там,

они меня уравновесят.

Уравновесят города

и полувымершие веси,

где только людям никогда            

друг друга не уравновесить.

 

 

 

* * *

У меня под окном расцветает миндаль

бледно-розовым бережным цветом.

 

И не знаю, зачем, начиная письмо,

я тебе сообщаю об этом.

 

Я смотрел на него, представляя тебя

сгустком боли, но с радостью вместе.

 

То ли я подбираю невольно слова,

то ли просятся именно эти.

 

 

 

* * *

Соучастники счастья, ловцы миражей,

мироносные вдовы беспутных мужей,

чья беспомощна доблесть, –

где теперь похоронена мгла без границ:

у царей поднебесных, у небесных цариц?

Безотрадная область…

 

Потухает светильник – не видно ни зги.

Если встретимся поздно – немедленно сгинь

от греха да поближе.

Если доброй улыбке сопутствует мрак,

значит, я до конца обмелел и иссяк.

И тебя не обижу.

 

 

 

* * *      

Я плакал, представив,

что я тебя потерял.

И когда я тебя потерял,

то слёз не осталось.

 

 

 

* * *      

Вишнёвый сад я выдержал с трудом,

а также с маем, миром и елеем.

Идёт с бревном непроходимый Ленин,

хотя уже почти что фараон.

Болезненный и честный драматург –

всегда несчастный частный доктор Чехов

всё лечит нам хронический недуг

его собратом – горьким, горьким смехом, –

ни к чёрту врач, и чёрт ему не друг.

 

Пора уже сворачивать дела,

пора уже к чему-нибудь стремиться.

Строка далась, но мало что дала,

уже за двадцать, скоро будет тридцать, –

бросай свою поэзию, старик,

и становись скорее гражданином.

Со временами нравы плотно встык –

нижайше просим, выгибая спину:

кончай писать подобную муру, –

кто против нас, однажды будет с нами.

И станем звать Россию к топору –

вишнёвый сад рубить до основанья.

 

 

 

* * *

В моё окно вливается листва

прощальная.

Прозрачная, немая.

И разобрать последние слова,

границы неба взглядом обнимая, –

не удаётся…

 

 

 

* * *

я буду любить всегда

говорит человек

не будет

я не могу без тебя

говорит человек

а сможет

я не вынесу этого

говорит человек

и снова

святая неправда

но когда человек умирает

он плачет

оттого что не смог сдержать

ни одного обещанья

 

 

 

УРОКИ БАНАЛЬНОСТИ

 

Я завидую тем, кто родился 29-го февраля,

жил недолго, но счастливо,

пережил самого себя –

пережил самого себя, но остался цел.

Вид из зеркала – лучшее алиби жизни:

чего не простишь себе в приступе благородства?..

 

(Шекспировских сцен.)

 

Чтобы прощать – на это есть Бог,

на это есть Бог,

в которого каждый из нас по-своему верит –

слишком по-своему, чтобы друг другу простить.

Но одно непреложно, не ложно: ищем все мы

одного и того же, и все мы идём

в одном направлении, только своим путём.

 

Все мы узники плоти,

а я, соблазнённый ангелом, –

узник вдвойне.

Узник вдвойне, причём по своей вине.

Рухнут замки от сырости, старости, страсти…

Замок Иф, Ив Монтан, штат Монтана на фоне фонтана

плюс фронтоны, фотоны, фантомы и фата-моргана...

И, судьбу проморгав, глядя ангелу вслед не моргая,

человек ручной лепки пытается выкинуть очередное

salto, причём immortale,

но – как всегда –

в самый важный момент прихватывает радикулит.

 

(Спасибо, спасибо, у меня ничего не колет и не болит.)

 

Всё сильнее мне хочется отказаться от этих бездарных даров,

от этих бесцельных, от этих бесценных даров,

а неловкость, с которой –

так любящий смерть и так боящийся смерти –

я участвую в частно-собственной жизни,

сравнима порой с тем чувством, какое, должно быть,

ни с того ни с сего проникает в пустынное сердце

сладострастника и эгоиста, когда он ложится с невинной.

 

(И после он курит, сидит на постели, молчит и становится резким…)

 

От любимой, как от вредной привычки,

пора отвыкать

или попросту бросить, как ту же привычку.

(Вслед за разломленной сигаретой отправить и спичку,

только что извлечённую из коробка

или обжёгшую пальцы чёрную спичку.)

Раз уж так много единственных-неповторимых,

то любимая – это любая, а значит, никто.

 

(А я ещё помню её телефонный номер,

я помню её…)

 

Между этикой и эстетикой я всегда

выбирал математику, ибо она

лежит примерно посередине или, точнее,

делит отрезок, соединяющий первую и вторую,

в приблизительном соотношении три к четырём.

Замыкается круг, возводя ощущенья в квадрат,

и три кубика свежего воздуха в вену – как просто и страшно…

Казалось бы, страшно просто (просто мне страшно),

некуда проще, а главное – низачем.

 

Стать мудрым – не значит всё понять и принять;

стать мудрым – не упустив ничего, многое потерять,

приобретя безразличие к новым потерям:

всё приходит, и всё уходит, и всё остаётся,

и всё возвращается после на круги своя, –

человек подчиняется тем же законам,

тем же законам…

 

(Каждому сызмальства плохо понятным, прекрасно знакомым.)

 

И я знаю, я точно знаю: за всем этим бредом –

за всем этим бредом, за всем этим сбродом, за всем этим адом,

словесным нарядом и смутным обрядом, но около, рядом –

стоит всего-навсего лишь неспособность песчинки

стать крупинкою соли,

крупинкою соли…

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.