Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 64 (ноябрь 2009)» Гвоздь номера» Детдом для престарелых убийц (часть 4)

Детдом для престарелых убийц (часть 4)

Токмаков Владимир 

НОВАЯ СТРОКА

– Кто я и кто ты! – спрашиваю я иногда у своего отражения в зеркале. – Кто из нас более реален – Я или я?

Оно молчит. Знает, но молчит.

В каких мы с тобой отношениях? Смогу ли я прожить без тебя, а ты без меня?

Молчание.

Неузнанным ухожу я в люди.

Куда ты мчишься, птица-зеркало, дай ответ?

 

Ближе к утру, вконец измученный бессонницей, я задремал на диване у себя дома, и мне приснилось, что я гуляю по огромному зеленому полю в маскарадном костюме бубнового валета. И вдруг голос откуда-то сверху громко так заявляет, что моя карта бита. И вот я уже игральной картой – бубновым валетом – лежу на зеленом сукне игрального стола в каком-то казино. Я задыхаюсь оттого, что сверху на меня навалены карты королей, дам, тузов и других валетов.

Проснувшись в холодном поту, я долго еще приходил в себя, стоя на балконе и выкуривая первую утреннюю сигарету.

Затем, позавтракав какой-то дрянью из полуфабрикатов, решил разморозить холодильник. Событие не ахти какое, но было почему-то даже приятно. Как-то сразу почувствовал, что жизнь продолжается.

«Опасен ли я для общества?» – вытаскивая из холодильника свои немногочисленные продукты, размышлял я.

Честное слово, я люблю людей.

Не всех, конечно, а тех, кого люблю.

Но вот, например, у меня бывают такие странные желания…

Когда стою на остановке, мне очень хочется толкнуть под колеса идущего трамвая кого-нибудь из стоящих рядом со мной совершенно незнакомых мне людей. Без всякой на то причины. Просто какая-то непреодолимая тяга нарушить привычный ход вещей.

Оглянитесь, лохи, мир гораздо интереснее, чем вам кажется. Сделайте хотя бы один шаг в сторону от накатанной колеи. Посмотрите, рядом совсем иные краски, иные пути, и все еще можно изменить в своей жизни!

Ни фига. Смурные, стоят на остановке, тупо упершись в свои проблемы. И ни за что не сядут на другой номер трамвая, чтобы уехать совсем в другую сторону, чем им сейчас нужно.

А в детстве я любил лазать по крышам городских многоэтажек. И там, стоя на краю, я едва справлялся с мучительным желанием прыгнуть вниз. Помню, что это было удивительно стойкое желание.

Обратная сторона самоубийства. Я переживал это так реально, что потом кончать с собой уже не было смысла. Просто я как бы умер и вновь возродился. Но уже другим человеком.

Детская тяга к одиночеству – это ведь тоже своего рода самоубийство.

Ищите места там, где нас нет. Там – хорошо.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

Повели мужика в поле на расстрел. А погода стоит хреновая: холодно, дождь, ветер. Конвой идет и материт мужика:

– Тебе, сволочь, хорошо, а нам еще обратно возвращаться!

 

(В этом месте сюжет, скорее всего, сделает такой поворот):

ПОТЕРЯННОЕ ДИТЯ

Хотите, я наконец расскажу вам, с чего все началось?

Эта история началась с того, что у Аси разболелись зубки. Грустный анекдот, ей-богу. Идти к стоматологу она отказалась наотрез. Она всегда болела молча: забьется в угол софы, свернется калачиком под пледом – и молчит. И тогда у меня тоже начинают невыносимо ныть мои совершенно здоровые зубы. Молча смотреть на ее страдания у меня просто нет сил.

Я собрался и пошел в аптеку за болеутоляющими зубными каплями.

На улице весна. Она скалится на всех своими огромными сосульками. Сосульки тают и, видимо, тоже болят, как зубы у Аси.

Да, черт возьми, стоят первые теплые мартовские деньки. Говорят, что где-то огромная сосулька, сорвавшись с крыши дома, пригвоздила к земле случайного прохожего. «Весна – охотница, она же – живодерка», – вспомнил я строчку одного графомана, приславшего в редакцию пятисотстраничную поэму «Времена года».

Все вокруг тает, течет, потеет. Из-под снега появляется скопившийся прошлогодний мусор: окурки, фантики, битое стекло, клочья бумаги, использованные презервативы, билеты общественного транспорта, обрывки ночных разговоров, телефоны друзей, адреса подруг, даты, обещания, планы…

А сколько по весне из снега вытаивает дерьма! Потеплело, жизнь наладилась, и говно полезло наружу. Так всегда.

Весна-красна, весна-грязна, весна-мокра, блин!..

По дороге в аптеку я купил в киоске сигареты, открыл на ходу пачку «ЛМ» и, выйдя из дворов на центральную улицу, остановился возле какого-то офиса закурить.

Не успел я достать зажигалку, как из дверей выбежали и налетели прямо на меня несколько крепких молодых людей.

– Быстро в машину! – заорал один из них. Я даже не успел сообразить, зачем и в какую машину, как меня запихнули вместе с другими в большущий джип. И он рванул с места.

– Все было бы классно, если бы ты, жопа, не начал стрелять раньше времени, – обратился один из сидящих в джипе, видимо старший в команде, к другому бойцу, моему соседу.

– Если бы не я – этот козел завалил бы вас обоих, у него в столе был ствол, – огрызнулся мой сосед.

– А ты что молчишь?! – обратился он уже ко мне. – Ты же видел, как тот пидор полез в стол?!

Я промычал что-то неопределенное.

– Подожди, ты чо, новенький? – спросил меня их старшой. – Или ты в прикрытии был – я тебя что-то не припомню.

– А… Кривой где?! – спросил всех сидящих третий персонаж этой криминальной драмы. – В рот вам потные ноги в сахаре! Мы же Кривого там оставили!

Бандиты ошалело смотрели на меня.

– Ты, козел, ты как здесь оказался? – заорали они почти одновременно. – Да он же подсадной, его же опера нам подсунули!

Несколько раз меня хрястнули по лицу.

– Поворачивай назад, за Кривым поедем! – закричал их старшой. – На эту суку, если что, обменяем! – это он про меня.

Я сидел ни жив ни мертв и до сих пор не мог опомниться от всего происходящего. Где я, зачем я здесь?

– Поздно, Хунта, – сказал водитель джипа. – Пока развернемся, пока подъедем… Кривого либо уже завалили, либо он сам ушел… Да, блин, обделались…

– Я тебя спрашиваю – как ты сюда попал?! – заорал на меня тот, старшой, которого водила назвал Хунтой. Кто-то шарахнул мне в переносицу не то кастетом, не то рукоятью пистолета. Кровь хлестанула из обеих ноздрей.

– Эй, офигели, что ли, салон кто будет мыть? – заступился за меня, сам того не подозревая, водила.

– Приедем – ты у меня своими кишками блевать будешь, мусор ты сраный! – пообещал мне Хунта, и я понял, что основательно влип.

 

Меня привезли в какую-то загородную резиденцию этой братвы.

Ввели в дом.

В кресле перед огромным телевизором в спортивном костюме «Адидас» и кожаных домашних сандалиях сидел худой, сутулый, с бледным лицом туберкулезника человек. Всем известно, что есть глаза выпуклые, а есть впуклые. У него были впуклые глаза. Стеклянный взгляд оловянных глаз на деревянном лице. В нашем маленьком городке многие знали его в лицо. По крайней мере журналисты и работники правоохранительных органов.

– Я же просил заложников не брать, – поморщившись, с раздражением сказал он Хунте.

– Мы его не брали, он сам взялся, – хмыкнул кто-то из ехавших с нами в одной машине.

– Не понял… – Янис прищурился в Хунту.

– Янис, этого хмыря мусора сунули нам вместо Кривого… – заторопился Хунта.

– Как это? – Крыса прищурился еще более пристально.

– Мы заехали на разборки к этому гребаному чечену Кадыку Рыгалову. Кадык, спрашиваю его я, что это была за подстава с деловым по кличке Будда? Мы лучших бойцов тогда в порту потеряли. Он сразу на дыбы, мол, в натуре, сами лоханулись. Мы ему про неустоечку. Тот отказался даже слушать нас, послал на хуй и хотел было устроить стрельбу. Миша Сквозняк его пристрелил из «Узи» с глушаком. На выходе мы нарвались на охрану Рыгалова. Началась пальба, Кривой, видимо, приотстал, мы выбежали из конторы – и по коням. Я быстро посчитал по головам – все на месте. А оказалось, что вместо Кривого в машину запрыгнул вот этот козел.

«Господи, – подумал я, – этот мир окончательно сошел с ума, и пора опускать занавес».

– Говори теперь ты, – обратился Янис ко мне.

– Я шел в аптеку, остановился закурить, тут меня затолкнули в машину, и…

– М-да, густо врешь, хоть ложкой ешь. Сам-то чувствуешь, что пиздишь неправдоподобно? – сказал, вставая из кресла и закуривая, Янис. – Придется ведь тебя запытать до смерти, как мусора позорного…

– Я не вру. Моя девушка может подтвердить. Она сейчас там, дома, зубами мучается. Зубы у нее болят. Вот я и пошел в аптеку. Честное слово…

Я назвал адрес.

– Проверим. А пока в подвал его, на цепь. И не дай бог он сбежит…

На мое счастье, к вечеру стало известно, что Кривой погиб в перестрелке, и, значит, я в его смерти не повинен. А вот дальнейшие события изменили мою жизнь основательно. Реально ощущать жизнь начинаешь только тогда, когда жить становится невозможно.

 

Хунта съездил ко мне домой и привез с собой Асю.

Я увидел ее сквозь пыльное, размером с ладонь, подвальное окно.

Исстрадавшаяся зубами, перепуганная и ненакрашенная, она выглядела очень даже естественно. Глаза были грустными и жалобными, одета она была в футболку и джинсики, сверху короткая кожаная куртка, какие-то кроссовки явно на голую ногу. Сердце у меня заныло в предчувствии чего-то нехорошего.

Так оно и вышло.

 

Янис вышел к ним навстречу, не спеша спустился по ступенькам. Несколько минут пристально рассматривал ежащуюся от мартовской сырости Асю и наконец задумчиво произнес:

– Длинные у тебя коленки, не одну пару голов в смирении на них склонить можно.

Потом они вместе вошли в дом.

Ася шла впереди, Янис за ней. Никакой грубости или насилия. Но мне от этого было не легче. Я совсем истерзался и, измученный, сел на пол, обхватив голову руками.

А вечером, когда охранявший меня боец принес мне какую-то похлебку и кусок черного хлеба, выяснилось, что Ася с Янисом уехали вместе… в ресторан.

Всю ночь я не спал, сходил с ума от страха за нее. К страху примешивалась и дикая, мучительная ревность.

К утру я уже был готов обменять свою жизнь на ее свободу и решил оболгать себя, признавшись в том, что я действительно засланный в их банду оперативник.

Два следующих дня я практически ничего не ел и, мучимый бессонницей, чувствовал, как сквозь меня медленно и больно прорастают минуты ожидания. Чего? Не знаю. Но чего-то для меня ужасного.

Спустя трое суток меня вытащили из подвала на свет божий. Как в бреду, я увидел перед собой Яниса.

– Ты не соврал, – сказал мне Янис. – Ася мне все рассказала. Но вот что мне теперь с тобой делать – ума не приложу. Просто так отпустить – ты теперь слишком много знаешь. Но и здесь ты мне на фиг не нужен.

Янис как бы глубоко задумался.

– Завидую тебе. У тебя шикарная жена. Такую женщину мало просто любить. Ее каждый день нужно красть.

– У кого красть? – тупо спросил я.

– У себя самого. Короче, мы решили вот как. Еще через пару деньков я тебя отпускаю, но Ася пусть побудет со мной. Пока ты не оклемаешься и не осознаешь всей ответственности, с какой тебе теперь придется жить.

Я что-то просипел пропавшим голосом. Янис продолжал:

– С ней не случится ничего плохого. Как только захочет – она сможет вернуться к тебе. Заодно и зубы вылечит как надо. Лады, писака?

…Здесь очень важно заметить такую деталь: все мои знакомые после этой истории посчитали, что я предал и отдал без боя Янису свою женщину, что я струсил и не смог отстоять свою любовь. Но я-то знаю, что это не так.

– Женщину по-настоящему можно оттрахать только деньгами. Другими способами ее не удовлетворить, поэт ты хренов, – сказал мне Янис, когда меня выпускали на волю. Меня высадили из его «мерса» на центральной площади нашего городка.

– Иди домой и не трепись, а то вава будет…

 

Первое, что я сделал у себя дома, – это принял горячий душ. Потом сидел на кухне, пил крепкий кофе с дерьмовым бренди «Слынчев Бряг», курил одну за другой и пытался осознать происшедшее. Происшедшее было столь нереально и фантастично, как будто бы это было в кинофильме и не со мной.

 

Она не вернулась ко мне ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Она стала любовницей Яниса Фортиша, главного мафиози нашего портового городка. (Причем стала его сукой совершенно добровольно.)

А я-то наивно полагал, что навсегда подсадил ее на свою сперму, и теперь она, как наркоманка, не сможет жить, не ощущая ее внутри своего лона.

Ан нет. Оказывается, я, наивный, недооценивал эту длинноногую сучку.

Он дал ей то, чего у меня не было никогда: власть над всеми вещами. Ведь любую вещь можно купить. Не то что чувства. То, что упало вниз, – прорастет вверх, то, что проросло вверх, – созреет и упадет вниз. Такова диалектика жизни – ничего нового за последние две тысячи лет.

Я не думал, что за столь короткий срок Ася привыкнет жить в тени сутулых плеч Яниса-Крысы.

Возможно, подсознательно она всегда хотела именно этого – вульгарной роскоши новых русских, жизни, проведенной в ресторанах, казино, в поездках за границу, в походах по крупнейшим супермаркетам мира.

Я никогда бы не смог дать ей этого. Со мной она не превратилась бы в эту обворожительную, сексапильную королеву ночных клубов и кислотных дискотек. Но вот вопрос, который поставил как-то передо мной Семен: а стоила ли эта женщина любви поэта?

– Честно?

– Как всегда.

– Если бы даже сейчас она вернулась ко мне, я был бы самым счастливым человеком во вселенной.

Сэм отвернулся и смачно плюнул на асфальт автобусной остановки:

– Ага, как там в поговорке: женщина-робингуд у богатых берет, бедным дает. Стреляли – знаем.

Потом Сэм порылся во внутреннем кармане своего пиджака, достал свою потрепанную, залитую портвейном, видавшую виды записную книжку:

– «Цитатник великого СэМао» называется. Щас, на букву «фэ». Во, слушай: «Иногда красота – это внешнее. Как обертка подарка. Но не сам подарок. Джон Фаулз, он же «Волхв».

– Вот пусть твой Фаулз объяснит это моему члену, у которого, кстати, есть своя голова.

 

(Промежду строк: говенное и выспренное название – «Волхв». Мне больше нравится перевод названия романа как «Игра в Бога».)

 

В мире приятно щупать только две вещи – женщин и деньги, бросил как-то на ходу наш общий друг, преуспевающий бизнесмен Е. Банин.

 

Через три недели двое бойцов из команды Яниса-Крысы приехали ко мне домой и, не утруждая себя лишними объяснениями, забрали с собой все ее вещи. Она не написала мне ни строчки и даже не позвонила. У нее началась новая жизнь, и, как ребенок, она мгновенно забыла о своих прежних любимых игрушках.

Это стало последней каплей, подточившей плотину моей воли. Плотина рухнула, и река алкоголя затопила меня в рекордно короткие сроки. В долгую ночь с пятницы на понедельник я ушел в штопор. Расположенный рядом с моим домом ликероводочный магазин, наверное, на одном мне сделал годовой план реализации продукции.

– Ася, Ася, первая любовь, блин, вешние воды, – сквозь сопли и слюни алкогольного отравления думал я, стоя на коленях перед унитазом. – Во что превратил наш век чистых тургеневских девушек?

– Сволочи, вы только что убили мухобойкой Бога! – орал я в три часа ночи спящему городу, стоя на балконе. Слюни, сопли, слезы, блядь. Блядь, слезы, сопли, слюни и т. д.

 

Видимо, правы те, кто утверждает, что в жизни человеческой не больше смысла, чем в жизни таракана. Просто таракан, в отличие от человека, совершенно безвреден для окружающего мира и не более отвратителен, чем некоторые особи человеческого рода. Однако таракана травят, а всякую людскую мразь – нет.

Человек есть то, что он ест. Точно, ешь себе подобных, ешь человеков, и станешь великой личностью, как Наполеон, Ленин или хотя бы Янис-Крыса.

Оставшиеся предрассветные часы мучился кошмарами.

Мне снились использованные презервативы. Горы задроченных, обтруханных, трахнутых гондонов. «А не меня ли это использовали?..» – с этой мыслью я и очнулся. Но тошнотворное видение (горы использованных, наполненных чьей-то теплой спермой презервативов) еще долго стояло у меня перед глазами.

Господи! Все утро меня, как среднерусскую низменность, бросало то в жар, то в холод.

Похмелье было похоже на ураган, тайфун, торнадо, терзающие Мертвое море моего тела. Отвратительно ныли мышцы рук и ног, будто накануне я играл в волейбол 32-килограммовыми гирями. Голова капитулировала окончательно и безоговорочно, но сердце все равно требовало расстрела. Больная совесть обеими моими руками поддерживала сердце в этом вопросе. И тогда я отдал себя на милость победителей…

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

«…Когда автор детективных романов Джек Драммонд почувствовал, что застрял в сюжете очередного произведения, он решил разыграть ограбление банка. Надев на лицо маску и взяв в руки игрушечный пистолет, Драммонд вошел в отделение банка в Колумбусе (Огайо), наставил на клерка свою игрушку и был тут же убит охраной».

РУССКОЕ ПОРНО

Две глубинных идеи всю жизнь не давали мне покоя: идея предательства как извращенная форма любви и идея сексуального насилия над женщиной как первобытный протест мужской плоти против теперешнего рабства в цивилизованном мире.

Эстетика предательства берет свое начало в апокрифах об Иисусе Христе, где Иуда фигурирует как его лучший и любимый ученик, не предавший Учителя, а выполнивший его просьбу, высказанную на тайной вечере. Проблема сия глубока и неоднозначна и, мне думается, имеет право на существование.

Вторая идея – легализация изнасилования – я думаю, напрямую связана с главной загадкой полов. Их яростного противостояния, притяжения-отталкивания, которые, мне кажется, даже глубже и древнее гена предательства.

Идея сексуального насилия, которая дремлет в любом нормальном мужике, берет начало из первобытных времен, когда наши праотцы жили по правилу: «взять женщину силой – и тем самым выполнить закон природы». Но тогда откуда этот страх женщины перед сексом – если это заложено природой? Страх боли и насилия? Уже то, что люди в мире делятся только на два пола – мужской и женский – говорит о примитивности, животной, а не божественной природе происхождения человеческого общества. В основе тоже половое деление, раскрашенное и завуалированное словесами о любви, высоком чувстве. Наши брачные ритуалы ничуть не красивее и не умнее, чем те же ритуалы у шимпанзе или фламинго.

Помню, Ася на каком-то городском празднестве порвала колготки. Поползла стрелка, и она захотела поменять их на запасные, которые всегда носила с собой в сумочке.

Мы зашли в первый попавшийся подъезд многоэтажки. Поднялись на самый верхний этаж. Она стала снимать колготки… Я тысячу раз видел ее тело, но эта поспешная обнаженность! Я испытал такое возбуждение, что не удержался, буквально набросился на нее: повернул задом (а ну, быстро, сука, шептал я ей), заставил закинуть одну ногу, согнутую в коленке, на перила (с ее ростом это было нетрудно) и вставил в нее свой смычок по самые помидорины. Это было практически изнасилование.

Не скажу, что ей это не понравилось. Более того, она сказала, что так бурно, как в этот раз, она еще не кончала.

С тех пор мы стали специально искать какие-то необычные, нетрадиционные места для занятия сексом: заброшенные стройки, задние ряды кинотеатров, дикие пляжи, подвалы и чердаки домов. Опасность быть застигнутыми кем-то врасплох за этим занятием только подстегивала нашу чувственность.

Если говорить о жизненной насыщенности, то это время было лучшей порой в моей жизни. Тогда же мы с ней прикола ради сделали такие специальные небольшие цветные татуировки на своих лобках, которые соединялись в единую объемную картину, только когда я входил в нее. Я сам разработал рисунок тату на основе некоторых заставок из священных буддийских книг.

Уход ее к этой уголовной мрази сильно занозил меня.

Я возненавидел ее и желал ей только одного – смерти.

Говорят, любить – это значит прощать. Мол, любить иных – тяжелый крест. Черта с два! А любить других – это значит вбить осиновый кол в их проклятую могилу!

Потом, правда, я немного остыл. Алкоголь и время лечат любые раны. Но, чтобы забыть эту любовь, мне нужно было срочно найти другую.

 

…Я шел по улице на запах ее духов. Она могла быть сейчас за несколько кварталов отсюда и даже не подозревать, что я иду по ее следу. Но это не имело значения. Я шел на запах именно ее духов.

Не то чтобы у нее были очень уж редкие и дорогие духи. Нет. Просто к этому тонкому аромату духов всегда примешивался едва уловимый аромат ее нежного тела. И вот этот удивительный и едва слышимый даже мной букет вел меня воздушной тропой, пока я в конце концов не встречал ее.

Для нее это всегда было загадкой: я мог найти ее где угодно, в таких местах, о которых я как бы не должен был даже и догадываться. Мои чувства были обострены до такой степени, что я, казалось, мог бы наугад, одним стремительным движением схватить за бороду (или еще за что-нибудь) самого Господа Бога…

Кто она, спросите вы?

А я не отвечу. Не хочу рисковать. Вдруг спугну, вдруг она сменит духи, вдруг оскорбится и разрушит нашу игру, навсегда заменив себя идеально похожим двойником?

Двойником по имени…

 

Что выбрать – бессмертие или секс с шикарной женщиной?

Раньше я знал, а теперь не знаю.

Чего я ищу в этой жизни, чего ищу?!

Жизнь – это как огромный пустой мешок. Ты набиваешь его всякой дрянью, глядь, а он уже полный.

И как только набьешь его под завязку – жизнь твоя закончится. Впрочем, можешь оставить мешок пустым, но и жизнь твоя будет пустой.

 

Янис-Крыса уже битый час сидел в своем любимом кресле в загородном доме, уставившись в одну точку. Этой точкой обычно была Ася-Длинноножка.

Крыса любил вот так, часами не двигаясь и не мигая, как питон, смотреть на красивые любимые вещи.

Раньше он смотрел на старинные кинжалы и мечи из своей коллекции оружия. А потом, когда в его доме появилась Ася, он полюбил смотреть на сидящую на огромной современной тахте Асю. Ася же любила смотреть иллюстрированные журналы типа «Космополитен», «Косметика», «Плейбой», «Лиза», «Бурда» и т. д.

Ася оторвала взгляд от страницы, вздохнула и произнесла:

– Янис, перестань мучиться, тебе все показалось. Там, на улице, ты просто встретил похожего на тебя человека. Так бывает – случайно похожий на тебя чувак.

– Не делай из меня лоха. Я еще не долбанулся до такой степени. И я, и ты, и наш водила сегодня видели, как из магазина вышел именно я! Я! Собственной персоной, а не какой-то там похожий на меня терпила!

– Не глупи, Янис, просто какой-то молодой и наглый урка заказал резиновую маску, похожую на тебя, и теперь расхаживает в ней и делает свои мелкие делишки, или же опера учудили такую шутку…

– Может быть, может быть, – как-то зловеще проговорил Янис. – Но я думаю, здесь другой расклад. Что ты скажешь на это?

Крыса показал ей свои ладони. Там, где у других людей на ладонях переплетались линии жизни, судьбы, карьеры, у него было совершенно гладкое, пустое место. Ася поднесла его ладони к самым глазам. Да, это факт, совершенно гладкие, без единой линии ладони.

– Сегодня в обед я один, даже без водителя, съездил в Сорочий Лог, к гадалке. Знаешь, что она мне сказала? Это ладони человека, которого уже нет. Каково, а? Посмотрела на мои руки, отшатнулась от меня и говорит: «Это ладони человека, которого уже нет!» Поэзия, бля!

Янис Фортиш нервно заерзал в кресле:

– Грешен, не удержался, замочил эту старую суку. Достала она меня своими гребаными пророчествами!

– Янис, а ты мог бы убить… меня? – спросила Ася.

– Че за фуфло ты гонишь, беби?

– Помнишь, был в городе такой крендель Дядя Федор, который здесь верховодил до тебя?

– Ну, – Крыса насторожился.

– Его замочили твои бойцы, а потом стали искать проститутку, единственную свидетельницу, которая в тот день сидела под столом и сосала балду у Дяди Федора.

Янис молчал.

– Так вот это была я, и это меня ты тогда приговорил. Если бы не случай, Янис, если бы не случай – я бы здесь уже не сидела, а, наверное, стояла где-нибудь на дне залива с рельсой, привязанной к ногам.

Крыса продолжал молчать, уставившись куда-то невидящим взором, а через несколько минут вдруг четко, каким-то не своим голосом, произнес:

– Детка, а ты в Бога веришь?

– Что? – автоматически переспросила Ася, и с этого момента ей вдруг стало по-настоящему страшно жить.

 

Радио «ЕВРОПА ПЛЮС АЗИЯ»:

«„Известия” сообщают, что шотландские селекционеры вывели новый вид картофеля, обладающий примитивным разумом. Представляете, вы ее едите, а она про вас что попало думает!»

ЛИНИЯ СГИБА (ГДЕ-ТО В РАЙОНЕ СЕРДЦА)

…Ну так я не договорил. Мало того, что эта сучка предала меня, так она еще и продала все мои секреты этому ублюдку Фортишу. Воистину, страшнее бабы зверя нет!

Суть вот в чем.

Как-то в постели, после того как Ася особенно качественно отполировала мой ствол, я, затянувшись сигареткой, пустился в свои обычные мечтания. Например, как я могу очень быстро разбогатеть.

– А как? – спросила наивная девочка Ася.

– Да так! – разошелся супермен по имени Глеб Борисович. – Только законченные кретины грабят банки, вооружившись пистолетами и автоматами. Для настоящего взлома нужны компьютер, модем и поддержка друзей-хакеров.

– Не может быть! – не поверила наивная девочка Ася.

– Ноу проблем. Я могу взломать пароль любого банка за несколько часов. Только не хочу вступать в конфликт с Уголовным кодексом.

– А-а, понятно, – зевнула Ася и через пять минут уснула сном праведницы.

Но про тот постельный, можно сказать, интимный, наш разговор, оказывается, не забыла.

СМЕРТЬ ЛЮБИТ СЛАДКОЕ

– Привет, поэт, – холодный ствол пистолета уткнулся мне в затылок. «Девятый калибр, не меньше», – определил я затылком. Передо мной стояли Ася-Косиножка, Янис Фортиш и еще человека три из его команды. – Все нетленки кропаешь, – Ася прошлась по некогда родной ее квартире. – Все так же одинок и нищ как церковная крыса…

– Мышь, – поправил ее Янис-Крыса. – Как церковная мышь…

– Ой, Янис, прости! Конечно же, как церковная мышь! Ну, а ты что молчишь? – она подошла ко мне почти вплотную.

– Я только что проглотил Золотую Рыбку. Загадывайте три желания.

Честно говоря, я не очень-то догадывался, зачем они пришли. Меня больше интересовало, как они смогли войти в квартиру, дверь я, точно помню, запирал на замок. А он у меня английский, с секретом. Хотя, впрочем, есть ли такие двери, куда не сможет войти мафия? Разве что Царские Врата?..

– А я тоже на днях стишок сочинила, хочешь прочитаю? – не унималась Ася.

Я кивнул головой:

– Валяй, только ствол от затылка уберите. Мешает восприятию…

– Здравствуй, жопа, новый год… – начала Ася как бы всерьез, и все, кто находился в комнате, громко заржали.

– Да тихо вы! Дайте мне до конца дочитать! – топнула ножкой капризная девочка Ася.

– Затык! – прикрикнул Янис-Крыса.

– Здравствуй, жопа, новый год,

За углом насрал медведь,

Мы хотеть его поймать —

Улетел пердатый друг!

Все опять заржали. А я глубокомысленно сказал:

– Ну что ж, усталые кони поют веселее… Стихотворение сделано в лучших традициях поэзии обэриутов. Даниил Хармс поцеловал бы тебе ручку, ножку и попку одновременно с…

– Ну ты, сочинитель, за базаром следи, а то я сейчас тебя самого в попку сделаю! – вспылил Янис-Крыса.

– Да его уже в живых нет, Хармса-то, – попытался я успокоить его.

– Ага, значит, завалили гада.

– Ага, завалили, – подтвердил я.

– Правильно, с педрилами так и надо.

– Да, – ностальгически отозвалась Ася из другой моей комнаты, где у меня была как бы спальня, – здесь действительно ничего не изменилось…

– …с тех пор, как я тебя последний раз там поимел? – все-таки не удержался я и тут же раскаялся: сильный и профессионально поставленный удар в челюсть справа свалил меня на пол (было бы из-за кого по морде получать! – вырубаясь, успел подумать я).

На несколько секунд я потерял сознание, потом медленно привстал и уселся на задницу. Из разбитой губы текла кровь, скула болела, и как-то сразу стало очень тоскливо. Ладно, не ты последняя, не я первый.

– Получил, лох позорный? Я тебя научу за базаром следить, – комментировал мой нокдаун Крыса, наклонившись надо мной и, кажется, намереваясь ударить еще раз. – Длинный язык укорачивает жизнь.

– Успокойся, Янис, я давно его не люблю. Он ведь гордый, он бы никогда на мне не женился. Правда, поэт сраный? Последний раз он меня трахал здесь лет пять назад. Разве я когда-нибудь это скрывала от тебя?

– Я с тех пор и простыни не менял, – не унимался я, – так и дрочу в одиночку уже пять лет, осязая твой запах…

– Смотри не задохнись насмерть, – хмыкнул один из пришедших с Крысой бойцов, обнажив золотые коронки на передних зубах.

– Не въезжаешь, зачем мы к тебе пришли? – спросил меня Крыса.

– Что-то пока нет.

– Сейчас въедешь, – добродушно пообещал Крыса, достал пистолет и с характерным щелчком взвел курок.

Уже через несколько минут я понял, в какую ловушку угодил благодаря все той же Асе. А она стояла в двух шагах от меня и разглядывала какие-то фотки на книжной полке. Потом подошла ко мне и как ни в чем не бывало протянула… мятный леденец в фантике:

– Хочешь конфетку?

Смерть любит сладкое, подумал я. Хотел жениться, а попал на виселицу. Но леденец я на всякий случай взял.

– Это не так просто – бомбануть банк при помощи компьютера. Я бы даже сказал, что это практически невозможно… – из последних сил тянул я время.

Янис нервно зевнул:

– А ты постарайся, постарайся. У меня ведь тоже нет выхода – какая-то сволочь объявила на меня охоту. Меня выживают из этого гребаного города. Но я не хочу уходить так просто. Напоследок я решил сорвать банк. И этот банк я должен сорвать с твоей помощью. Ты поможешь мне, чудик. Иначе я просто тебя убью.

 

«Смертию смерть поправ». А все-таки смертью – смерть, но не жизнью – жизнь, а, Господи?

А скажи ты мне, Боже, какие они, люди? Как выглядят, и если похожи на Тебя хотя бы внешне, а творят такие дела, наверное, паскудное они должно быть стадо, а, Господи?

 

Радио «ЕВРОПА ПЛЮС АЗИЯ»:

«Удивительную вещь сообщил нам по телефону один из жителей нашего городка. Он утверждает, что вчера видел возле мусорного бака настоящего… оборотня!

Позвонивший нам мужчина обычно в одиннадцатом часу ночи во дворе дома номер 66 по проспекту Ленина выгуливает своего пекинеса.

В неверном свете фонаря он увидел, как пожилой бомж, сильно хромающий на левую ногу, подошел к мусорному баку и вдруг с неожиданной ловкостью, а высота бака полтора метра – не меньше! – одним махом запрыгнул в него! И тут же из бака выпрыгнул молодой худощавый, чуть сутуловатый мужчина, модно одетый, с тросточкой и дипломатом в руке. Незнакомец из мусорного бака, не оглядываясь по сторонам, уверенной, не хромающей походкой прошел через весь двор, сел в поджидавший его джип темного цвета и уехал.

Вот такие метаморфозы случаются по ночам в славном городе Волопуйске. Кстати, мужчина уверяет, что не употребляет спиртное и наркотики».

ХОТЕЛ ЖЕНИТЬСЯ, А ПОПАЛ НА ВИСЕЛИЦУ

…Я действительно никогда бы не женился на Асе, размышлял я, стирая с пола грязные отпечатки подошв, после того как Янис со своей братвой отвалили в неизвестном направлении.

Я ведь всегда относился к браку с иронией. Женщина – это могильная плита с твоими инициалами. Хлоп – и не выберешься. Погребенный заживо. Невозможно найти истинную любовь, как и любовную истину, а семейная рутина убивает похлеще шальной пули. Мы живем опутанные паутиной быта, пока эта паутина не врастет в нас до такой степени, что станет нашей второй кровеносной системой.

До женитьбы мы любим женщину просто как женщину. А после женитьбы мы любим ее уже как родину, нас как бы неудержимо рвет на нее. Но в то же время мы постоянно пытаемся с нее эмигрировать куда-нибудь в неизведанные, экзотические страны. Попутешествовать, поностальгировать. И вновь неудержимо рваться на родину!

Мы, как коты, караулим у женской щелки мышку, надеясь, что она там есть. Так мы и сидим всю жизнь в карауле возле этой блядской щели, а потом вдруг выясняем, что ничего там такого, оказывается, и нет. Но поздно. Жизнь прошла, дальше мы сидим у скважины уже по привычке. Один мой знакомый рыбак, фанатик своего дела, женился и перестал ходить на рыбалку. А зачем, говорит. И удочка в тепле, и лунка дома.

– Я запойный, хронический холостяк, – сказал по этому поводу Мотя Строчковский. – А семейная жизнь – это великая сушь. Ни капли свободы.

Семья? Нет. Подружки на более или менее продолжительное время. Иногда меня мучили мысли об одиночестве, но я знал, что это не более чем физиология, анатомия и гигиена, голос крови, это говорили инстинкты, мое животное начало. Но ведь уже две тыщи лет мы победили в себе зверя, разве нет? Я выбросил эти мысли, как старые вещи, подбирайте, кому надо.

Мне нужна была свобода, идеальная свобода, такая, которой можно было бы дышать одному. Секс обуревал меня всегда, он становился моей навязчивой идеей, но опять же, я думаю, это была та сверхэнергия, которую я постоянно в себе чувствовал и которую нужно было направить в правильное русло.

 

– Какого цвета тебе купить галстук, дорогой? – спросила меня как-то Ася.

– Цвета белой горячки, – невозмутимо ответил я.

Гулявший в ее голове ветер способен был вызвать цунами в океане. Но в то же время если у женщины есть и ум, и красота, то это уже не женщина, а дьяволица.

Дьяволица по имени…

Она писала чудовищно безграмотно, оставляла мне короткие записки с кошмарными ошибками:

«Малако в стале. Пазвани на работу. Буду вшесть. Цилую, пака».

Я хотел было (идиот!) заставить ее писать в нашу газетку (не столько из-за денег, сколько хотелось найти ей какое-нибудь занятие).

Вот образец одной ее маленькой заметки о пожаре в соседнем доме:

«За секунды воздух стал мутным, из подвала вырывались густые клубни дыма. На потушение пожара прибыли пожарники на машинах. Причиной пожара послужило возгорание сигареты…»

И еще: я все мог бы ей простить, даже ее безграмотность, но только не это бесконечное лузганье семечек. Она покупала их стаканами у уличных торговок и лузгала, тупо уставившись в одну точку. Человек, любящий лузгать семечки, просто недоумок (бесился я), а эта привычка (так же как жевать резинку) – показатель недоразвитости.

Я пытался заставить ее читать книжки. И она действительно увлеклась французской литературой. Правда, сейчас я не знаю, что ей нравилось больше: французы или французская любовь. Иногда она это объединяла: траханье и чтение, например, Марселя Пруста. Моя елда у нее между ног и книга в ее руках, или наоборот, она все постоянно путала. Как у нее в голове одновременно умещался мой фаллос и Пруст – ума не приложу.

Еще одна интимная подробность: Алена Роб-Грийе она лучше усваивала, когда ее имели сзади. Причем когда ее трахаешь с тыла, становилось непонятно, в какую дырку ее имеешь – и там, и там было одинаково мокро и просторно. Впрочем, для нее это тоже было неважно.

В постели она нежно засовывала палец мне в анус, потом облизывала его и говорила: «Вкусно, хоть на хлеб намазывай…» Ася для меня всегда ассоциировалась с большим теплым влагалищем, где влага и куда нужно вложить.

Иногда мне казалось, что она просто кукла. Я уже говорил, что моей первой женщиной была кукла моей двоюродной сестры Гульнара. Я влюбился в нее и даже пытался заниматься с ней любовью. Так вот, Ася тоже казалась мне заводной куклой.

Однажды ночью, уж не знаю почему, я сигаретой прижег ей руку. Ей-богу. Я был уверен, что она, как кукла, не почувствует боли. Ну в крайнем случае останется оплавленный след в пластмассе. Ан нет. Она оказалась живая. Она устроила мне сцену, называла придурком, кретином, извращенцем и уродом. Но не ушла. И тогда мне дико захотелось узнать: что у куклы бывает внутри? Не сердце ведь там, как у всех нас, и кишки?

Шучу. Шутка – это ядовитый цветок, растущий на могиле какой-нибудь подлинной трагедии.

В конечном счете разных женщин мы любим за одно и то же. Бабы дуры ведь не потому, что они дуры, а потому, что они бабы. Женщина интересна нам своим темным, животным, звериным началом. Умных среди них действительно нет (по крайней мере, если сравнивать женский ум с мужским). А вот всем тем, что не связано с логикой, умом, то есть всем интуитивным, потусторонним они нам действительно интересны и дороги. Ой как дороги.

«В ПОМОЩЬ ГОЛОДАЮЩЕМУ КОМПЬЮТЕРУ»

Идея провернуть это головокружительное и головоломное дело возникла на следующее утро после посещения моего жилища Янисом и его кодлой.

Они дали мне 24 часа на размышление и подарили справочник: «В помощь голодающему компьютеру».

Телепатин уже не помогал, и ночь я, как всегда, промучился полудремой. Вечером, после работы, решил как следует выспаться и пошел в «Лучший Мир» на двухчасовую американскую мелодраму. И там, когда я наконец-то заснул, меня осенило.

Я увидел это буквально во сне.

Я иду среди чудного фантастического сада. «Что это?» – спрашиваю я. Сад-Интернет, лох ты позорный, отвечает кто-то голосом Яниса-Крысы. Сад, где исполняются любые желания. Здесь можно делать все что хочешь, просекаешь, мудила ты грешный?

– Дяденька, а дяденька, а банк ограбить можно? – спросил я каким-то писклявым, не своим голосом.

– Можно, недоносок, можно.

И в этот момент мне в руки прямо с дерева, похожего на пальму, скрещенную с елкой, падает какой-то странный плод. Таких плодов я никогда не видывал даже на картинках. И запах у него странный, одновременно и завораживающий, и противный.

– Жри, сука! – говорит мне тот же голос.

И я ем плод. Давлюсь, однако ем. А потом меня начинает тошнить, и я рыгаю долларами, натурально, «зелеными» в пачках, по штуке в каждой упаковке.

С тем и проснулся.

Глубокой ночью я скинул информацию на электронный адрес Семена. Через несколько минут от него уже пришел ответ. Теперь я не сомневался, что с помощью немецких хакеров, с которыми познакомился Сэм, мне удастся провернуть это компьютерное ограбление века.

Если ты попал в мышеловку, то постарайся хотя бы съесть сыр – я не поленился наклониться за оброненным здесь кем-то афоризмом.

Если все будет удачно, если мне удастся проскочить между Сциллой и Харибдой, то…

Но жизнь моя теперь висит на волоске. Как говорят в таких случаях профессиональные киллеры, я теперь живу на обратной стороне вороньего крыла.

А на следующий день прямо в редакцию мне позвонили из московского издательства «Книжные тайны». Зам. главного редактора сказал, что моя публикация в «Новом мире» неизвестного гения-самоубийцы из провинции вызвала интерес в литературных кругах. Мне предлагалось подготовить его авторский сборник, то есть выступить в роли редактора-составителя, а также написать предисловие.

Конечно же, я согласился.

Почти два с половиной месяца я не занимался ничем, кроме как книжкой моего бедного, неудачливого ученика. Клянусь, я честно сделал все от меня зависящее. Отослал рукопись и предисловие в Москву. Позвонил туда, чтобы убедиться, что моя ценная бандероль дошла. Попросил, чтобы гонорар за мою работу переслали на адрес родителей этого юноши.

Вот и все. Пусть мою вину нельзя ничем искупить, но ты же видишь, Господи, я старался как мог и заслужил если не прощение, то хотя бы покой…

Чтобы хоть как-то развеяться после двухмесячной работы над сборником юного самоубийцы, мы с Шарлоттой взяли у ее приятельницы-модельерши напрокат старенькую «бээмвуху» и решили съездить к морю.

Шарлотта сидит за рулем, а это значит, что любой столб может стать для нас могильным памятником.

– Поворачивай здесь, – спокойно говорю я ей. – Поворачивай здесь, черт возьми, видишь, все машины идут в объезд.

– Не говори под руку, – зло цедит она сквозь зубы, и через две минуты мы ударяемся поддоном об асфальт и полностью садимся на передний мост в глубоченную яму.

– Идиотка, упрямая идиотка! – кричу я. Она не возражает. Но все равно делает по-своему.

 

Ева появилась из ребра Адама. А из ребра Евы появилось все остальное.

 

– Падаем вместе! – крикнула Шарло, когда мы ныряли с каменного выступа в море. – Падаем вместе!

 

…Я очень люблю бывать у моря. Хотя из-за проклятой жизненной суеты, а то и просто из-за лени (никуда оно, мол, море это, не денется, еще успею насмотреться) бываю здесь крайне редко. И лучше, конечно же, подальше, подальше от причала, от всего слишком человеческого!

То есть певец и море. Я и мое одиночество. «Мама! Нет жизни в счастье. Вова», – почему-то вспомнил я увиденную как-то на пляже татуировку на груди бывшего зека.

Песок застрял в уголках рта моря. Пена бешенства на его губах. На мой платок, вытрись.

Есть у меня одно заветное место, которое я не показываю даже Шарлотте, – место, где, пробегая между камней, впадает в море чудная речушка с чистой, прозрачной, ледяной водой.

Река утонула в море, как слеза в стакане. Кабацкая метафора в духе Есенина, но мне нравится.

И вот что я еще подумал, выбравшись из воды и сидя на камне, слушая журчание речушки и пялясь в морскую даль: Ася, конечно, законченная дрянь, долбаная Косиножка. Я выкормил своей чахлой мужской грудью змею и т. д. Все верно. Но что с того?

Вот я смотрю на этих летающих над морем чаек. С их точки зрения, я – всего лишь непереваренная морем, абсолютно неинтересная им мелкая речушка. Точно так же им безразличны Моцарт, Гете, Босх, Достоевский и пр.

И тем не менее эти птицы совершенны, закончены, самодостаточны, я восхищаюсь и преклоняюсь перед этим чудом. Как бы там ни было, они гармоничны и точно вписываются в рисунок этого мира. И что же? А то, что наши человеческие ценности не представляют в принципе никакого интереса для высшей гармонии. Картина мира была закончена еще до появления человека. Ничего качественно нового мы не добавили и уже не добавим. Я думаю, что в конечном счете красоте можно простить любое преступление.

Погружаясь в приятное оцепенение, я созерцаю море и вяло размышляю о том, что одежда, особенно нижнее белье смотрится на женщинах более чем нелепо, как-то инородно. Вся их фигура как бы не предусматривает никаких одеяний, все эти тряпочки – сплошное уродство.

Я, например, люблю наблюдать за маленькими писающими девочками. Нет, у меня не возникает желания совершить какие-то развратные действия. Просто меня, как доброго дяденьку, умиляет вид этих маленьких беззащитных писающих созданий женского пола.

И вот, растрогавшись, я уже почти простил Асю. Я не прав, но я ведь и не лев, черт возьми! Все же знают, что между мужчиной умным и мужчиной красивым женщина все равно выберет мужчину с деньгами.

А там – как повезет.

 

Короче, я изобрел месяц март и придумал месяц сентябрь.

Остальное – меня не касается.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

– Тук, тук.

– Кто там?

– Смерть.

– Ну и что?

– Ну и все.

СТЕБ НА СЛУЖБЕ ЧЕЛОВЕКА

Ночью снились дровосеки, которые ловили всех на улице и заставляли есть очень соленые огурцы. Сон был на французском языке.

Утром проснулся с великой сушью во рту. Пошел и напился из-под крана желтой, вонючей, отдающей ржавчиной воды. В смысле, из-под подъемного крана. Там была дождевая лужа.

Стройка находится точно напротив моего дома. Оказывается, сегодня я не дошел до своего жилья каких-то сто метров и уснул на груде битого кирпича, положив голову на рулон рубероида.

Люблю лето – тепло, спать можно под открытым небом, хоть на битых кирпичах, а лучше на травке, есть травку и травку же эту и курить.

ИДЕАЛЬНАЯ ПОГОДА ДЛЯ УБИЙСТВА

Попал под ливень.

Под настоящий локомотив дождя.

Пришел на работу мокрый и в дурном настроении.

– Идеальная погода для убийства, – стоя у окна и докуривая сигаретку, произнесла загадочную фразу моя газетная начальница Жукина. Ее раздвижной бюст заполнил собой всю комнату. Женщина с продвинутым бюстом, сказал бы я даже с уважением.

– Что же в ней идеального? – спросил я, снимая промокшие насквозь свитер, рубашку и в замешательстве раздумывая, а не снять ли и совершенно мокрые джинсы? Иначе ведь они не высохнут, черт возьми. Но и приличие, того, соблюдать надо хоть изредка.

– Да, идеальная погода для убийства, – вновь повторила эту фразу моя начальница, крепкая тетка из донских казачек. – Напряжение нарастает, все ждут развязки с неба.

А тут, как назло, в кабинет зашел известный в городе старейший литератор. И дождь таким не страшен, хорошо, что хоть постучался. Я нехотя застегнул джинсы и, надев мокрую рубашку, сел за стол.

Литературный мастодонт, немного покружившись на одном месте, наконец, кряхтя, приземлился на стул, достал из потертого кожаного портфеля свои застарелые стихи и стал с нежностью инвалида показывать их нам.

Через слово – Пушкин, Пушкин, Пушкин.

И тут я не выдержал. Сижу, блин, в мокрой рубашке и джинсах. Холодно. Говорю как бы своей начальнице:

– Мне кажется, что сегодня Пушкин – это последнее прибежище графоманов, бездарей и тупиц. Они прикрываются Пушкиным, Пушкиным оправдываются, в нем находят себе утешение. Пушкин для них слишком прост и понятен, чтобы быть по-настоящему понятым. Он для них как фиговый листок, прикрывающий срамоту безвкусицы и пошлости…

За толстыми стеклами очков заслуженного писателя на меня бешено топали злые маленькие глазки.

Его можно понять: всю жизнь он мечтал о долгом, но честном пути от нищеброда к бутерброду с красной икрой.

Но на каждом шагу – завистники и интриганы.

Если постоянно смотреть только внутрь себя, становишься ужасно близоруким.

Писатели бывают однобокие и многобокие (Набоков, например, многобокий). Но наш гость был явно однобоким. Пушкинист ползучий, сказал бы М. Строчковский. «Маленький охотник за большими тараканами гонорарной ведомости», – подумал я вслед уходящему в дождь «однобокому».

Писатели жалуются на тяжелый и изнурительный (титанический) труд. Но журналистский труд более тяжелый и изнурительный, а стало быть, он разрушительнее для пишущего. Это труд подневольного, несвободного человека. Писателей же чаще всего губит не работа, а пристрастие к выпивке, и неумеренные амбиции, ведущие к инфарктам и инсультам. Журналиста же убивает только работа – никакой алкоголь ему не страшен. Так морализаторствовал я про себя, наконец-то сняв свои мокрые одежды и исподволь созерцая монументальный бюст и бедра моей газетной начальницы Жукиной.

ЧЕРНЫЙ ЧЕТВЕРГ И ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

– Слышали новость? – в наш кабинет вбежал Строчковский со своим вечно восторженным выражением на детском, лишенном возраста лице. – Полчаса назад убили лучшего бойца из команды Яниса-Крысы Сережу Хунту!

Мы с моей начальницей отдела культуры просто ахнули.

– Минус вам, минус большой и толстый! – восторженно повествовал Строчковский, поправляя очки и одергивая коротковатый, вытертый на локтях пуловер с надписью на груди «Плейбой». – Убили, убили, да еще как! Мистика какая-то! У входа в аэропорт, где он встречал кого-то из своей братвы, к нему подошел невысокий мужчина с редкой бородкой и сильно хромающий на левую ногу.

Мотя принялся изображать нам в лицах событие, происшедшее в аэропорту.

По словам очевидцев, этот странный мужчина подошел к Хунте с распростертыми объятиями: «Сереженька! Сколько лет, сколько зим! Да неужели ж ты меня не узнал?»

«Что-то не припомню», – растерялся Хунта. Трое из сопровождавших его бойцов стали незаметно нащупывать стволы под куртками.

«Ай-ай-ай, – запричитал странный мужчина, одетый в стильный френч военного покроя, но длиною ниже колен. Этот френч одновременно напоминал и сутану католического священника. – Старых друзей забывать? А я тебе принес привет от Папы…»

«От какого па… папы?» – вконец растерялся Хунта. «От нашего общего. Ну, дурашка, вспомнил, а?» – гнусавил незнакомец, вплотную приблизив свое темное, будто загорелое лицо к побелевшему как мел лицу Хунты. И вдруг он неожиданно для всех ловко ухватил Хунту за нос и, все так же широко улыбаясь, стал что-то нашептывать ему в самое ухо.

Потом он будто бы из воздуха выхватил кожаный шикарный дипломат с кодовыми замками и с дружелюбной улыбкой передал его Хунте, который стоял теперь ни жив ни мертв. Затем незнакомец так же моментально исчез.

Один из бойцов по кличке Гвоздь, который стоял к Хунте ближе всех и все видел и слышал, пошел было искать этого мужика, и тут за его спиной раздался страшный взрыв. Гвоздя отшвырнуло взрывной волной метров на пятьдесят. Хорошо, что он упал на цветочную клумбу, а то бы и ему каюк.

– Хунту и двух других бойцов разметало так, что не нашли даже кусочка! И что самое удивительное, – закончил Строчковский свое восторженное повествование, – больше никто не пострадал, только стекла кое-где вылетели.

– Так не бывает! – возмутилась моя начальница, скрестив на большой груди мощные руки. – Ох и мастак ты врать, Строчковский! Особенно если с утра похмелиться успеешь!

– Истинный Бог! – с восторгом стал оправдываться Мотя. – Да чтоб мне больше водки не пить, и баб, это самое…

– Клятва страшная. Ну что, поверим, Глеб Борисович?

– Вы как хотите, а я пошел выяснять подробности! – сказал я и отправился просить редакционную «Волгу», чтобы самому сгонять на место происшествия.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

«В 1907 году генерал Пабло Кастильяно, никарагуанский революционер, сидел в своей палатке, строя планы завтрашней битвы, когда с небес упал гигантский метеорит и стер с лица земли и генерала, и его палатку, и мечты о грядущей победе».

ДЕРЖИ СВОЙ УМ В АДУ И НЕ ОТЧАИВАЙСЯ

На днях в редакцию кто-то принес известие, что художник Макс Пигмалион, сотворивший Шарлотту и выпущенный несколько месяцев назад из «Австралии», окончательно задвинулся и угодил в милицию по подозрению в убийстве. А ужасные подробности его сумасшествия я прочитал в газете «Криминальная правда»:

«…Тяжело дыша через противогазы, оперативники изумлялись все больше и больше. Такого они, люди ко многому привычные, еще, кажется, не встречали. Вся комната, обстановка которой состояла из одной кровати, была завалена кучами ветхой гниющей одежды, подобранной явно на свалках и помойках. Иконки и религиозные картинки на обшарпанных замусоленных стенах. Загаженная донельзя кухня, какие-то кости, валяющиеся на столе. Ванна, забитая тем же гнилым тряпьем.

Оперативники брезгливо разгребли это тряпье и остолбенели от ужаса. На дне ванны в мутной вонючей воде был обнаружен труп с „далеко зашедшими гнилостными изменениями”, как потом будет отмечено в протоколе осмотра. Без головы. С удаленными внутренностями и половыми органами. Без рук и без ног, которые чуть позже нашли запакованными в отдельный пакет под ванной.

Дальше – больше.

На кухне увидели обычное пластмассовое ведро со сваренными костями. Оказалось, к еще большему ужасу нашедших это, что кости в ведре, кости, разбросанные по столу, кости, которые с урчанием разгрызала собака, не что иное, как фрагменты человеческого черепа…

Максим Андреевич Медведев родился в 1953 году на Гомельщине. Рос обычным, нормальным мальчишкой. Поступил в Суворовское училище – мечта многих пацанов. После четырех лет учебы пришлось его оставить – подвело здоровье. Вот тут-то и начались некие странности…

В 1974 году он „реагировал на обстановку неадекватно, обнажался, беспричинно смеялся, наблюдались периоды полного выпадения из реальности”.

В 1992 году „…был дурашлив, считал себя святым человеком, человеком от Бога, говорил, что в него вселился дух Одноногого Монаха (навязчивая идея)”.

В 1995 году был „…генералом милиции, священником, полностью отсутствовала критика своего состояния”.

Последняя экспертиза, проведенная после описанных событий, говорит, что „Святой отец” „…к контакту труднодоступен, считает себя святым человеком, пророком, Одноногим Монахом (усилившаяся навязчивая идея неизвестного происхождения). Труп нашел на кладбище, где, по его словам, видел множество человеческих останков…

Пытается петь песни на хорошо им освоенных еврейском, китайском, вьетнамском, итальянском, немецком, французском и многих других, предположительно, африканских языках.

Считает себя чистокровным евреем… Труп, обнаруженный в ванной, – это будто бы останки его матери Розалии Семеновны Эрнст.

Периодически ведет себя агрессивно, раздражителен. Постоянно испытывает чувство тревоги. Говорит, что Одноногий уже вернулся (кто этот Одноногий – выяснить пока не удалось).

К слову сказать, до помешательства он был довольно известным художником-авангардистом по кличке Пигмалион. Неоднократно бывал за границей.

По одной из версий, умственное помешательство произошло на почве семейных неурядиц и разрыва с гражданской женой, Шарлоттой В.”»

 

Пигмалион, когда уже сходил с ума, стал давать в местной газете такие платные объявления:

«Продаю кошмарные сны. Оптом и в розницу. Или меняю на кошмары XI-XIV веков. Посредников, журналистов и психиатров просьба не беспокоиться».

 

– Как это случилось? – вопрошал меня по телефону из своего прекрасного далека Семен.

– Он спрыгнул со своей крыши и угодил головой в небо.

 

А я, несмотря ни на что, продолжал встречаться с Шарлоттой. Выполнять все ее прихоти. Писать ей стихи, а иногда такие вот глупые записки:

«Шарлотта! Я бы хотел записать тебя на бумагу, как стихотворение, выучить наизусть, а потом листок этот уничтожить, чтобы никто больше не смог узнать твою загадку! Тогда я был бы единственным, кто знает тебя полностью и с кем ты останешься теперь до конца…»

 

– С тобой трудно, без тебя – скучно, – зевнув, сказала она мне в ответ.

 

Первый признак того, что человек начал сходить с ума – это то, что он стал говорить правду. А я стал говорить Шарлотте только правду. В мире все меняется, кроме правды. Поэтому правда становится тормозом, который нужно уничтожить. Разве нет?

На что я потратил свои лучшие годы, черт возьми? Я подробно изучал географию Шарлоттиного тела. И что, сделал ли какие-нибудь значительные открытия? Увы, нет. Те же выпуклости и вогнутости, те же холмы и впадины.

Если вы даете женщине деньги, то это дружба. Если она требует у вас денег – то это уже любовь.

 

…Я лежал в самом центре этой душной августовской ночи, курил одну за другой и думал о том, что в сущности Шарлотта, как и все женщины, – шлюха и блядь, и любовь для нее – дело десятое, и я ей, по большому счету, абсолютно безразличен, а она просто похотливая, бессердечная сука и очень скоро забудет о наших отношениях, и, как только мы расстанемся, сразу же начнет искать кукурузину потолще да подлиннее, и что…

– Зря ты так обо мне думаешь, я ведь не ангел-хранитель, я – твой демон-хранитель, – вдруг сказала Шарлотта голосом Аси (Господи, или этот случай произошел, когда я еще жил с Асей, и мне в тот раз показалось, что ее голос очень сильно напоминает голос Шарлотты?), а я так и не понял, мне ли она это сказала или еще кому-то живущему в ее снах.

 

Как-то из окна своей квартиры я видел смерть красивого породистого пса. Дело было так. За облезлой сукой, у которой, видимо, началась течка, увязался этот холеный домашний пес. Судя по ошейнику, который был у него, он просто убежал от хозяев, почуяв непреодолимый зов природы.

Кобелек неотрывно следовал за своей сукой. А она, играя, то подманивала его к себе, то вновь убегала. Он как слепой несся за ней, не замечая ничего вокруг. И вот сука легко, даже как-то грациозно, не спеша, перебежала проезжую часть дороги перед самым носом грузовика. Кобель, естественно, неотступно следовал за ней. И как раз угодил под колеса машины.

Визг, вой, хрип отчаяния извивающегося на дороге с переломанными костями кобеля. Сука на секунду остановилась, повернула морду в сторону пытающегося встать на разъезжающихся передних лапах своего недавнего ухажера и как ни в чем не бывало побежала дальше.

Водитель грузовика оттащил собаку за придорожную бордюрину, осторожно положил на траву, с минуту постоял рядом с ним, повздыхал, покачал головой и, видимо, понимая, что больше ничем не сможет ему помочь, запрыгнул в кабину и уехал.

Пес еще какое-то время тоскливо повыл, но никто, ни я, смотрящий на эту трагедию из окна своей квартиры, ни та сука, из-за которой он так нелепо погиб, ни мчащиеся мимо автомобилисты не пришли к нему, чтобы хоть как-то скрасить его последние минуты.

Вой его был, видимо, воем отчаяния всеми покинутого, обманутого жизнью и теперь умирающего в полном одиночестве существа. В истерике и бессмысленной злости он еще раз попытался встать, заскреб лапами по земле, а потом его тело забилось в агонии…

 

После смерти Хунты Янис Фортиш стал настырнее напоминать мне о себе.

То почтальон принесет мне пустой конверт как бы заказного письма, вся информация которого содержится в лозунгах на трех почтовых марках: «Счетчик включен! Время платить» («за электроэнергию» – зачеркнуто красной капиллярной ручкой).

То глубокой ночью меня подбрасывает телефонный звонок. С дико бухающим сердцем я хватаюсь за трубку.

– Это морг?

– Нет.

– А это не Глеб Борисович случайно?

– Да, это я.

– Удивительно, значит вы еще не в морге?

Спросонья я совсем потерял дар речи.

А в трубку вдруг зло и грубо прокричали:

– Не забудь, сука, что ты должен сделать, чтобы туда не попасть!

И повесили трубку.

А тут я возвращался поздно вечером домой с дружеской попойки – так дело вообще дошло до дешевой уголовщины.

Зашел я, значит, в подъезд, поднялся на свой этаж, стал доставать ключи от квартиры. А всем известно, что сколько бы вы ни искали в своих карманах ключи, они все равно окажутся, по закону подлости, в последнем кармане. Вдруг меня неожиданно сильно толкнули сзади на дверь. Так, что я расквасил себе нос и губы. Подставленное к горлу лезвие ножа неприятно холодило кожу.

– Тебе два дня, усек?

И отпустили.

«Мне два дня, – усмехнулся я, вытирая кровавые сопли в ванной, мне уже два дня. Интересно, интересно. Стало быть, я совсем взрослый мальчик. Пора начинать новую жизнь».

Это было третьим предупреждением от Яниса-Крысы. Шутки становились опасными. Видимо, действительно пришло время подумать о будущем.

 

Янис Фортиш обвинил в убийстве Сережи Хунты своего главного конкурента в криминальном мире города – Кадыка Рыгалова (Чечена). Больше они не разговаривали даже по сотовой связи.

Чечен, славившийся своей звериной интуицией, недооценил матерого волка, вернее матерую Крысу. Рыгалова зарезали, когда он купался в бассейне в своем особняке: чирк по горлу, а потом утянули на дно. Телохранители Кадыка просто офигели от всего этого: они тут же оцепили бассейн, слили воду, но никого, кроме самого Чечена с безумно вытаращенными глазами и улыбающейся страшной раной шеей, там не нашли.

Говорят, когда Янису-Крысе сказали, что Чечен мертв, он был не на шутку перепуган. Они спрятались с Асей в загородном доме, окруженном каменной оградой с натыканными тут и там телекамерами, охраной, кодовыми замками. Отныне спал Янис только при включенном свете. Ночами он вскакивал весь в поту, поднимал телохранителей и все вместе они принимались обследовать дом на предмет забравшихся в него убийц. Он превратил свою и их жизнь в кромешный ад.

– В чем дело, Янис? Ты что, совсем с катушек спрыгнул?! – не выдержав очередной ночной экскурсии, в бешенстве крикнула ему Ася.

Она ожидала такой же вспышки бешенства в ответ. Но ничего не произошло. Янис, уставший и постаревший, как будто у него каждый день пили кровь вампиры, сел на кровать и сказал, закрыв лицо руками:

– Я не заказывал Чечена. Понимаешь?! Не за-ка-зы-вал! Хотел, но не заказал, не успел. Это не я его убил. Но я знаю, что тот, кто замочил Рыгалова, если захочет, придет и так же легко перережет глотку мне. И никто, ясно тебе, никто ему не помешает! Потому что он… понимаешь, кто он?!

ОКОНЧАНИЕ

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.