* * *

Я слишком слаб для силы вековой,

перед которой плачу,

когда приоткрывает облик свой.

И мой в придачу

* * *

Кто любит родину свою

в отечестве родном,

тому во сне и наяву

от века суждено –

вдыхая гари сладкий дым

и опускаясь ниц,

есть ежевичные плоды

с ежовых рукавиц.

И за тебя проливший кровь

не посягает на

твою преступную любовь,

безвинная страна.             

* * *

разбей пирамиду

тебе не грозит быть хеопсом

время листает лица перед глазами

если тебе суждено обессилеть вовсе

пусть это будет где-нибудь но не в зами-

рающем чреве угодий

где пастухи как стадо

не в обездвиженном теле протухшего глянца

не на постели измятой

от старости надо-

рвавшись иль рухнув

от собственной лёгкости в дважды двадцать

если долго глядеть на солнце

можно ослепнуть

если долго глядеть на землю

можно прозреть

хочешь будь первым

хочешь останься последним

или же затеряйся где-нибудь посередь

так и не выстроив корабля себе или храма

еле видя от слёз

становясь седым или лысым

где ать-два левой

рядом грозит рас-

правой

на радость церковным мышам корабельным крысам

* * *

Где не страшат ни рай, ни яд,

не бьют на счастье блюдца, –

двухспальные хорей и ямб,

очнувшись, улыбнутся.

Увидел небо мало кто,

а большинство уснули.

И обсыхает молоко,

и подвиг неминуем.

Они снимают сапоги,

пробитые шинели.

Они в окопы полегли,

но кануть не сумели.

* * *

Под остовом летней палатки,

оборванной, как парашют,

среди мировой неполадки

два странных созданья живут.

Навиделись и настрадались.

И кажется им у огня,

что даже старик Нострадамус

не знал бы грядущего дня.

Дымит крематорий котельной

в две тысячи новом году…

Они осознать захотели –

они разговоры ведут.

Забыв падежи и предлоги

в течение долгих бесед.

О жизни. О смерти. О Боге.

Которого, кажется, нет.

* * *

Скользит по склону жизни

взгляд –

наверх дорога только пешим.

Невольно становлюсь опять

немного неуравновешен,

как позабытым летним днём,

когда от знания и зноя

я был так лёгок на подъём,

что поднимался над землёю.

Я этим травам и цветам,

как и они мне, –

неизвестен,

но между тем, что здесь и там,

они меня уравновесят.

Уравновесят города

и полувымершие веси,

где только людям никогда            

друг друга не уравновесить.

* * *

У меня под окном расцветает миндаль

бледно-розовым бережным цветом.

И не знаю, зачем, начиная письмо,

я тебе сообщаю об этом.

Я смотрел на него, представляя тебя

сгустком боли, но с радостью вместе.

То ли я подбираю невольно слова,

то ли просятся именно эти.

* * *

Соучастники счастья, ловцы миражей,

мироносные вдовы беспутных мужей,

чья беспомощна доблесть, –

где теперь похоронена мгла без границ:

у царей поднебесных, у небесных цариц?

Безотрадная область…

Потухает светильник – не видно ни зги.

Если встретимся поздно – немедленно сгинь

от греха да поближе.

Если доброй улыбке сопутствует мрак,

значит, я до конца обмелел и иссяк.

И тебя не обижу.

* * *      

Я плакал, представив,

что я тебя потерял.

И когда я тебя потерял,

то слёз не осталось.

* * *      

Вишнёвый сад я выдержал с трудом,

а также с маем, миром и елеем.

Идёт с бревном непроходимый Ленин,

хотя уже почти что фараон.

Болезненный и честный драматург –

всегда несчастный частный доктор Чехов

всё лечит нам хронический недуг

его собратом – горьким, горьким смехом, –

ни к чёрту врач, и чёрт ему не друг.

Пора уже сворачивать дела,

пора уже к чему-нибудь стремиться.

Строка далась, но мало что дала,

уже за двадцать, скоро будет тридцать, –

бросай свою поэзию, старик,

и становись скорее гражданином.

Со временами нравы плотно встык –

нижайше просим, выгибая спину:

кончай писать подобную муру, –

кто против нас, однажды будет с нами.

И станем звать Россию к топору –

вишнёвый сад рубить до основанья.

* * *

В моё окно вливается листва

прощальная.

Прозрачная, немая.

И разобрать последние слова,

границы неба взглядом обнимая, –

не удаётся…

* * *

я буду любить всегда

говорит человек

не будет

я не могу без тебя

говорит человек

а сможет

я не вынесу этого

говорит человек

и снова

святая неправда

но когда человек умирает

он плачет

оттого что не смог сдержать

ни одного обещанья

УРОКИ БАНАЛЬНОСТИ

Я завидую тем, кто родился 29-го февраля,

жил недолго, но счастливо,

пережил самого себя –

пережил самого себя, но остался цел.

Вид из зеркала – лучшее алиби жизни:

чего не простишь себе в приступе благородства?..

(Шекспировских сцен.)

Чтобы прощать – на это есть Бог,

на это есть Бог,

в которого каждый из нас по-своему верит –

слишком по-своему, чтобы друг другу простить.

Но одно непреложно, не ложно: ищем все мы

одного и того же, и все мы идём

в одном направлении, только своим путём.

Все мы узники плоти,

а я, соблазнённый ангелом, –

узник вдвойне.

Узник вдвойне, причём по своей вине.

Рухнут замки от сырости, старости, страсти…

Замок Иф, Ив Монтан, штат Монтана на фоне фонтана

плюс фронтоны, фотоны, фантомы и фата-моргана...

И, судьбу проморгав, глядя ангелу вслед не моргая,

человек ручной лепки пытается выкинуть очередное

salto, причём immortale,

но – как всегда –

в самый важный момент прихватывает радикулит.

(Спасибо, спасибо, у меня ничего не колет и не болит.)

Всё сильнее мне хочется отказаться от этих бездарных даров,

от этих бесцельных, от этих бесценных даров,

а неловкость, с которой –

так любящий смерть и так боящийся смерти –

я участвую в частно-собственной жизни,

сравнима порой с тем чувством, какое, должно быть,

ни с того ни с сего проникает в пустынное сердце

сладострастника и эгоиста, когда он ложится с невинной.

(И после он курит, сидит на постели, молчит и становится резким…)

От любимой, как от вредной привычки,

пора отвыкать

или попросту бросить, как ту же привычку.

(Вслед за разломленной сигаретой отправить и спичку,

только что извлечённую из коробка

или обжёгшую пальцы чёрную спичку.)

Раз уж так много единственных-неповторимых,

то любимая – это любая, а значит, никто.

(А я ещё помню её телефонный номер,

я помню её…)

Между этикой и эстетикой я всегда

выбирал математику, ибо она

лежит примерно посередине или, точнее,

делит отрезок, соединяющий первую и вторую,

в приблизительном соотношении три к четырём.

Замыкается круг, возводя ощущенья в квадрат,

и три кубика свежего воздуха в вену – как просто и страшно…

Казалось бы, страшно просто (просто мне страшно),

некуда проще, а главное – низачем.

Стать мудрым – не значит всё понять и принять;

стать мудрым – не упустив ничего, многое потерять,

приобретя безразличие к новым потерям:

всё приходит, и всё уходит, и всё остаётся,

и всё возвращается после на круги своя, –

человек подчиняется тем же законам,

тем же законам…

(Каждому сызмальства плохо понятным, прекрасно знакомым.)

И я знаю, я точно знаю: за всем этим бредом –

за всем этим бредом, за всем этим сбродом, за всем этим адом,

словесным нарядом и смутным обрядом, но около, рядом –

стоит всего-навсего лишь неспособность песчинки

стать крупинкою соли,

крупинкою соли…