Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 64 (ноябрь 2009)» Изба-читальня» Про Бабаку Косточкину (повесть для детей)

Про Бабаку Косточкину (повесть для детей)

Никольская-эксели Анна

ПРО БАБАКУ КОСТОЧКИНУ
(повесть для детей)

 

Глава 1

У кого воля сильнее

 

Физрук нам сказал как-то:

- Одно дело – борьба с противником,  другое – с самим собой. Это две разные ипостаси.

Мы тогда зачет сдавали – через козла на маты прыгали. Все прыгнули кроме освобожденных и Колготковой Нинели. Она от козла отвернулась и в окно глядит. А там монтер в полуботинках на столб лезет – рисковый человек. Физрук говорит:

- Не отбивайся от коллектива, Колготкина. Смелей! Усилие воли творит с людьми чудеса!

- Она КолгткОва! – обижается Виртуозов. Виртуозов в Нинель влюбленный.

А Ваграм Айрапетович – наш физрук - а Ваграм Айрапетович ему:

- Это фонетика, друг мой ситный. А мы тут физиТческую культуру тела развиваем. Бороться учимся, себя побеждать. Правильно я говорю, Колготкова?

- Я же не пластичная, вы же сами  на педсовете сказали,  - а у самой от внутренней борьбы голос трясется… - У вас нету козлика поменьше?

Вот и я теперь вместо того, чтобы решительно нажать на пимпочку звонка, отчаянно воюю с собой. И вот он результат: титаническим усилием воли я таки на нее жму. Ваграм Айрапетович сейчас бы мною гордился.

Дверь открывает папа, и я мысленно торжествую. Мама нам сейчас ни к чему. Разговор будет сугубо мужским.  Папин подбородок в мыльной пене, и папа похож на портрет Хемингуэя, который висит в спальне для прикрытия рыжего пятна на обоях. Папа пристально глядит сначала на меня,  потом на собаку. Некоторое время мы молчим. Нам обоим делается неловко.

- Кто это, сын?

- Я тебе сейчас все объясню, - с готовностью отзываюсь я. - Она там во дворе, на люке канализационном сидела, а я мимо шел. А у нее глаза такие пессимистичные, и я подумал, что, наиболее вероятно, ей негде жить. И я ей говорю: «Ты чьих будешь?» А она мне…

- Повторяю вопрос. Сын, кто это?

Тут я сдаюсь и свожу заготовленную ответную речь к минимуму:

- Собака.

Папа вдруг приходит в изумление.

- Ну нет! Это не собака никакая. Это бабака какая-то. У нее где морда?

Собака отворачивает заросшую морду и скорбно глядит в пол.

- У нее даже ушей приличных нет. А хвост?

- А что хвост? – недоумеваю я.

- Где, я у тебя спрашиваю, у нее хвост?

- Не горячись, папа, - говорю я. – Она тебе  сама сейчас все объяснит.

Я легонько подталкиваю собаку вперед:

- Давай, как мы договаривались… Не тушуйся!

- Видите ли, - неуверенно начинает собака картавым басом, - дело в том, что ваш сын зрит в корень: мне действительно негде жить.

- Так, а я здесь причем? – папа глядит сурово. Иногда он непоколебим.  – И вообще, вы хоть представляете, в какую щекотливую ситуацию  меня ставите? Посреди бела дня врываетесь, голосом Федора Шаляпина со мной разговариваете. Это нормально, по-вашему?

- Папа, ее детство в семье потомственного логопеда прошло. У нее прикус неправильный был, а он исправил и разговаривать ее научил.

- Все так, - кивает собака. – Все так.

- Ну… - папа мешкает, не зная, чем еще крыть. Вообще-то он человек старой закалки и стальных нервов, но непоследователен в поступках  и мягкосердечен порою до крайности. – Это дела, тем не менее, не меняет. Вы проходите, конечно,  сейчас я чайник поставлю. Погреетесь… пока мама не пришла… Там в холодильнике винегрет остался. Вы любите винегрет?   

- Премного благодарна, - отвечает собака и идет на кухню.

- Папа, ты не волнуйся, маму я возьму на себя, - шепчу я и  в порыве нежности дружески хлопаю его по плечу. Мы оба чувствуем единение.

- А где у вас тут можно руки помыть? – раздается из кухни.

- Минуточку! Я вам сейчас полотенце чистое принесу, - спохватывается папа и убегает в ванную.

Нет, как ни крути, а папа у меня выдающийся. Он врач-психиатр. А мама артистка.

 

Вот так Бабака появилась у нас в квартире. А Нинель в тот раз, кстати, через козла все-таки прыгнула - на нее коллектив надавил – и ногу сломала. А монтер – ничего. Провода починил и слез.

 

 

Глава 2

Страшная сила искусства

 

Дядя Сева плутоват и эгоцентричен. Хлебом его не корми – дай искупаться в лучах славы. Дядя Сева приставляет большой палец к кончику носа и задирает его кверху. Но душа жаждет масштаба – одного носа ей мало. Средним и указательным пальцами дядя Сева оттягивает нижние веки вниз. Притом он раздвигает от  уха до уха свой удивительно подвижный рот и произносит сакраментальное:

- Ыыыыыы!

Все смеются – и мама, и папа и я. Мы просто по полу кухонному катаемся. Хотя, в принципе, нам не смешно. Но дядя Сева – желанный гость в нашем доме. И мы смеемся от пылкости чувств и  чтобы сделать ему приятное. Выражаясь папиной терминологией, мы льстим дяди Севиному эго.  

Сегодня дядя Сева в ударе. Накануне он вместе с мамой отыграл премьеру «Отелло» в Алтайском краевом театре драмы имени Василия Макаровича Шукшина. Я сидел в первом ряду и все видел.  

Я видел, как грязно-коричневый, словно неочищенная картофелина, дядя Сева душит мою маму – заслуженного работника культуры.  Душить маму получалось у него убедительно, но не очень. Может оттого, что по сути своей дядя Сева человек кроткий. А может, оттого, что как раз во время сцены удушения мне вспомнился случай на рыбалке.

Мой папа заядлый рыболов и мужчина компанейский. Однажды он взял с собой за компанию дядю Севу  на утреннюю зорьку. Спросонок дядя Сева не совсем понимал, куда его везут хмурым июньским утром, а потому не сопротивлялся. Но стоило ему увидеть на папином остром крючке первую жертву – зеркального карпа – и осознать весь трагизм происходящего, дядя Сева, что называется, отчубучил.  Он бросился к агонизирующей рыбе со словами:

- Она сейчас задОхнется! – сорвал погибающую с крючка и швырнул ее обратно  в речные, багряные от предрассветного марева воды.

Поистине, то была лучшая дяди Севина мизансцена на берегу великой Оби. А вот до ревнивого шекспировского мавра он, между нами говоря, не дотягивал. Зато мама задыхалась очень натурально – прям как тот карп. Краснела, кашляла, закатывала глаза, а один раз даже прицельно плюнула душегубцу в глаз.  В какой-то момент я, признаться, занервничал и ладошками вспотел. А все из-за великой силы искусства. Обычно на людей красивые артистки очень действуют.

- Ыыыыыы! Давайте выпьем, – говорит дядя Сева, – за лучшую Дездемону всех времен и народов!

- Подхалим, – улыбается мама. Она обворожительная - вся в гладиолусах и астрах от поклонников таланта. – Лучше полюбуйся на нашу красавицу. Бабака, идите к нам!

- О! Да вы никак четвероногим питомцем обзавелись! – хлопает себя по коленкам дядя Сева. – А ну, лохматка, шагай сюда! Кого сейчас за ухом почешу?

- Это тараканами, - говорит мама, - обзаводятся или, на худой конец, хомяками. А Бабака из интеллигентных, с ее прапрапрадеда известный прозаик Троепольский «Белого Бима» писал.   Правда же, Бабакочка?

- Совершенно справедливо, - картавит причесанная на пробор Бабака, а дядя Сева столбенеет.

- Всеволод, - говорит папа, - ты главное не волнуйся. Понимаешь, старина, научный прогресс не стоит на месте. Еще вчера собаки сидели на цепи и лаяли почем зря на прохожих. А сегодня они отправляются в космос, катаются на трехколесных велосипедах и без акцента разговаривают по-русски.

- И до десяти считают. Я сам в цирке видел, - добавляю я.

- И до десяти, - подхватывает папа.

Но на дядю Севу наши аргументы не действуют. Лучше всего на дядю Севу действует неразбавленный спирт – я сам однажды за кулисами видел.

- Ему бы коньячку, - советует Бабака.

Житейский опыт у нее – ого-го! До нас Бабака у медиков жила.  

Наконец, дядя Сева приходит в себя.

- Вы, - интересуется он, - каких кровей будете? Из рода сенбернаров или ризеншнауцеров?

- Батюшку, к стыду своему,  я не помню. Он в наших краях командировочный был  - по линии, пардон, профсоюза. А матушка из водолазов – царство ей небесное, - молвит Бабака и усаживается на любезно предложенный папой табурет.

Мама наливает ей чая и  придвигает ближе розетку с земляничным вареньем.

- Попробуйте, я сама покупала.

- Благодарю покорно, - застенчиво улыбается Бабака и чайной ложечкой зачерпывает из розетки варенье.

Дядя Сева молча наливает себе еще.

- Погоды намедни стоят чудесные, - светски молвит Бабака. Что-что, а впечатление  на окружающих она произвести умеет. – Вы, Всеволод Андреевич, в театре служите?

- Так точно-с, - отчеканивает, как гусар, дядя Сева и подкручивает несуществующий ус. Актеры порой как дети. – Двадцать пять лет, почитай как, - подумав, добавляет он.

- Как же, как же, - оттопырив мизинец, Бабака прихлебывает из чашки. Хлебом ее не корми – дай комедию поломать. – Я наслышана о вашем таланте. Сказать по правде, я неистовый театрал и неисправимый любитель прекрасного. Я не пропустила ни одной постановки Мейерхольда, а с Немировичем-Данченко у камелька мы спорили об искусстве до первых петухов.

- Я жизнь живу по Станиславскому  - никому не верю на слово, - приосаниваясь, говорит дядя Сева и затягивает с тоской:

- По-олюшко, по-оле-е, полюшко широко-о по-оле!

- Спокойной ночи, Костик, - говорит мама и смотрит на меня с выражением. – Сладких снов.

Я молча встаю с насиженного табурета и ухожу в детскую. Я расстилаю постель и надеваю фланелевую пижаму – всю в уточках. Я немного зол на дядю Севу и вспоминаю, что не почистил зубы. С этой тягостной мыслью я ложусь в кровать и начинаю раздумывать о словах, сказанных однажды звукорежиссером и разбивателем женских сердец Сивокозовым.

- Я, братец Костя, зубов не чищу. Зубная паста губительна для микрофлоры кишечника. Чем толще зубной налет, тем надежней защищены  резцы.

- …е-едут по полю красны ко-о-они! Едут по широку красны ко-они…

- В моей ротовой полости, знаешь, сколько всего интересного? Один раз у меня  в дупле даже белочка поселилась…

- ...Раневская Фаина Георгиевна собак терпеть не могла, но меня привечала украдкой… - доносится с кухни картавое.

- …не горюй, старина Всеволод, ты молод, горяч, талант  - дело десятое…

- …монеты древние, декоративные гвозди, пуговица от пальто, дензнаки южно-африканской республики,  осколок метеорита, пачка чипсов на черный день, реликтовый гриб, проездной на все виды городского наземного транспорта, гребень для волос из рога носорога – и все нужное, архиважное. В карман сунешь – потеряешь, а во рту – сохранно…

- …я, между прочим, в четвертом акте, пока Сева меня душил, чуть в самом деле коньки не отбросила, - до моего угасающего сознания доносится нежный мамин голос. – Из глаз слезы ручьем, чешусь, чихаю - парик-то новый! Клавдия Петровна – реквизитор  на китайском рынке его с уценкой брала, а у меня на синтетическое волокно аллергия страшная…

Да, братцы, сила искусства – все же страшно великая штука!

 

 

Глава 3

Бабака идет в школу

 

Я когда про Бабаку в школе рассказываю, мне никто не верит. Учительница биологии Цецилия Артуровна  - женщина нервическая говорит:

- Не хорошо врать, Косточкин. Говорящих собак в природе не существует. Будешь врать – пойдешь по кривой дорожке. Блюди себя смолоду.

А я ей:

- В природе, может, и не существует,  - говорю, - а у меня в квартире одна есть. В прихожей на коврике живет, на отсутствие аппетита не жалуется.

- Вы ее чем кормите? – с первой парты одна отличница  спрашивает.

- Котлетами там по-киевски главным образом. А еще она сосиски с горошком любит. И варенье.  

- А я суши, - Дима Христаради говорит. – И еще устриц живьем. 

У Димы греческие корни,  вилла в Каннах и папа филантроп. Когда Христаради рассказывает про то, как он с папой с айсберга на бельков охотился или на похороны Майкла Джексона частным авиалайнером летал или про то, что у его папы три жены и депутатский мандат в нагрудном кармашке, ему, в отличие от меня, все верят. Даже суховатая Цецилия Артуровна проникается к нему в такие моменты уважением. Папа Димы отстроил нашу школу с нуля и сам прослушивал соискателей в Димины одноклассники. Меня папа Димы взял для культурной прослойки – отец врач, мать артистка.  

- Все, Косточкин, мое ангельское терпенье, - кричит Цицилия Артуровна, -  лопнуло! Завтра придешь в школу с … Бабакой! С дворником дядей Сёмой я договорюсь.

Бывают в жизни  женоненавистники, бывают мужененавистницы. А наш дворник дядя Сёма – собаконенавистник. Еще он кошкоистребитель, мышепогубитель, крысоотравитель и голубеубивец. Его вересковая метла – оружие прицельного боя, а вставные стальные челюсти он кладет на ночь в стакан.

Однажды его жена тетя Ворошила, – названная отцом в честь маршала Советского Союза, - заморив червячка казаном узбекского плова с чесноком,  легла спать на сытый желудок, что, как известно, чревато кошмарами. Проснувшись и ощутив в полной мере во рту пожарища, тетя Ворошила залпом осушила пресловутый дяди Сёмин стакан, стоявший подле. На тумбочке. Наутро обнаружив пропажу, дядя Сёма долго пытал жену электрическим феном, но в злонамеренном присвоении челюсти тетя Ворошила так и не созналась. Стойкая оказалась женщина. Челюсть канула в Лету, а дядя Сёма возненавидел свой возраст, впал в детство, а потом в меланхолию.  

 Иногда мне кажется, что в моей Бабаке скрывается врожденный интуитивный дар. Только я переступил порог родного дома, она говорит прямо с коврика:

- Что, Цицилия Артуровна в школу вызывает?

- Угу, - говорю, а сам недоумеваю мысленно: и как это она все наперед знает?

- А у тебя лицо очень выразительное – все на нем  написано. Тебе надо по стопам матери идти. Сцена – твой  удел.  

- А я наоборот, – думаю я, - по стопам Рихарда Зорге хотел. В разведчики.

- Сразу нет, - отрезает Бабака. Собака она с принципами.  – Тебя на первом же допросе, как спелый орешек, расколют. Глаз у них там наметанный.

- Где это «у них»? – думаю. – В ЦРУ что ли?

- И там тоже. Я когда в японской контрразведке работала, такого насмотрелась! До сих пор вспоминаю -  волосы дыбом. У тебя в левом кармане что? Котлета разве?

- По-киевски. Это тебе Дима передал Христаради.

- Добрый мальчик. Давай-ка ее поскорее сюда.

Бабака выуживает обеденный прибор из-за пазухи и разглаживает на коленках салфетку с вышивкой ришелье. Бабака опускает очи долу и бормочет себе под нос что-то благостно-пасторальное. Бабака съедает котлету по-киевски,  говорит:

- Спасибо!   - и отходит ко сну.

Следующим чудным солнечным утром мы будем шагать в школу. Над нашими непокрытыми головами будут чиркать небо стрижи и нестись вдаль реактивные самолеты. Состояние нашего духа будет приподнято, а на щеках воспылает румянец. Человек я не злой и честолюбив в меру, но грудь мою в этот час будут распирать вендетта и гордость. Вот сейчас, сейчас, совсем скоро они все узнают. Уж они УЗНАЮТ и всё поймут! И вот тогда, ТОГДА! Что будет тогда – я не успел обмозговать, а потому наслаждался моментом и мороженым в зажаристом вафельном стаканчике.  

Дворник дядя Сёма меланхолично гонял опавшие листья туда-сюда по асфальту. Он думал одну ему ведомую думу, и эта дума облагораживала его библейские черты.

В молчании мы вошли с Бабакой в класс и преследуемые испытующими взглядами одноклассников сели за заднюю парту. Обычно сижу я с другом детства Валей Амфитеатровым, но в то осеннее утро все было необычным. Валя уже сидел с Виртуозовым, от которого отсела Нинель Колготкова, пересев к Христаради. Лишь Гадов коротал урок в одиночестве. Такая миграция ничуть меня не насторожила. Чего скрывать,  в то хмурое промозглое ноябрьское утро (капризна погода в Сибири, ребята), я был готов ко всему.  

- Дети! – торжественно говорит Цецилия Артуровна. – Сегодня тема нашего урока «Пресноводная флора и фауна озера Байкал» и у нас в гостях необычный че... Необычная со… Словом, в гостях у нас легендарная Бабака! Прошу вас, Бабака, пройдите за кафедру.

Бабака сидит рядом со мной за партой и не шевелится.

- Ну же, смелей! – подзадоривает ее Цецилия Артуровна и прищелкивает языком. – А Виртуозов поможет вам с материалом раздаточным.

- У нас только  кость говяжья с собой, - говорю я, чтобы потянуть время, и  пихаю Бабаку в бок.

- Прекрасно… – кисленько улыбается Цецилия Артуровна. – Бабака уважаемая, мы ждем…

И тут моя Бабака, моя верная, моя преданная Бабака, моя ласковая и моя нежная Бабака делает то, что повергает меня в стремительный шок.

Бабака вспрыгивает четырьмя лапами на парту, гулко лает – гау-гау и принимается неистово выкусывать блох.

Для рядовой провинциальной псины Бабака ведет себя несколько нескромно, но, прямо скажем, в рамках разумного. Но для легендарной Бабаки, говорящей по-русски без акцента, для Бабаки с глазами глубокими, как дно Ледовитого океана, Бабака ведет себя ЗАУРЯДНО!

Если бы сейчас наша учительница по русскому и литературе Гульсара Сейдахметовна попросила меня подобрать синоним к слову «смерть моя», то я бы подобрал. Уж я бы подобрал! И звучало бы оно, как: «ЗАУРЯДНО»!

Над классом зависает напряженная пауза.

Нечеловеческим усилием воли, как барон Мюнхгаузен из болота, я выкарабкиваюсь из шока,  и с улыбкой тонкой на устах бросаю небрежно:

- Фу, Бабака!

Но Бабака меня не слышит – Бабака с усердием, достойным карликового пинчера, продолжает яростно выкусывать блох!

И тут класс не выдерживает – он взрывается от хохота, и от этого хохота дребезжат в рамах стекла, прыгают в шкафах чучела птиц, двери соскакивают с петель, ходят ходуном стены, а в лампочках сгорают вольфрамовые нити накаливания.

- Косточкин, да твоя собака – просто гений! – вопит Христаради. – Ставлю сто баксов, сейчас она нагадит на кафедру!

- Поглядите, как виртуозно она воюет с блохами! – вопит Виртуозов.

- Умора! – вопит Нинель и с ожесточением стучит загипсованной ногой об пол.

И даже мой друг Амфитеатров вопит что-то нечленораздельное.

А Бабака-то и рада стараться. На кафедру вскочила, лает, как оглашенная, хвостом крутит неистово. И какой бес в нее вселился? Всегда такая воздержанная, интеллигентная…

 - Вот я клоун, - думаю, переживая за свое реноме. В средние века такой позор только кровью смывали.

Я закрываю глаза и вижу  Христаради в плаще гвардейца и в шляпе со страусиным пером. Вместо шпаги у него живые устрицы, которых он швыряет в меня и норовит попасть всё в рот. Не на того напал, - ухмыляюсь я холодно, и ни один мускул не дрогнет на моем мужественном непокрытом челе. Я смело подхожу к этому каналье, железной хваткой беру его за горло, поднимаю вверх:

- Еще никто! Слышишь, ты, никто не смел называть меня прослойкой! – и небрежно бросаю его в озеро Байкал, как бросаю в бачок одноразовый пакет с мусором.

- Тишина в классе! Тихо! – вопит Цецилия Артуровна. – Успокоились! Косточкин, нам все ясно. Твоя Бабака – мало того, что собака обыкновенная, она еще и дурно воспитана. Стыдись, Косточкин! - говорит Цецилия Артуровна.

И я стыжусь. Я подхожу к кафедре, снимаю с нее Бабаку и стыжусь. Я опускаю Бабаку на пол, поворачиваюсь к классу лицом и стыжусь. Я иду к двери, не смея смотреть в глаза друзей и врагов, и стыжусь. Я стыжусь изо всех сил, я стыжусь, как последний раз в жизни, я стыжусь, потому что отныне жизнь моя – копейка, и я подумываю о том, не сменить ли школу. Нет, лучше разменять квартиру и навсегда уехать в соседний район. Или эмигрировать по политическим причинам в Париж. В Париже я стану клошаром, буду петь под гитару, носить перчатки без пальцев и ночевать под мостом.

- Итак, тема сегодняшнего урока «Пресноводная флора и фауна озера Байкал», - слышу я за спиной картавый голос Цецилии Артуровны. Странно, никогда раньше не замечал, что биологичка картавит.

Я оборачиваюсь и вижу за кафедрой стоящую на задних лапах Бабаку.

 - Костя, займи свое место, - педагогично картавит Бабака. – Цецилия Артуровна, вы тоже присаживайтесь - в ногах правды нет. Открываем тетради, ребята, записываем…

Цецилия Артуровна как подстреленная рушится а пол. Она у нас нервическая.

 

 

 

Глава  4

Имя существенное

 

Папа говорит:

- Надо нашей Бабаке имя придумать, такое… Существенное. Все-таки персона она в узких кругах широко известная. Паблисити – то, сё. Без имени ей не солидно. Все равно, что матросу без тельняшки или коту без усов.

А мама в переднике ему:

- Нормальное среднерусское имя – Бабака. Броское, звучное, три слога. Ты вслушайся только: Ба-ба-ка! Это же мелодия, это же поэзия! Нет, я решительно против.

Папа откладывает в сторону долото:

- Ты, Катя, не горячись. Я ведь дело предлагаю. Бабака вырастет – нам еще за это спасибо скажет. Как считаешь, сын?

Мой папа либерал до мозга костей. Уж если затеял чего, всенепременно на кухне референдум устроит. Присосется, как клещ, и всё разведывает, разведывает, что там он нем электорат думает. То есть мы с мамой.

- Можно, я воздержусь? – на всякий случай говорю я.

Человек я решительный, но осторожный. Всяческого рода конфликты, включая внутрисемейные,  – не мой конек.

Папа берет стамеску в руки:

- Подытожим: один – за, один – против, один – воздержался. Нам нужен кворум. Бабака?

- Я за любой кипеж, кроме голодовки, - говорит Бабака и вгрызается в миниатюрную баранью кость на полтора килограмма.

- Вам одной моей судьбы искалеченной мало? – руки в боки  говорит мама. – Была в девушках Екатериной Алексеевной Великой, надежды подавала! Меня, можно сказать, из-за одного только имени в артистки взяли! Я ж могла б на больших и малых сценах блистать! Меня ж сам Табаков в МХТ имени Чехова звал, уговаривал!

- Это когда это? – настораживается папа, бросая стамеску в распахнутое окно.

- Это тогда это! А сейчас я кто?  Катька Косточкина – Дездемона, блин, барнаульская!

- Уж получше, чем подружка твоя, - обижается папа, - Сюртукова-Балалайкина. Дворянский род Косточкиных, чтоб ты знала, корнями в седую древность уходит.

Мама снимает передник:

- С меня хватит -  ухожу я от вас!

- КУДА?! – в три голоса голосим мы.

- В бар! В кино! К Сюртуковой-Балалайкиной! В магазин! Куда угодно!

- Купи хлеба по дороге, - папа берет в руки рубанок. - И парочку килограммов гвоздей, - руки у него мужественные, как у потомственного  хлебороба.

- Екатерина Алексеевна, вы бы прилегли, отдохнули, - любезно предлагает Бабака с коврика.

- Охолонись, мама! – бросаюсь я матери наперерез.

Пока она отпирает дверь, я живо представляю себя в мышиной шапочке и синем драповом полупальто с чужого плеча. Неприкаянный, я слоняюсь по пустынному двору детского дома-интерната. Надо мною в пасмурном небе кружатся вороны, а издалече несется:

- …когда ласкали вы детей свои-их, я есть просил, я замерза-ал…

- Наша, Степан, с тобою семейная лодка, - говорит мама, - разбилась о быт!

- Это журналистский штамп, – говорит папа.

- Это реальность!

За мамой захлопывается дверь.

- Вот и славно, - безмятежно улыбается папа с рубанком. Мне бы его стальные нервы! – Погуляет, развеется, как раз к обеду вернется. А мы тем временем   переименуем Бабаку в… В…

- Степан Валерьянович, - говорит Бабака, - на правах новой хозяйки дома, позвольте мне, к приходу Екатерины Алексеевны приготовить обед из четырех блюд.

- Что-нибудь из кухни народов мира, - заказываю я. – Или наоборот – вегетарианское.

Но папа нас  уже не слышит. Папа ушел в себя:

- …Бабака, Вавака, Гагака, Дадака…

Бабака закалывает уши прищепками и надевает мамин передник:

- На закуску я подам питательное фрикасе из моркови. А на второе – котлеты де-валяй, - Бабака по-хозяйски сует морду в холодильник. – Мне необходим кориандр, а также щепотка английского перца.

-  Эврика! – вопит папа, памятуя об Архимеде, и пуляет рубанок куда подальше. Куда подальше приходится мне по темени. – Мы будем звать тебя Котлетой! Ведь ты же очень любишь котлеты?

- Сосиски, - говорит Бабака, -  я люблю гораздо больше. С зеленым горошком. А где у вас тут дуршлаг?

- Сосиска-с-горошком, гм-гм… Нет, это тривиально. А может, мы наречем тебя романтическим именем Хризантема? Что ты думаешь, сын?

Я лежу навзничь на холодном кухонном полу, я ушиблен, и мне не до глупостей. Из меня уже набежало немало крови, и я говорю:

- В левом верхнем шкафчике. Мы назовем ее Неотложкой.

- Твой цинизм, сын, в предлагаемых обстоятельствах не уместен. Вот тебе ватный тампон – он остановит кровотечение. Вставай, сын, не будь тряпкой! Йод найдется на полочке в ванной.  Жажака, Зазака, Какака, Лалака… гм-гм…

Отец мой – мой пример для подражания. Его героическая жизнь заведующего психоневрологическим диспансером полна вех и невзгод. Когда я вырасту, я напишу мемуары от имени своего отца.

Преодолевая нечеловеческую боль, я переворачиваюсь на живот и по-пластунски ползу в ванную. Сейчас я не Костя Косточкин, а герой войны Алексей Маресьев в кожаной тужурке пилота. Путь мой тернист и долог, а парашют висит на сосне.

- Суп из черемши полезен для головного мозга, а также пищеварения, - говорит Бабака, помешивая хвост бульоном.  – Вы не волнуйтесь – хвост у меня стерильный, я его каждый день стираю.

- Давай ты будешь Моникой Ивановной, - предлагает папа. – В честь жилички из двадцать восьмой квартиры –  женщины без вредных привычек.

- От нее, Степан Валерьянович,  кошками пахнет. И валерьянкой. У вас марципан, простите, где? В ящичке стола?

- В спальне под матрасом.

Бабака проходит мимо меня в спальню. В позе «лежа» я тщусь дотянуться до полочки с йодом. Мои ноги отказывают, руки мои – безвольные плети, но разум светел.

- Сестра! – беззвучно зову я запекшимися губами. – Перебинтуй мне голову, сестра милосердия!

Папа немилосердно кричит из кухни:

- Тебя должны звать непременно на «М»! На «М» звали мою мать Матрёну, на «М» начинается город-герой Москва, и наш президент решительно начинается тоже на «М». В этом мне видится потусторонняя взаимосвязь. Был еще в отечественной истории героический человек Маресьев, честь ему и хвала!

- А на десерт, - говорит Бабака, шинкуя капусту,  - мое коронное блюдо «Гоголь-моголь»! Возьмем четыре яйца и венчик…

- Макака, Магараджа, Магнезия, Магнитола, Макси-юбка, Малявка, Мамалыга… Нет! Не то, не то, всё не то! – в приступе ипохондрии папа вздымает над головою свои натруженные руки.

Сестра обрабатывает мою зияющую рану 5%-ным раствором йода, бинтует голову и со словами:

- Береги себя, касатик, - выпускает меня на волю.

Мое возвращение на кухню триумфально! Грудь в медалях, голова в бинтах, сапоги новенькие – со скрипом, а на поясе кортик с дарственной надписью: «Дорогому боевому товарищу Якову Петровичу Тененбауму от командира полка».

- …Мамзель, Махатма, Мерзлота, Метаплазия, Метатония, Метафлоэма… О, горе мне! О, горе! – на отца жалко смотреть. Без матери он осунулся, раскис, потерял левый носок и отпустил бороду. – Катя! Где же ты, моя Катеринка – маков цвет!

- Я, конечно, дико извиняюсь, – говорит Бабака, - но у меня котлеты сгорели. Где у вас тут огнетушитель?

- Горе – не беда! – бодро говорю я и достаю из широких штанин огнетушитель.

 – Прорвемся! – говорю я и щедро поливаю пеной котлеты.

- Где наша не пропадала? – говорю я.

- Ведь главное – что? Фрикасе в ажуре! – аппетит у меня после ранения аховый.

- Прокисло фрикасе, - удрученно вздыхает Бабака. – А суп сбежал…

- Куда? – в один голос кричим я и папа.

- Он не доложил. Могу лишь догадываться…

- Это ты в него, наверное, лаврового листа не доложила – вот и сбежал, постреленок!

На этой минорной ноте мы садимся кружком у фотокарточки мамы и скорбим по былому. По уюту домашнего очага, по запаху свежесваренных мамой сосисок, по звуку ее шагов, по длинным ее белым волосам на дне умывальника, по разбросанным мамой вещам, по клочкам газет на полу, которые мама рвет длинными зимними вечерами, по ее нежному голосу, по чашкам с остатками кофе на подоконниках, по яблочным огрызкам за диванами, по разрисованным помадой зеркалам… Всего этого, увы, не вернешь. Все это, увы, утрачено безвозвратно. Трое в трико – школьник, мужчина средних лет с пассатижами и собака – мы сидим, обнявшись, и горько плачем, и не стыдимся наших слез.

- А я смотрю на карманный гигрометр и думаю: с чего это у нас в квартире относительная влажность так повысилась?

На пороге кухни стоит мама. На маме новое зеленое платье и стрижка «каре на ножке». Она такая обворожительная, что глаз мы отвести не можем. Особенно не может папа.

- Мы репчатый лук резали, - говорит наша невозмутимая Бабака. – Прошу к столу. Сейчас мы будем есть «Гоголь-моголь».

- Я зверски голодная, - урчит мама, и мы все вместе, как встарь, садимся за круглый стол под красным абажуром.

- Возьмемся за руки, друзья! – улыбается папа и поднимает бокал с «Гоголь-моголем». – Я пью до дна за нашу маму Косточкину! Ура!

- А я – за тебя, папа Косточкин! – улыбается мама.

- А я – за сына Косточкина, - улыбается Бабака.

- А я, - улыбаюсь  я, - за тебя, Бабака-ты-наша-любимая-Косточкина!

 

Глава 5

Незваный гость – хуже татарина

 

В четверг 25 сентября мы вышли, как обычно, из дому. Я – в школу, папа в диспансер, мама – на репетицию. Ничто не предвещало беды – никаких тебе кошек на душе, никаких знамений судьбы и роковых тебе предчувствий. О том, что произошло в покинутом нами доме, мы узнали из пятничных передовиц и сводок криминальных новостей. Бабака же созналась в содеянном лишь задним числом - под давлением оперативника.

Вот ее нехитрый рассказ.

В четверг 25 сентября вы вышли, как обычно, из дому. Костя – в школу, папа в диспансер, мама – на репетицию. А я осталась хлопотать по хозяйству. Пропылесосила дорожки, полила фикус, полущила горох, заштопала Костины носки, начистила папины ботинки гуталином, испекла шарлотку, засушила гербарий из осенней листвы, потравила мышей, отремонтировала сливной бачок – он по ночам шумит, как Ниагара…

- Подожди, каких еще мышей, не пойму? – это мама у Бабаки спрашивает. – В нашем доме по улице Ленина, в нашем доме высокой санитарной культуры, в нашем доме мышей отродясь не бывало!

- В нашем доме, Екатерина Алексеевна, чтоб вы знали, не только мыши, - блохи даже водятся. Я вынуждена ежедневно душ с дегтем принимать.

Мама краснеет.

- Только я бачок, - Бабака говорит, -  отремонтировала, слышу – в прихожей дверь хлопнула. Костя, думаю, сегодня рано из школы вернулся. Наверное, думаю, Цецилия Артуровна опять его с пятого урока поперла. За поведение. Надо бы парня развеселить, думаю, а сама комбинезон его прошлогодний из стиральной машинки достаю. Костя-то из него вырос, а мне – в самую пору. А  на голову папин противогаз натягиваю  времен первой мировой войны.

- Противогаз? – удивляется оперативник.

- У Степана Валерьяновича хобби. Он противогазы коллекционирует страстно, – Бабака поясняет. – Он вообще у нас натура увлекающаяся.  

- Всю тумбочку прикроватную старой резиной забил, - жалуется мама.  – Все шкафчики!

- Выхожу я, значит, на задних лапах в противогазе в прихожую. Грудь сперло, стекла запотели - перед глазами туман стелется. Противогаз намедни дядя Сева надевал –парами спирта надышал.

- Здравствуйте, - говорю, - я ваша тетя. А Костя мне вдруг басом:

- Мальчик, ты в доме один? Из взрослых есть кто?

- Пригляделась я в потемках,  - у нас в прихожей лампочка перегорела, – вижу: не Костя это вовсе, а средних лет мужчина в полупальто и калошах. В левой руке у него чемоданчик дерматиновый, в правой - фомка.

- Вы дядя Азамат? Из ЖЭКа? – спрашиваю, а сама украдкой хвост между лапами прячу. А он мне:

- Я, мальчик, трудовой человек. Мне с тобой разговоры, мальчик, разговаривать некогда. Где у вас тут, мальчик, ценности и деньги лежат?

- Уборная, - говорю, - по коридору направо. Но бачок у нас исправно действует. Не жалуемся.

- В бачке, - мужчина говорит, - уж со времен НЭПа никто валюту не держит. Сейчас граждане с выдумкой живут. В кадки с фикусом золотишко закапывают, в ортопедические матрасы фунты-стерлинги зашивают. А один мой клиент стодолларовыми купюрами всю детскую облепил, я полдня угробил – каждую вручную отслюнявливал.

- У нас в детской  - английская полоска, а в спальне – пятно рыжее под Эрнестом нашим Хемингуэем.

 - Пятно – это интересно, - мужчина говорит и в спальню прям в калошах проходит. – Под всяческого рода портретами и пейзажами интеллигенты обычно сейфы прячут, - хвать руками своими натруженными, и писателя со стенки тащит.

«Непосредственный народ  - эти сантехники, - думаю. – Как у себя дома орудуют».

- Ну вот, я как в воду глядел! – радуется мужчина. - Ты, мальчик, вечером папе скажи, чтобы он сейф в следующий раз получше маскировал. Ну, или хотя бы ключ не оставлял на гвоздике рядом. А то мне, как профессионалу,  в таких условиях не комильфо, без огонька работается. В любой профессии творческий момент присутствовать должен. Вызов, поиск, мысли полет, ты меня понимаешь?

- А вы точно из ЖЭКа? –  спрашиваю. А сама сквозь стекла противогаза любуюсь,  с каким огоньком он в чемодан наш золотой портсигар укладывает. Потом папину заначку на черный день - туда же и мамины фальшивые бриллианты – подарок театрала из Абхазии.

- Конечно из ЖЭКа! Откуда же еще? – удивляется мужчина, походу сворачивая в детскую.

 «На дядю Азамата из солнечного Татарстана он не сильно похож, - думаю. - У того глаза узкие, а скулы – наоборот. А у этого – чуб кудрявый, как у Есенина.  И зачем это он в Костиных вещах роется?»

- В детские носки обычно самое ценное кладут, – мужчина со знанием дела говорит и по верхним полкам шифоньера шурует. -  Одна женщина из сороковой квартиры в носках золотые коронки прятала. А один мужчина – слитки платиновые.

- А мы в них ничего не прячем, мы их штопаем, - говорю я, и мне несладко. Спина ноет, комбинезон впритык, а противогаз на нос давит.  Вы – не дядя Азамат, - говорю.

- А кто же? – ухмыляется мужчина в усы. У него под носом  лохматые усы торчат – как у персидской кошки.

- Вы хуже. Вы – незваный гость!

- А ты смекалистый постреленок, - мужчина оглядывает меня с головы до пят, но хвоста не замечает.  Он кладет в чемодан Костину бобриковую шапку. -   Я тебя за это не больно убью. Чикну ножичком – и готово.

- Зачем, - спрашиваю, ножичком? – и опускаюсь на все четыре лапы от удивления. А шерсть наоборот – от изумления дыбом под комбинезоном поднимается.

- У меня железное правило заведено – свидетелей убирать подчистую, - мужчина перемещается в гостиную. Я – за ним.

Его цепкий профессиональный взгляд падает на трюмо, а потом на сервант.

– В сервантах жильцы дома обыкновенно облигации хранят или чеки на предъявителя. А у вас тут пыль одна – недомовитые вы какие-то, - расстраивается мужчина, а сам исподтишка ножик перочинный из кармана вынимает. И бочком на меня, бочком.

- А вы под палас загляните, - говорю. – Наш папа недавно «Жигули» десятой модели в телевикторине выиграл. Он туда лотерейный билет до поры до времени спрятал.

- Правильно, мальчик, - заметно радуется мужчина. - Зачем твоему папе «Жигули»? Мне они, может, гораздо нужнее. Я на них, может,  частным  извозом займусь.  Они мне, может, счастливый шанс в жизни, - и на радостях стремглав под палас лезет.

- Счастливый, счастливый, - говорю, а сама ловко так палас в ролл унаги-маки сворачиваю. Я когда в японской контрразведке работала, научилась. У мужчины из паласа только ноги и голова торчат – вылитый угорь копченый. Он шевелится и кричит:

- Не балуй, мальчик! Отпусти меня сейчас же!

- Не мальчик я тебе, дядя, - говорю и противогаз с морды стягиваю.  – Косточкина я Бабака. Ну да это ничего, ты ведь тоже не дядя Азамат.

Вздохнула я полной грудью, комбинезон сняла, гляжу – а мужчина мой в обмороке. Нервы у трудового человека не выдержали.

 - Ну, а потом что было? – оперативник нетерпеливо спрашивает. Глаза у него сверкают  - юный весь, горячий, оперативный такой.

- А потом, он когда в себя пришел, я с ним работу провела разъяснительную. - Воровать, - говорю, - Иван Иванович, плохо. В Королевстве Саудовская Аравия ворам и тунеядцам головы мечом рубят.

- Стоп, стоп, стоп!  - горячится оперативник  - он весь так и рвется в бой. – Почему Иван Иванович?  Вы его паспорт видели?

-  Зачем паспорт? – пожимает Бабака плечами. – Он сам мне на кухне  за чаем представился: Иван Иванович Иванов, 1980 года рождения.

- Вы еще и чай вместе пили? – ужасается мама.

Бабака снисходительно улыбается:

- Екатерина Алексеевна, поймите меня, как женщина женщину. Я ж когда у него награбленное конфисковывала, он мне лапы целовал, «Венцом творения» называл и «Двигателем прогресса»! Положительный оказался человек. Во всех отношениях. Гербарии собирает, как мы с Костиком…

- Все ясно, - говорит оперативник.  – Вы, Бабака, простите, хоть и говорящая собака, но далеко недальновидная. Вас этот грабитель и вор вокруг пальца обвел, а вы и уши развесили. Иван Иванович он, как же! Черта с два! Будем составлять фоторобот.

Мама и я  - мы горестно глядим на Бабаку. Она конечно на общем барнаульском фоне собака умная, но факт остается фактом: грабителя Бабака профукала. Хорошо хоть ценности догадалась изъять. Простодушный все-таки народ – эти собаки.

В прихожей раздается звонок, и мама идет открывать.

- Здравствуйте, а Бабака дома? – слышу я незнакомый мужской голос.

- Она сейчас занята, - строго отвечает мама. - А вы, собственно, кто?  Родственник?

- Знакомый. Да вы не волнуйтесь – вот мой паспорт…

На некоторое время в прихожей воцаряется гробовое молчание. Рука оперативника тянется к кобуре.

- Передайте ей вот это, - снова слышится мужской голос.  - Всего хорошего.

Мне не терпится, и я кричу из кухни:

- Кто приходил?!

На пороге появляется мама с охапкой красных, желтых, оранжевых и бордовых листьев:

- Это тебе… Бабака… От Ивана Ивановича…

- Стой, стрелять буду! –  оперативник срывается со стула.

- А я вам что говорила? – вспыхивает Бабака и поспешает за вазой в гостиную.

 

 

Глава 6

Первый снег

 

Гульсаре Сейдахметовне  - учительнице нашей по русскому и литературе дай только карты в руки – сразу сочинение писать заставит. И хорошо еще, если на свободную тему, так нет. Выдумка у нее – что надо! Недаром она из Выдумляндии родом, у нее про это даже в паспорте, в графе «Место рождения» записано было, пока она паспорт на первомайском субботнике не потеряла. Рассеянный народ – эти среднего возраста женщины. Всей школой мы паспорт тогда искали, дворник - дядя Сёма подключился даже и капитан милиции с ищейкой. Дядя Сёма, помнится, сказал в тот день:

- Канул паспортишко в Лету.

А ищейка понюхала асфальт и добавила:

- Ищи его теперь, свищи!

 Теперь Гульсаре Сейдахметовне из Районо и еще один депутат-народоволец экстрадицией обратно в Выдумляндию грозят. Но она женщина железная  – крепится стоически, и школа ее всецело поддерживает.  Директор  - рисковый, благородный человек – ради Гульсары Сейдахметовны на должностное преступление  пошел. В каморке за актовым залом  прописал ее. Какая-никакая, а жилплощадь –  шесть квадратных метров.

- Сочинение – это вам не изложение какое-нибудь идиотическое или диктант. Диктант, не вертись, Колготкова,  любой стоеросовый телепень напишет, у которого ручка в руке держится. А для сочинения, Христаради, пшел вон из класса,  мозг нужен, как у Ломоносова.

- Либо как у Фонвизина, - добавляю я.

- Не паясничай, Косточкин,  в лоб получишь.

- Не в лоб, а по лбу! – храбро кричу я мысленно.

- Записываем тему, - Гульсара Сейдахметовна говорит. – Амфитеатров, хорош в окно лыбиться. Тему, говорю, записывай.

- Я записываю.

- Записывай, записывай.

- Я и записываю.

- Будешь умничать, Амфитеатров,  коленями на горох поставлю. Гадов, чего тебе?

- А тема-то какая, Гульсараметовна?

- Тема, Гадов, «Первый снег». Так, сейчас все дружно смотрим в окно, ты тоже, Амфитеатров, подключайся. Смотрим в окно, любуемся на первый чистый, свежий снег. Косточкин, синоним к слову «снег» живо! На счет три! Раз… два… два с четвертью… два с кисточкой…

Я начинаю усиленно думать, но на ум лезут сплошные антонимы и всякая ерунда: град, дождь, слякоть, ночь, улица, фонарь, аптека…

- …Два на веревочке… два на ниточке… два на волосочке…

Меня бросает в пот. Я неистово паникую и кидаю взор, полный надежд, на товарищей. Товарищи мне на выручку не спешат, товарищи подхихикивают, а отдельные товарищи, вроде Гадова, рожу мерзкую корчат.

- …Два с хвостиком, два с кобчиком, т-р-р-р-р… – не успевает договорить Гульсара Сейдахметовна, и я ору во все горло:

- Осадок!!!

- Молодец, Косточкин. Сильная у тебя глотка. С такой глоткой в оперном театре хорошо служить или гудком на паровозе. Осадок, Косточкин, это у тебя на дне унитаза. А с неба – осадки.

- Я в разведчики пойду.

- Ты, Косточкин, для разведчиков рожей не вышел. Ты сначала волевой подбородок отрасти и надбровные дуги, как у Вячеслава Тихонова. Всё, кончаем базар, пишем сочинение, - Гульсара Сейдахметовна садится за стол и раскрывает потрепанный томик.

«Омолаживание лица самомассажем ложками», - читаю я на обложке и вывожу в тетради:

«Первый снег».

Я тугодум, и ничего тут не попишешь. Живу по принципу: «Сто раз отмерь, один раз отрежь».

Первый снег.

Колготкова скукожилась вся, язык наружу высунула, как из пулемета строчит. Наверное, про то, как они с братом снежную бабу прошлой зимой лепили. У нее старший брат – скульптор-монументалист. Он сказал тогда:

- Без каркаса тут не обойтись - снег рыхлый, - и Колготкову вместо каркаса приспособил. Всю снегом  облепил и совковой лопатой сверху припечатал. Не баба – а загляденье с морковкой! Сфотографировал он бабу для портфолио и домой пошел. А вечером, когда хватились, Нинель уже в анабиоз впала – на улице зябко было - минус двадцать восемь. Хорошо еще отец у них гомеопат практикующий. Полночи ее в экстракте черемши отмачивал и  фиточаем отпаивал на чабреце. Народная медицина дорогого, ребята, стоит! Ожила Нинель, но с тех пор басом разговаривает.

Первый снег.

Дима Христаради с папой на каникулах в долину Куршевель летит. Первый снег туда военными транспортными самолетами типа CASA-295М с ледников Непала завозят. Для таких, как Дима, специально. В прошлом году Дима там у них во Франции лодыжку вывихнул. Так президент Саркози лично к нему в госпиталь на бронированном лимузине приезжал с дружественным визитом. Дима ему говорит, к кровати прикованный:

 - Вы, Николя, почему без галстука? Стыдно должно быть, мусье! Cherchez la femme! – а взгляд у самого пламенеет.

Саркози смутился весь, растерялся. Расшаркивается перед Димой, расшаркивается, и бочком, бочком из палаты. Потом, правда, алмазные подвески королевы с оказией Диме прислал. Не ударил в грязь лицом человек.

Первый снег.

Папа и я – мы зиму любим.

Летом ведь как бывает – жара, мошкара, прополка в Рассказихе… Молоко в холодильник убрать забудешь – наутро прокисло. На речку с утра искупнуться пойдешь – а там коровы в воде по колено. Клубнику на грядках вороны поели, морковку бестия-крот точит, огурцы опять-таки в парнике взрываются. Как-то вечером в туалет пошел – он у нас за смородиновыми кустами по тропинке сразу направо. Дверь открываю - а там медведь  - «Алтайскую правду» вверх ногами по слогам вслух читает.  Посмотрел на меня и говорит:

- Ты, Константин, взрослый человек – десять лет уж как стукнуло, а стучаться так и не научился, ай-ай, - и головой качает укоризненно.

А я ему:

- Простите, Михал Потапыч, Христа ради, в потемках-то не разберешь так сразу, что к чему.

А медведь:

- Какой я тебе Пихал, дери берёзу, Мотапыч? Игорь Филимонович я! Иди, говорит отсюда, пока я тебя не съел. И матери с отцом накажи, чтоб по ночам в саду не шатались. А то задеру ненароком, сослепу-то. А теперь ступай, постреленок, - и отпустил меня с Богом.

Оводы еще летом, и пух тополиный, и майские жуки под землей окукливаются. Мама говорит, бывало:

- Рванем летом в Анталию всей семьей! Будем в широкополых соломенных шляпах в шезлонге лежать, пинаколаду через трубочку пить, безрассудно пучине волн отдаваться, а вокруг аниматоры турецкие, аниматоры!

 Весной тоже не сахарно. Межсезонье. А осенью – вообще кранты: грязь, слякоть, осадки в виде дождя и мокрого снега.

То ли дело  - зима! Тут и коньки тебе, и лыжи, и горки, и снег, как из рога изобилия, и городская елка на площади Сахарова.  Эту елку на новый год всем городом у нас наряжают. Если барахло какое в хозяйстве завелось, а выбросить жалко, всё на елку тащат – с миру по нитке, как водится. Она у нас красавица – самая высокая в Западной Сибири, триста восемнадцать метров, если с макушкой. Ее в экспериментальном совхозе, что аккурат возле завода разделения изотопов,  селекционеры вывели.  И чего на этой елке только нет! Мягкие игрушки, гирлянды разнокалиберные, целлулоидные пупсы, китайские шары, эмалированные ведра, скворечники, картонные звезды, шапки-ушанки, банные шайки, партия импортных клюшек для гольфа (подарок из города-побратима Сарагосы), телевизоры «Горизонт», валенки, дыроколы, раритетные утюги, лампы дневного освещения, детские колготки, набитые для формы ватой, бюстики вождей, подушки-думочки, парики, дуршлаги … А один щедрый мужчина собачью шубу на елку приволок прямо на плечиках. Прямо с женой внутри.

 - Повесьте, говорит, ее на самую маковку до февраля. А я потом заберу.

Эх, сибиряки – народ с выдумкой!

Бабабка говорит:

- Я когда в японской контрразведке работала, многое на своем веку повидала. Но вот чтобы на елку бывшие в употреблении слюнявчики и гамаши вешали, такого  не помню.

Бабака первый снег даже больше, чем я, любит. Бывало, выбежит с утра из подъезда, пальто нараспашку, ушанка набекрень, и ну давай в снегу валяться! Вся угваздается, устряпается, егоза. С мороза придет – щеки раскраснеются – и стремглав к самовару. Сидим под абажуром – мама, папа, Бабака и я. Чай с баранками из блюдечек пьем, пыхтим. А за околицей снег  падает еле слышно. Хлопья большие, как кукурузные, только белые. А под валенками так же вкусно хрустят. Укутывают Барнаул одеялом, как дитя, укачивают, убаюкивают. Белый сне-ег, стрелок бег, одинокий ве-ек, есть ли любо-овь, скажи, всё миражи-и. И на восход белый пароход…

- Косточкин, ты очумел? Я тебе не для того про оперный театр рассказывала, чтоб ты на уроках, как кот мартовский,  горло драл! Покажи, чего намарал там? - Гульсара Сейдахметовна вырывает у меня тетрадь. – Олух ты царя небесного!  - восклицает она. – Как снег по-русски пишется?!

- Как слышится, так и пишется, - говорю.

- А ты, дубина,  как написал? Снег! Снег!! СнеГ!!!

- Сейчас, Гульсараметовна, я все исправлю, - говорю и подрисовываю к букве «г» спереди черточку. Получается довольно убедительная «к». С Гульсарой Сейдахметовной же лучше не спорить. У них там в Выдумляндии все такие непоколебимые.

- Исправил уже?!

- Исправил, Гульсараметовна.

- То-то же! Тетради на стол мне! Записываем домашнее задание…

Коментарии

Здравствуйте! На фотографии Вы мне показались очень красивой. Такие красивые девушки должны писать только красивые сказки. С любовью, Николай Борисович.
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.