Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 64 (ноябрь 2009)» Гвоздь номера» Детдом для престарелых убийц (часть 3)

Детдом для престарелых убийц (часть 3)

Токмаков Владимир 

НАЧАЛО

ДИЕТА ДЛЯ ЛЮДОЕДА

Не знаю, не знаю, чем это объяснить.

Короче, у меня есть одна просто ужасная физиологическая особенность.

Стоит мне встретить красивую девушку и подойти к ней, чтобы познакомиться, как я неудержимо начинаю… пукать. И при этом довольно громко. Ну а запах у человеческого пердежа, сами знаете, не из приятных. Вот и представьте ситуацию! И сколько ни пытался сдерживаться – получалось еще хуже. Терпишь, терпишь, а потом на какой-нибудь ее серьезный вопрос – ка-а-к пернешь!

И все. Не просто расстаемся, а враги навеки.

Мотя Строчковский, мой друг и выдающийся журналист, говорит, что это ерунда. Как всякий настоящий поэт, я просто бздю перед истинной красотой. Для больших поэтов такая реакция на прекрасное совершенно естественна.

Он, например, часто специально наедается гороха со сметаной, или молока с солеными помидорами, или копченой жирной селедки с халвой, чтобы вызвать в желудке путч. Потом, когда Мотя едет в переполненном автобусе, он начинает неудержимо, просто по-богатырски пердеть. Да такой вонью, что скандал просто неминуем.

– Молодой человек, вы что, это специально делаете? – возмущается сидящая перед ним женщина. Мотя едет стоя, и ее нос оказывается как раз на уровне его задницы.

– Ну наглец, вы только посмотрите, а?

А дышать-то в автобусе уже нечем. У кого-то начинается приступ тошноты. Поднимается неописуемый шум: где-то начинает рожать женщина, а рядом умирает пожилой мужчина. Крики, вопли, истерика!

Про то, с чего все началось, все уже забыли. Но Мотя счастлив: по его словам, таким образом он разрушает некую устойчивую, ненавистную ему социальную реальность. Эти его доводы экстремиста-пердуна меня, конечно же, мало утешают. У меня из-за такой физиологической особенности организма долгое время не складывалась личная жизнь. И ни диеты, ни народные средства не помогают. Нервное это у меня, что ли?

Сегодня Мотя принес мне вырезку из какой-то бульварной газетенки. Заметка называлась «Унесенные ветром».

«Несколько лет назад в одном ирландском городке в графстве Оффали случился пожар в коровнике. Прибывшим на место происшествия полицейским не составило труда выяснить причину возгорания.

Виновником пожара оказался хозяин коровника, который шутки ради поднес зажженную спичку к траектории отхождения собственных кишечных газов. В результате произошел взрыв, воспламенился стог сена, а через несколько минут вся постройка была в огне».

Вообще-то Строчковский по-настоящему талантливый журналист, хоть и может написать в горячке работы фразу типа: «Мужчина получил травму головы нижних конечностей», а в разговоре с очаровательной практиканточкой выдать: «Детка, надеюсь, что сегодня ночью ты разрешишь мне потрогать титьки твоих грудей?»

Его злопыхатели говорят, что он когда-то объелся немытых плодов свободы, и с тех пор его прохватил неудержимый словесный понос. Но это не так. Он настоящая «килька пера», а это звание к чему-то да обязывает.

Как-то, например, Моте дали задание взять интервью у очень капризной знаменитости. Звезда отличалась строптивым нравом и неразговорчивостью. Накануне Строчковский позвонил в редакцию ответсекретарю и попросил, чтобы ему оставили место в текущем номере, а утром он привезет готовое интервью.

Так оно и вышло.

Он позвонил этой рок-звездюлине. «Да. Нет. До свидания», – сказала ему звездюлька и положила трубку.

А на следующий день Мотя Строчковский принес великолепный очерк с элементами интервью об этой самой знаменитости. Материал получился в меру остроумный, в меру аналитичный. Парадокс, но Строчковский не наврал в нем ни единого слова: весь материал держался на этих словах: «да», «нет» и «до свидания».

В другой раз он сделал сенсационный очерк из двух строчек милицейского протокола:

«Убийство гражданки Крыловой. Вещественные доказательства: стакан, две пустые бутылки из-под водки».

«Выпили – схватились за ножи, – так начиналась его криминальная эпохалка. – Сюжет классической русской драмы».

На летучке материал получил «красную доску» и повышенный гонорар. Строчковский запил на две недели. В воспитательных целях он был уволен из редакции и переведен на договор.

– От морального до аморального одна буква, – любит повторять наш редактор Нестор Иванович Вскипин. – А последствий от этой буквы – на целые тома.

Сегодня в конце летучки он потребовал, чтобы Мотя остался у него в кабинете. Нестор Иванович явно был настроен на красно-белый террор.

А ситуация, в общем-то, была анекдотическая.

В тот злополучный день Вскипин принимал у себя знатных гостей. И надо же было так совпасть, но Мотя в этот день тоже принимал (правда, кое-что внутрь). Вместо закуски у него было полдюжины темного пива. И вот Мотя напринимался так, что начисто забыл номер кода редакционного туалета. Шатаясь, он вышел из своего кабинета и пошел эхом ходить по коридорам. И не долго думая пристроился поссать в ближайшие на этаже кустики. А этаж-то был редакторский. А кустиками-то оказался любимый фикус редактора, стоящий возле приемной. И в самый-то разгар Мотиного мочеиспускания дверь кабинета редактора отворилась, и оттуда чуть ли не под ручку выходят наш редактор, мэр Волопуйска с замами и помощниками и прокурор города. А Мотя-то в это время все еще ссыт и остановиться от страха не может. Причем ссыт он уже на ботинки мэра, повернувшись к нему всем своим красно-квадратным лицом… Немая сцена, и только тихое журчание…

«Строчковский, после вчерашнего инцидента вы сложились на моих глазах как личность! Что, правда-матка глаза режет? Вон, вон, вон!» – орет Нестор Махно на Мотю так, что этажом выше в кабинетах дребезжат стекла.

И Мотю в очередной раз вывели сначала из кабинета, а потом за штат.

– Не помню кто сказал, что в России, кроме дураков и дорог, есть еще одна беда: дураки, указывающие, какой дорогой идти! – Мотя уверяет, что это он крикнул в лицо Вскипину. Не знаю, свидетелей его подвига нет. Как, впрочем, и большинства подвигов в этом мире.

«После разговора со Строчковским у меня упало настроение и другие части тела», – держась за сердце, жалуется Нестор Иванович своей секретарше, которая в таких случаях отпаивает его валерьянкой в коньяке.

 

После летучки, как обычно, мы сидим с Мотей в моем кабинете. Пьем чай, курим.

Звонок (какой-то колхозник ошибся номером):

– Сынки, отруби есть?

– Приезжай, дядя, отрубим, – затягиваясь сигареткой, мрачно шутит Строчковский и рассказывает свою очередную криминальную историю, над которой он сейчас якобы работает:

– Поступал он так. Снимал себе ебаря в ночном клубе для геев. Они шли на какую-нибудь заброшенную стройку. Спускал штаны, как полагается, загибался, раздвигал ягодицы, а тот с радостью вонзал в его дупло свой дротик. А в самый момент оргазма, когда молодой жеребец должен был вот-вот кончить, этот маньяк – раз! – вжик! – опасной бритвой ловко отрезал его эрегированный дырокол, который, естественно, оставался у него в жопе. Активный воет от боли, валится на землю, вместо болта – фонтан крови. Пассивный быстренько вытряхивает на умирающего свою сперму, придерживая пальчиками отрезанный хуй в своей дырке. Затем добивает парнишку: той же бритвой перерезает ему горло и уходит. Натягивает штаны, садится с болтом в заднице на свою иномарку и спокойно едет домой. Когда его задержали менты, на допросе он уверял, что это все давало ему потрясающее ощущение заполненности, цельности и полноты жизни.

– Будешь писать?

– А? Не знаю, наверное нет. Боюсь, что я не смогу правильно расставить акценты, мне все больше начинает казаться, что в чем-то этот пидор был прав.

– Ну ты даешь, Мотя! Что за рифма – «кровь-любовь»? Кровь в сочетании с сексом – это невыносимо. Это вызывает отвращение. Здесь мне маркиз де Сад совершенно непонятен.

– Все существа рождены одинокими и не нуждаются друг в друге. Это, между прочим, тоже маркиз де Сад, – заканчивает разговор Строчковский.

РУССКОЕ ПОРНО

Вечером мы с Сэмом пошли на открытие юбилейной выставки. В центральном выставочном зале Волопуйска отмечали 75-летие творческой деятельности ветерана холодной войны, заслуженного художника НКВД Харитона Хуинова. Была халявная выпивка (за счет чекистов: видимо, у кого-то конфисковали), бутерброды с икрой, фрукты и коробки шоколадных конфет «Ассорти» – «сладкая» память о жертвах ЧК-НКВД-ГПУ-КГБ-ФСБ КПСС.

Оттуда мы незаметно сбежали на полуподпольную квартирную презентацию книги мемуаров местного диссидента К. Енешина «Красные, белые, коричневые, голубые». Был ячменный кофе и домашние соленые сухарики из черного хлеба «по-колымски». Скорбно потупив очи, мы с Сэмом прослушали лекцию о том, как диссиденты во главе с академиком А. Д. Сахаровым спасли Россию от красно-коричневой чумы. Затем сидели на маленькой кухне квартиры-хрущевки, в которой 20 лет одиноко жил и боролся с системой Енешин, и пели под гитару песни А. Галича, В. Высоцкого, Б. Окуджавы.

– Мы добились не свободы, а одиночества, так же как булгаковский Мастер получил не свет, но покой, – вещал Енешин. – Есть геройство в понимании Эдуарда Лимонова, или, например, как его понимал Юкио Мисима, а есть геройство Александра Матросова, легшего на фашистскую амбразуру.

Я слушал Енешина и понимал, что если вот эти люди скинули коммунистов (освободив место для новых русских хамов), то это ведь полный пиздец, а? Вот что теперь до конца дней будет мучить мое невезучее поколение 85-го года: а не лоханулась ли тогда вся страна в выборе нашего будущего? Горби, Беня Эльцын – хер с ними, но вдруг все это произошло потому, что мир завидовал нам, нашему пути, нашему какому-никакому социализму? И хули? Что если кучка вот таких Енешиных при поддержке толпы деклассов, таких же, какие уже были в 1917-м, свалили великую империю? А может, до коммунизма (хотя бы и китайского) нас отделяло всего-то пятьдесят лет? Что это в масштабах вселенной? А Россия опять проебала свой (и наш с вами) шанс.

После диссидентской кухни Енешина, выбираясь поздно вечером с его окраины по незнакомым пятиэтажным кварталам, угодили ненароком в жуткие трущобы. Я было запаниковал, но Семен заставил меня взять себя в руки, сказав, что наш с ним круг слишком тесен и поэтому мы страшно далеки от народа.

…В какой-то котельной (или это было в теплотрассе?) пили с бомжами технический спирт. Хотя, может быть, это было сначала там, потом там.

Перед этим наш проводник по кругам городского ада насобирал в мусорных бачках закуску. «Богато жить стали», – искренне удивлялся он, выуживая из мусорки то просроченную банку консервов, то подгнившие фрукты, то полбулки заплесневелого, черствого хлеба. Я тоже ел и пил эту дрянь. Смутно помню, что мне, как гнилому интеллигенту, было до слез стыдно и обидно за их несостоявшуюся, погибшую жизнь.

– Канделябры, – без конца повторял одно только это слово горбатый бомж, как две капли воды похожий на Тулуз-Лотрека. – Канделябры, канделябр-бр-ы-ы…

Другой бомжара, у которого на голой груди была татуировка «Старость – не радость, молодость – не жизнь», перочинным ножиком выковыривал что-то из-под грязных ногтей и тут же слизывал.

Уж не помню, кто из этих падших интеллектуалов привел в сраный гадюшник глухонемую проститутку, которая сунула нам под нос картонку с корявыми буквами:

«Сосаю член за 20 рублей. Нечем кормить детей. Таня».

Она была такая грязная и распространяла вокруг себя такую вонь неподмытого уличного блуда, что мы с Семеном не решились ответить на столь лестное предложение. Просто дали ей какую-то мелочь.

А двое бомжиков – те ничего, оказались не из гордых.

Горбатый бомж, похожий на Тулуз-Лотрека, и другой, с корявой татуировкой на груди, завели ее за печь в котельной (или это были все-таки трубы в теплотрассе?) и долго там с ней сопели, приглушенно приговаривая: «Ну давай, сука, давай, нет, теперь, сука, не так, а вот так…» Эх городская дурочка, господня дудочка…

Получилось, что мы заплатили за их удовольствие. Нет, нам не жалко. Главное, чтобы народу было хорошо.

Короче, большой бэмс и наша маленькая сексуальная революция.

«Сначала надо накопить много грязи, а уже потом из грязи лезть в князи», – втюхивал мне на протяжении этой кошмарной ночи свою очередную гениальную максиму Сэм.

Уже дома, проснувшись далеко после полудня и дико мучаясь с похмелья (никогда не пейте с бомжами технический спирт – козленочками станете!), я безрезультатно пытался вспомнить, кого же эта глухонемая проститутка мне напоминает?

И когда я наконец-то спасся, нахлебавшись хлорированной воды прямо из-под крана, меня пронзила кошмарная, абсурдная мысль. Если бы тогда, в моем далеком детстве, моя соседка, глухонемая девочка Таня, осталась бы жива, внешне (зуб даю!) она как две капли воды была бы похожа на эту опустившуюся женщину!

Я так испугался своих мыслей, что, свалившись на диван, снова забылся пьяными кошмарами.

 

…Обычно, когда я просыпаюсь после ночных безумных похождений, мне приходит в голову одна и та же мысль: «Почему люди не летают? Почему люди не летают, как птицы?»

Сейчас бы взмахнул крылами, крепко зажав в лапках авоську, и спикировал соколом на пивной ларек – в горле сушняк, голова большая и мягкая.

Хорошо бы все-таки холодненького пивка!

«Какое же у нас, блин, все-таки негармоничное время! – зло думал я, продолжая отлеживаться на диване. – Гормоны у народа бродят, а вот гармония – нет».

 

«…Глеб Борисович!

Как вы не можете понять, что если это так, то вся моя жизнь, все мои надежды на будущее пошли насмарку! Своим „Всадником, скачущим впереди” вы не оставляете никакого шанса ни мне, ни другим начинающим…»

Пятнадцать страниц такой истерии.

Ко всему прочему к письму была приложена внушительная пачка аккуратно напечатанных на машинке стихотворений.

Стихи были ужасно подражательными, надуманными и выспренними, лишенными какой-либо творческой индивидуальности. От них за версту несло девятнадцатым веком, В. Бенедиктовым, С. Надсоном, плохо переваренным Апухтиным и поздним Фетом. Я показал письмо и стихи Семену.

– Пока ничего конкретного об этом юноше сказать нельзя. Стихи никуда не годны. Но ведь ему всего-то девятнадцать лет.

– И для своих девятнадцати он пишет лучше, чем я писал в его годы.

– Да ты и сейчас пишешь так себе, – попытался сострить Семен. – Но не в этом суть. В его письме есть энергия и страсть, это живой человек, а не законченный литературный персонаж, филологический макет. Поиграй с ним в кошки-мышки, в вашим-нашим, в я не я и жопа не моя. Авось лет через пять из него и получится что-нибудь стоящее.

ОТ ХИППИ ДО ЯППИ

Вчера меня отправили писать репортаж о каком-то говенном конкурсе художественной самодеятельности. В умении петь и танцевать соревновались коммунальные хозяйства города Волопуйска.

В буфете было просроченное кислое пиво. Я бы умер от тоски и безысходности, если бы совершенно неожиданно не встретил там Клима Вадимова, старинного дружка, который, оказывается, подвизался вести светскую хронику на местной независимой телекомпании НТА. Воистину историческая встреча!

Последний раз я его видел года два назад. Интереснейший персонаж, этот Клим Вадимов! Когда-то он косил под хиппи, ходил в потертой косухе, драных джинсах, с козлиной бородой и с длинными немытыми волосами, заплетенными сзади в косичку. Среди волопуйской молодежи он получил скандальную известность в середине 80-х как один из главных участников и организаторов полуподпольной фотохудожественной выставки «Ближе к телу!».

Честно признаться, выставка была так себе. Но обилие сфотографированных и нарисованных обнаженных женских тел вызвало недовольство со стороны комсомольско-партийных бонз последних лет правления КПСС.

Комсомольские вожаки с милицией гонялись за Климом по Волопуйску, чтобы привлечь его к уголовной ответственности за аморализм и безнравственность. Слава богу, времена уже были не те: из Москвы пришло указание «не трогать этих убогих, они сами вымрут или сьебут на Запад».

Ан нет! Вымерли как раз коммунистические динозавры, а Клим Вадимов – вот он, в моих объятиях, живее всех живых!

А поворотись-ка, Клим! Экий ты стал теперь – настоящий яппи. Вот так, учись, дядя: от хиппи до яппи – один визит в парикмахерскую!

Вадимов только что переехал на новую квартиру, снятую для него руководством НТА, и предложил немедленно отпраздновать нашу встречу, объединив ее с новосельем.

Собралось десятка полтора местных интеллектуалов, в основном мужского пола. Тут были эстеты в драных, несвежих носках, от которых за версту несло козлом и перепрелым потом, стареющие провинциальные художники-авангардисты, те самые безнадежные неудачники, изучавшие когда-то мировую культуру по плохим иллюстрациям в пропагандистских брошюрках советского периода. Поэты в прозаики, не опубликовавшие за свою жизнь ни одной строчки, заигравшиеся в юности в непризнанных гениев: для них имидж стал дороже самого творчества.

Народу было много, а денег, как всегда, мало. Решили сэкономить на закуске: взяли в проверенном коммерческом ларьке несколько литров питьевого спирта и на запивку – темное пиво. Нам предстоял ночной заплыв в спирту на время до берегов Австралии и, кроме того, сельская спартакиада – кто дальше глотнет «колеса».

Из мебели в квартире у Клима только грязный, в желтых разводах, матрас и две колченогих табуретки. Есть, правда, новый холодильник. Но в нем пока хранятся старые подшивки журнала «Иностранная литература» (с 1986 года). На одной из стен – несколько самодельных полок из необструганных досок. И все это завалено красками, холстами, бумагой, альбомами по искусству, книгами, компакт-дисками, аудио– и видеокассетами. Все видимое пространство увешано картинами, заставлено небольшими скульптурами. Кстати, будем справедливы, довольно известных российских художников-авангардистов, в большинстве своем покойных. (К. Вадимов умел торговаться и обычно скупал эти работы за бесценок у вдов или у равнодушных к творчеству своего родственника наследников.)

Нам было что вспомнить, что рассказать друг другу. Слушали старые записи Б. Г., «Чайфа», «Наутилуса», «АукцЫона», «Агаты Кристи», «Крематория», «Кино» и даже Егора Летова. Курили травку, спорили до хрипоты о стремительно поднятых (со дна масскульта) мутной волной русского постмодерна В. Пелевине (тряпочный Кастанеда для бедных), литературном ди-джее В. Сорокине (затопившем остатки советской литературы мочой, калом, кровью и спермой), Б. Акунине («поваренные» исторические детективы, в которых нет ни истории, ни детектива), о мачо, который не плачет, Илье Стагoffe (потерявшемся в своих бесчисленных ремиксах и римейках, как иголка в стоге сена).

Помню я, раздвигая темно-коричневую стеклянную заводь пустых пивных бутылок, пробрался к Климу Вадимову, который рушил на пол стопки компакт-дисков, пытаясь найти что-то для всех нас очень важное, обнял его за плечи и сказал:

– Клим, ты думаешь, это ты делаешь карьеру? Нет, это карьера делает тебя…

На что Клим спокойно мне ответил:

– Успокойся, чувак. Пока у меня есть ощущение нереальности этого мира – я жив. А вот когда я окончательно уверюсь, что этот мир настоящий – тогда и приходи ко мне на похороны.

И после хорошей затяжки травкой добавил:

– Чем сложнее твой внутренний мир – тем проще ты должен быть внешне. Не привлекай к себе внимания, будь как все, иди на компромисс, если хочешь сохранить и реализовать то, что дано тебе Богом. Единственное, что от тебя требуется, – это сохранить свой дар. С тебя потом спросят только за это…

В этот вечер встречи «для тех, кому за тридцать» в мой ослабленный журналистикой организм было влито столько алкоголя, что я боялся самовоспламениться.

– Абсурд какой-то, – думал я в туалете, расстегивая ширинку непослушными пальцами. – Пьешь крепкие напитки – а становишься слабым. Пьешь слабые напитки – остаешься крепким…

Наконец ширинка поддалась, но в тот момент, когда я достал свой шланг и приступил к мочеиспусканию, он вновь соскользнул ко мне в штаны.

«Резинка на трусах слишком тугая», – тупо подумал я, ощутив неприятную сырость в штанах.

Воистину, что у трезвого на уме, то у пьяного в штанах. В конце концов я надрался у Клима, как настоящий декадент, до полного упадничества на пол. Меня положили спать на какую-то антикварную циновку на балконе, прикрыв, как истинного журналиста, старой подшивкой газет.

Проснулся я раньше всех. Поташнивало. Нашел на кухне полбутылки недопитого пива. Осторожно, чтобы не наступить на спящих вповалку на полу падших интеллектуалов, вышел на улицу.

Выпил пиво и, пошатываясь, потом еще долго искал себя в городской толпе. У кого ни спрошу – никто не видел.

На перекрестке засмотрелся на женские коленки и чуть было не попал под трамвай. Добрался до дому. Одна мысль о лифте вызвала приступ дурноты. Глубже дышал носом и думал о постороннем.

Позвонил на работу, попросил начальницу отдела отмазать меня перед редактором. Пообещал ей завтра, с ранья – кровь из носу! – принести уже готовый репортаж о конкурсе художественной самодеятельности среди коммунальщиков города Волопуйска. (Каюсь, соврал, не написал оттуда ни строчки.)

Проснувшись, никак не мог сообразить, вечер ли это сегодняшнего дня, или уже утро завтрашнего.

Сколько раз я себе говорил: нельзя мешать водку с пивом. Сколько раз! И все равно. А потом голова раскалывается на множество неравных кусков, и что же внутри?

Ничего! Мерзость запустения. Пустота и сквозняки по извилинам.

 

Сегодня, после тяжелой трудовой газетной вахты, чтобы хоть как-то реабилитироваться перед своей безнадежно больной совестью, несмотря на то что меня весь день плющило, бычило и кумарило, я заставил себя пойти в публичную библиотеку. Повышать, самосовершенствоваться и не позволять душе лениться.

На улице только что прошел короткий, но сильный дождик. Неожиданно выглянуло солнце, но не удержалось на небе и рухнуло прямо под колеса мчащихся по мокрому асфальту машин. Они раскатали солнце по всей дороге, и на асфальт невозможно было смотреть из-за яркого света.

«Блестящая смерть, – мрачно закончил я сочинять эту метафору, – просто блестящая смерть сегодняшнего солнца».

В троллейбусе два подростка громко спорят:

– Вот смотри, по понятиям ведь человек может быть правильным, а по жизни – упертым, – говорит один.

– Нет, не может, – возражает другой, – пидор разве может стать вором в законе?

– Конечно может. Здесь смотря какой закон и по каким понятиям живут воры.

– Тогда это уже не воры, а беспредельщики. А закон, если он закон, никто не изменит.

На светофоре остановилась крутая японская иномарка, вся по самые стекла густо забрызганная уличной грязью. На одном ее боку какой-то шутник пальцем вывел:

«Хочу домой, в Японию!»

А когда она нас подрезала, я успел разглядеть на другом ее боку:

«Помой меня, я вся чешусь!»

 

Я вышел из троллейбуса, и он тут же превратился в тыкву, водитель троллейбуса – в жабу, а все пассажиры – в серых мышек.

Часы на Луне пробили полночь…

ВОЗМОЖНЫ ВАРИАНТЫ

В библиотеке, дожидаясь заказа, встретил Хорхе Луиса Борхеса. Со дня своей смерти он практически не изменился… Только кожа на корешке немного потерлась.

От нечего делать взялся пролистывать «Историю русской литературы конца XIX – начала XX века». И так увлекся, что совершенно забыл про свой первоначальный заказ.

 

Валерий Брюсов (1873-1924) «Полное собрание сочинений и переводов в 25 томах» Санкт-Петербург, изд. «Сирин», 1913 г., тираж 2100 экз.

 

В 25-томном собрании сочинений, с комментариями и вариантами, есть что-то грустное. Брюсов еще достаточно молод, чтобы смотреть в будущее, дарить нас новыми произведениями, а не оборачиваться назад.

Д. Философов. «Расточительность», «Речь», 22 июня 1913 года

 

Народная тропа пройдет мимо творчества Брюсова так же, как творчество Брюсова прошло мимо народа.

В. Львов-Рогачевский. «Современник» № 8 за 1913 год

 

Газеты «Речь» (14 сентября 1910 г.) и «Биржевые ведомости» (2 октября 1910 г.) сообщили, что Л. Н. Толстой просил не присуждать ему Нобелевской премии, так как он вынужден будет отказаться от нее: «Отказываюсь же я потому, что убежден в безусловном вреде денег».

Из письма М. Левину, 1910 год

 

Умоляю разных литературных гробокопателей не искать и не печатать моих стихов и рассказов, рассеянных по разным газетам и журналам и никогда мною не введенных в издания моих книг: я многое печатал только по той бедности, в которой часто бывал. Насчет же того, что введено в издания моих книг, я делаю указания».

Завещание И. Бунина. Бунин дебютировал в печати в 1887 году стихотворением «Над могилой Надсона»

 

Игорь Северянин. Пролог. Эго-футуризм. Поэза грандиос. Апофезная тетрадь третьего тома. Брошюра тридцать вторая. СПб, 1911 г., 100 экз.

 

В библиотеке я написал моему юному поэту ответное письмо, а через неделю опубликовал еще одну не менее злую литературную статью «Подземная река», благо, редактор Нестор Иванович пока еще ко мне благоволил.

Мы встретились с Нестором Вскипиным-Махно в коридоре, когда он выходил из своего кабинета, вытирая окровавленную кавалерийскую шашку шелковым носовым платком: только что он зарубил кого-то из наших постоянных авторов.

– Главное – не стоять на месте, – обогатил он мое знание жизни еще одной максимой. – Двигаться, двигаться, двигаться. Назад, вперед, пусть даже и одновременно в разные стороны.

Я вспомнил, что после вчерашней летучки, которую я проспал на хате у интеллектуала Клима Вадимова, в нашем кабинете моя белозубая и насмешливая начальница вывесила очередное руководство к действию, принадлежащее ораторскому искусству Нестора Ивановича: «Вы должны писать так, чтобы ваши статьи хватали читателя за грудь!»

 

Так вот, в письме я писал следующее:

«Дорогой друг!

Я с интересом прочитал твое письмо. Местами оно показалось мне даже занятным. Но кто тебе сказал, что мы еще живы? Нас давно уже поместили в формалин. И все вокруг как бы осталось прежним, как бы неизменным, законсервированным, но скажите мне, можно ли жить в формалине? Нет. А всем нравится такая „не-жизнь”. И они не хотят возвращаться в нормальную жизнь, потому что там холодно, там дуют настоящие ветра и идет настоящий дождь.

Там, в той жизни, нужно думать и самому совершать поступки, а возможно, даже и подвиги. Там нужно делать выбор самостоятельно и оставаться самим собой, даже если ради этого и придется многим пожертвовать.

„Открыть закрытие!” – говорим мы городу и миру. „Долой все монументы! – кричим мы в пустыне жизни, раздирая себе в крике рты и глотки. – Они заслоняют нам горизонт!” Присоединяйся к нам! Может быть, именно тебе удастся докричаться до Великого Глухого – нашего свободолюбивого века.

…Мне обязательно хочется сказать тебе пару слов еще вот о чем. Внимательно выслушивай все, что тебе советуют другие, а потом забудь об этом и сделай все по-своему. Или я бы сказал еще так: читай – других, пиши – свое. Ведь эпигонство – это пародия в квадрате.

В своем письме ты задаешь один очень смешной вопрос: как, по моему мнению, лучше для поэта писать стихи: от руки или на машинке? Можно стихи писать от руки, можно – от ноги, но лучше все-таки от головы. Мне кажется, что Шарль Бодлер выбрал неверный символ для поэта – альбатрос:

Поэт – как альбатрос: отважно, без усилья,

Пока он в небесах, витает в бурной мгле,

Но исполинские, невидимые крылья

В толпе ему ходить мешают по земле.

Наоборот! Для поэта важно чувствовать почву под ногами, уметь по ней много и долго ходить, крепко стоять или правильно взять разбег. Чтобы заглянуть за горизонт, иногда приходится залезать на навозную кучу. Никакого совершенства в литературе быть не может, если это живое творчество, отразившее несовершенство мира, а не дистиллированный настой из абстракций. Это не мое, но тоже прими к сведению.

Каждому молодому поэту или прозаику хочется, чтобы литература началась с его произведений. Каждому молодому критику хочется, чтобы литература закончилась вместе с его злыми критическими статьями. И эта бесконечная история повторяется из одного литературного поколения в другое.

Сейчас тебя несет словесный поток. Несет просто по течению, безвольного, ошалелого. Несет с шумом и яростью, а потом выбросит на какой-нибудь необитаемый остров. Вот тогда-то тебе и придется, как первому человеку, как Адаму в раю, показать, сможешь ли ты найти для этого мира новые, правильные, красивые имена. А пока о твоих стихах я ничего не могу сказать. Точнее, могу сказать, что они пока ничего существенного из себя не представляют.

Выучи-ка получше правила русского языка: первое лицо, второе лицо, третье лицо. Мое Лицо! И не бойся ты писать просто! Писать просто сложнее всего. И говори побольше глупостей. Чем больше ты их говоришь, тем меньше их остается в тебе самом. Люди, говорящие глупости, – самые умные люди на свете. Толстой, например, четыре раза переписывал „Войну и мир”. Кто знает, может быть, это говорит только о его „гениальном тупоумии” и неумении сразу найти нужную фразу, слово, образ или сюжетный ход?

А на досуге подумай вот над какой мыслью (может быть, кстати, выяснишь, кто ее автор): „Творчество начинается с мучительного отъединения от Бога и создания своей собственной воли, чтобы потом, преодолев это отъединение, соединиться с ним в новом слиянии, выше того, с которого все началось”.

Еще ты спрашиваешь меня о моих творческих планах, об отношении к женщине и пр. О творческих планах узнаешь из „Вечернего Волопуйска”. А о женщинах поговорим как-нибудь в другой раз…»

ВАРИАНТ ЧЕТВЕРТЫЙ: ЖЕНЩИНА КАК ЖЕНЩИНА

…Ключи, которые она крутила на пальце, означали: я свободна, ты мне нравишься, пойдем со мной.

Я снял ее у кинотеатра «Лучший Мир». Я самец, и весной меня тянет на свежее мясо. Модно одета, сразу видно, не проститутка, скорее просто женщина с авантюрным складом характера, искательница приключений и острых ощущений (то есть блядь).

Длинноногая, такие в моем вкусе. «Чем длиннее у женщины ноги, тем больше на них пупырышков во время холодного осеннего ветра», – вспомнил я строки из верлибра молодого местного поэта.

Привела к себе на хату. Хата упакована от и до. Я немного забеспокоился: уж не подстава ли это, или, может быть, я угодил в логово к извращенцам типа «Общества любителей комиксов им. Тома и Джерри»?

Под кул-джаз выпили вина. Хорошее. Я краем глаза оценил ее бар. Много иностранных этикеток. Но водочной не заметил ни одной.

Она сказала, что хочет заняться этим втроем. Есть ли у меня подходящий приятель?

Я подумал. Пожалуй, что нет: Строчковский в командировке, Семен готовится к вернисажу. Остальные на роль ебарей-террористов не подходили однозначно.

«Хорошо, – сказала она, – тогда я приглашу своего дружка».

Я был не против, хотя чувство самосохранения опять напомнило о себе. Ведь так можно было влипнуть и в какую-нибудь неприятную криминальную историю, где мне бы досталась роль потерпевшего. Я имею в виду банальный сюжет с ограблением: клофелин, мертвый сон с последующим пробуждением в голом виде где-нибудь на городской помойке.

Нет. Оказалось, этой сучке нужно было совсем другое.

Пришел ее приятель. О таких говорят: «с хорошо сложенной мужской фигурой». Я сказал, что было бы неплохо для начала все-таки того, водочки.

У нее в баре водки, увы, не оказалось. Она предлагала мне выпить и то, и другое. Но я был непреклонен.

Пришлось нам с ее приятелем сходить в продуктовый. Взяли водки, хорошей закуски. Ничего мужик, улыбчивый, сказал, что работает водилой в фирме, которую возглавляет эта самая сучка.

Вернулись в квартиру, выпили пол-литра. Поставили даму раком. Водила трахал свою хозяйку сзади, одновременно я пихал ей в рот. Двигались мы ритмично, как-то даже удивительно слаженно для людей, впервые играющих в таком составе (вот что значат годы непрестанных тренировок!).

Ритм ускорялся, член мой напрягся до состояния железного Феликса, и я про себя подумал, что мы с водилой должны скоро встретиться где-нибудь в районе ее желудка.

Так и случилось. Кончили мы в нее практически одновременно. В общем, весело провели время.

Ночью, уже у себя дома, когда я забылся сном, мне снились огромные голые кузнечики. Они улыбались мне мощными челюстями и предлагали обменять свои огромные деревянные скрипки на мой (во сне почему-то очень маленький) испуганно съежившийся член. Я отказался, и тогда кузнечики, злобно оскалившись, стали гоняться за мной по зеленому лужку, пытаясь откусить его у меня.

 

А весь следующий воскресный день я тайно следил по городу за Шарлоттой. Видел, как она стырила пачку «Мальборо» с уличного лотка, подглядел, как она, думая, что ее никто не видит, писает за гаражами в каком-то дворе, и испытал зрекцию.

Я давно уже решил для себя, что по-настоящему роковая женщина – это дорога, которая принадлежит всем по ней идущим и в то же время никому конкретно.

А потом случился просто удивительный и слишком литературный случай, чтобы в него кто-нибудь мог поверить.

Шарлотта зашла в магазин «Маркет-Плюс». А буквально через две-три минуты из этого магазина, я уверяю вас, точно в таком же коротком летнем платьице из японского шелка, такой же расцветки – и плюньте мне в рожу, если я вру! – в таких же туфлях вышла… Ася-Длинноножка!

«О, бля! Смотрите кто пришел! Точнее, вышел…» – только и смог подумать я.

А вот Шарлотты из магазина я так и не дождался. Я занервничал и, нарушая правила игры, которую сам же для себя и придумал, решился войти внутрь магазина.

Я несколько раз прошелся по всем этажам, заглянул во все отделы, во все закоулки, полчаса, как настоящий маньяк-извращенец, проторчал возле женского туалета – нету, она как сквозь землю провалилась!

Мне оставалось только гадать: что это – мистика? Или я самым банальнейшим образом лоханулся: Шарло, заметив, что я за ней слежу, вышла через черный ход… Но тогда появление Аси в точно таком же прикиде, что и у Шарлотты, – это тоже простая случайность, удивительное совпадение? А не слишком ли много в последнее время в моей жизни стало этих удивительных совпадений?

Господи, кажется у меня начинается шпиономания! Или шарлоттомания, что, впрочем, практически одно и тоже…

Усталый и растерянный, от нечего делать, чтобы уж день совсем не пропал даром, поплелся в публичную библиотеку.

У библиотекарши, выдававшей книги посетителям, был болезненный вид, а из уха, как белый мох, торчала грязная вата.

До закрытия пытался отвлечь себя от грустных мыслей своей любимой литературной хроникой.

 

На критику обыкновенно не отвечают, но в данном случае речь может быть не о критике, а просто о клевете… Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был.

А. П. Чехов, из письма В. М. Лаврову от 10 апреля 1890 года

 

…Как известно, П. Б. Струве, издатель и редактор «Русской мысли», отказался печатать заказанный ранее для журнала роман Андрея Белого «Петербург», усмотрев в нем «антигосударственную тенденцию».

 

«Русская мысль» на самом деле должна бы называться «Черносотенная мысль»… (В. И. Ленин в газете «Пролетарий» № 25 за март 1908 года), а «…г. Струве, как известно, начал с оппортунизма, с „критики Маркса”, а докатился в несколько лет до контрреволюционного буржуазного национал-либерализма…»

 

Выходит, Ленин заступился за Андрея Белого. А тот и не знал.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

Мужик приходит домой ночью с бутылкой водки. Выпил рюмку и стал размышлять: «Есть Бог или нет?»

Через несколько минут выпил еще одну и опять: «Так все-таки есть Бог или нет?» Еще через некоторое время налил еще одну стопку и опять за свое: «Ну все-таки есть Бог или нет?»

И тут вдруг голос с неба: «Да нет меня, нет! Спи давай!»

 

Следующее послание от юного друга-поэта пришло недели через две после публикации в «Вечерке» моей статьи «Подземная река».

В тот день я подзадержался на работе.

Около двери в мою квартиру была лужа. Я вспомнил, что договорился встретиться с моим приятелем Р. К., чтобы поговорить насчет его работы внештатником в нашей газете. Он не застал меня и, чтобы я понял, кто приходил, оставил свою обычную визитную карточку – нассал под дверью. Сначала мы его за это били, а потом привыкли. В конце концов, никого не убил, не поджег, ничего не украл.

Хуже было с письмом от юного друга-поэта. Почтальон, видимо, вонзил его в дверную щель, а оно опрокинулось на пол. Естественно, в лужу, сделанную сукиным сыном Р. К.

Хорошо, что молодежь нынче не пишет чернилами, подумал я, обмыв кое-как письмо в ванной и пытаясь высушить его феном.

Письмо было послано как заказное, ценное, да еще и с уведомлением. Видимо, юный пиит искренне боялся, что оно вдруг, не дай бог, по каким-либо причинам не дойдет до меня.

Письмо, как и первое, было написано нервным, спешащим почерком.

«Добрый день, уважаемый Глеб Борисович!

Вы себе представить не можете, что значат для меня Ваши письма. Я горд и счастлив дружбой с таким человеком, как Вы. Ваши послания спасают меня от неизбежной скуки жизни в таком маленьком и глухом городишке, как наш.

Как всегда, я с большим интересом прочитал вашу очередную статью. Она посвящена, как я понял, в основном проблеме Добра и Зла, веры и неверия и их отражения в творчестве художника.

Вы извините, но мне кажется, что, когда Вы пишете о Боге, Вы, Глеб Борисович, богохульствуете, и, откровенно говоря, мне кажется, просто насмехаетесь над верой. Вот Вы говорите: „Зло побеждается познанием Зла… Предназначение Дьявола заключается в том, чтобы Зло не ушло из нашего мира. Чтобы оно передавалось как некий пароль, тайна, знание до пришествия того самого Антихриста. Сейчас на Земле огромное множество его тайных или явных носителей. Это так называемые одержимые злом, которых периодически сажают в тюрьму, в психушку, казнят или просто убивают без суда и следствия. Но Зло успевает перейти к кому-то другому, и дьявольская эстафета продолжается.

Добро и Зло – это сросшиеся головами близнецы. Разделить их – и они истекут кровью. Нашей, людской кровью… Есть Зло как преступление, есть Зло как философское понятие, а есть Зло как форма абсолютной свободы.

Достоевский сварил суп из топора Раскольникова и вот уже почти полтора века кормит им человечество, да так, что у Жана-Поля Сартра от этой похлебки даже «Тошнота» случилась…”

И наконец: „Бог существует, только он сам об этом, похоже, не знает… Человек – могила Бога, вырытая Дьяволом, или могила Дьявола, вырытая Богом. Кто мне сможет объяснить, какая здесь разница?”

Я! Я могу вам объяснить, какая здесь разница и что здесь происходит! Не кажется ли вам, Глеб Борисович, что Вы постоянно противоречите самому себе?

Не знаю, специально ли это вы делаете или же действительно являетесь столь противоречивой натурой, только вы вводите в заблуждение и запутываете своих читателей до состояния полной растерянности.

Вы говорите о новой системе ценностей, но ценности не могут быть новыми или старыми. Ценности могут быть вечными, или их вовсе нет. Вы со своим нигилизмом забрались так высоко в горы, что в том разряженном воздухе идеальной свободы никто, кроме вас, жить не сможет.

В таком случае банальный вопрос: зачем вообще нужно творчество? Чтобы выпячивать свою индивидуальность, вставать в позу бунтаря-одиночки, пишущего как бы только для себя?..»

 

Я даже не стал отвечать на его абсурдные обвинения, ибо с этого момента мы перестали понимать друг друга. В одном юный поэт был прав – я писал о женской природе, а значит, главной темой моей статьи была проблема мирового Зла.

Статья «Подземная река» начиналась с сентенции, повторенной потом в девяти ответных критических публикациях различных изданий нашего региона:

«Только женщина может понять женщину и по-настоящему ее трахнуть. Женщина – это ходячий винегрет из самых абсурдных идей, которыми живет человеческое общество.

Женщины близоруки, но дальновидны, они нелогичны в чувствах, но четко прагматичны в быту и делах. Женщина говорит: „Я ненавижу тебя!” и бросается в твои объятия. Она говорит: „Я люблю тебя. ..” и уходит от вас навсегда. Нас, мужчин, своими капризами создают женщины…»

Далее я продолжал нагнетать страсти:

«Не помню, кто о женской жестокости сказал (помню, но не скажу – Г. Б.): „Это огромное счастье, что до сих пор войны затевали только мужчины. Если бы их вели женщины, в своей жестокости они были бы до того последовательны, что нынче на земном шаре не осталось бы ни одного человека”.

…Что касается этики и эстетики, то для женщины они пересекаются где-то в районе публичного дома. …Если она не станет как можно раньше матерью, то обязательно превратится в мелкую и лживую шлюшку… которая всегда будет возвращаться на место своих любвей, как преступник возвращается на место преступления.

И что бы ни декларировали нам полусумасшедшие эмансипантки и истеричные феминистки, женщина останется только телом, телом прежде всего. А еще точнее, веществом, из которого художники будут лепить свой недостижимый идеал. Ибо в их длинных ногах больше смысла, чем в их умных головах.

Что касается супружества – это „да" в смысле „нет" и „нет" в смысле „да". Для обоих это осознанная необходимость отказаться от свободы во имя…

Во имя чего? Придумайте сами, я, ей-богу, пока еще для себя не решил… Мужчине необходима умная жена и красивая любовница. Этот треугольник поможет ему выйти из замкнутого круга и избежать опасности кончить жизнь черным квадратом…»

Здесь я плавно переходил к проблемам проституции и жесткой порнографии. Не буду останавливаться на этом подробно, желающие могут взять подшивку «Вечернего Волопуйска» и прочитать статью целиком. Скажу только, что в жизни все гораздо правдивее и страшнее.

Вот после этой публикации и появилось знаменитое коллективное письмо местных поборников нравственности и морали. Письмо называлось «САЛЬЕРИ, ДРУГ! ТВОЙ ЯД В ВЕКАХ НЕИСТОЩИМ!».

Среди подписантов в основном фигурировали престарелые дамы с филфака волопуевского универа, несколько маргинальных журналистов да пара-тройка несостоявшихся литераторов-неудачников. Итого – более тридцати подписей.

Господа, встаньте, снимите шляпы и головы: грядет, грядет минута немолчания!

 

(Здесь: музыкальная пауза, Карл Орф, «Кармина Бурана», Ария Жареного Гуся. – Прим. ред.)

 

Возмущению убитых преждевременным климаксом университетских дам и придавленных рутиной захолустной жизни литературных насекомых не было предела. Ведь кто-то без спроса посмел сказать, что яблоко пахнет яблоком, а вода – мокрая. (Вот только при чем здесь бедный Сальери, упомянутый в заголовке письма, я до сих пор не понял.)

Это письмо было разослано во все СМИ города Волопуйска, в городскую и областную администрации, в прокуратуру и милицию, во все школы, детские садики, ЖЭУ, СМУ, а также в бюро прогнозов погоды.

Не буду пересказывать содержание их истеричных завываний. Они банальны, скучны и неинтересны, даже с филологической точки зрения. Тем более что в тот же день, когда в областной газете «Правда моря» опубликовали это письмо, пришла телеграмма от Дж. Кришнамурти, датированная 28 мая 1917 года. Кришнамурти высказывал мне свою поддержку, а ровно в полдень на небе Волопуйска появилась такая надпись:

«Я утверждаю, что истина – территория без дорог…»

«ДЕТДОМ ДЛЯ ПРЕСТАРЕЛЫХ УБИЙЦ»

(Далее сюжет мог бы развиваться так. Крупный план – мир смотрит в камеру.)

 

Получив в газете гонорар за последние публикации, всю ночь мы протусовались с Сэмом в ночном клубе «Тигры и Кролики».

– Я бисексуал, – подсев к нашему столику, сказал мне один из завсегдатаев клуба Митрофан Отбросов (он же Кетчуп, он же ди-джей Мао, он же мистер Хохол). – Ты мне нравишься. Мы можем проводить свободное время вместе.

– Мак тебе в ребро, сынок, и конопля в бороду, – добродушно сказал я, затягиваясь сигареткой и выпуская вверх струйку дыма.

Хороший парень. Оказывается – никакого секса. Грязная работа. Мы с ним дважды сдавали большие партии фальшивых долларов.

Баксы были сделаны на черно-белом ксероксе и потом раскрашены от руки цветными карандашами.

В провинции доллары были еще в новинку. Но моя совесть чиста. Я действовал, руководствуясь принципом: зачем честному человеку баксы?

А нувориша кинуть – почти что духовный подвиг.

Неплохой был приработок, пока этого молодого педрилу не подловили на том, что он продавал нечистый кокаин, добавляя в него сахарную пудру. У кого-то из клиентов случилась в заднице серьезная аллергия.

Вот за эти мелкие шалости с коксом Митрофан Отбросов бывал неоднократно бит, в том числе кирзой по яйцам. Он уехал жить в Питер и через три-четыре года стал известным рокером, играющим в панк-группе «Детдом Для Престарелых Убийц».

«Мой жизненный принцип, – сказал он мне как-то, когда еще жил в нашем городе, – падая, обязательно утянуть за собой скатерть – чтобы шуму побольше было».

– СЕКС – ТОЛЬКО С РЕЗИНОЙ, – пропагандировал тогда Митрофан, – НАРКОТИКИ – ТОЛЬКО ТРАВА. – И добавлял: – Женщины – моя внешняя слабость. Мужчины – моя внутренняя сила.

«Детдом Для Престарелых Убийц» прославился своим англоязычным хитом «Dead Byddha!». Песенка стала популярной не только в России, но и в Европе. Даже в снобистской Англии и чванливой Америке заметили удачный дебют наших питерских парней.

В песенке, в частности, говорилось: «Иди всегда своей дорогой, малыш, и если тебе встретится на пути дядька, который назовет себя Будда, Христос или Магомет, – убей его! Своими нравоучениями он засерит тебе мозги и не даст увидеть мир таким, какой он есть. Убей Будду хотя бы для того, чтобы потом стать им, малыш! И помни, на Земле богов не бывает. Здесь живут только лжепророки…»

Панк-группа «Детдом Для Престарелых Убийц» просуществовала ровно до того момента, как стала знаменитой. Потом, видимо, каждый действительно возомнил себя Буддой и пошел своей дорогой. Митрофан Отбросов пошел дальше всех: промахнувшись с дозой героина, он ушел в Нирвану и, говорят, до сих пор не вернулся. Надо думать, что не вернется уже никогда.

А песенка их жива. Недавно слышал по радио «ЕВРОПА ПЛЮС АЗИЯ» ее танцевальный римейк в стиле эйсид хаус. Ничего, слушать можно, настоящую вещь испортить не так-то просто.

 

Я вышел из «Тигров и Кроликов» в половине шестого утра и, как говорили в XIX веке, пошатнулся вместе со своим здоровьем.

Ночью, во сне, навеянном сильнодействующим снотворным, я увидел пейзаж с луной и сломанным деревом. Я плыву по лунной дорожке навстречу огромной луне и не могу найти силы свернуть в сторону. Луна манит к себе, и мной овладевает ужас, что не хватит сил на обратный путь. «Обратного пути не будет», – слышу я голос и справа на берегу вижу сломанное дерево.

Под ним в позе лотоса в одеянии буддийского монаха сидит Семен. Расстояние до него и берега огромно, но, как это бывает во сне, я как бы одновременно вижу его и на расстоянии, и прямо перед собой. Рот его зашит суровыми нитками. Но это сказал он.

Проснувшись после обеда, долго вспоминал, забрал ли я Сэма с собой из клуба или он так и остался спать за столиком в баре, когда я вышел в туалет. Так и не вспомнил.

Хотел было позвонить на работу и сказаться больным, но меня опередил Строчковский.

– Слыхал очередной ньюс-хит? – захлебываясь от восторга, кричал он в трубку. – Вчера ночью чья-то бригада разнесла вдребезги «Тигров и Кроликов», просто, блин, превратила там все в груду битого стекла! А знаешь, кто этот клуб контролировал? Кадык Рыгалов, конкурент Яниса-Крысы! Все говорят о новой мафиозной войне в Волопуйске и переделе бандитской собственности!

– Ну что ж, будет хотя бы о чем писать, – констатировал я и глубоко задумался.

Значит, я вовремя свалил из «Тигров и Кроликов». Может быть, за несколько минут до погрома. Но вот Семен!

Я по-настоящему обеспокоился его судьбой и тут же позвонил ему домой. Телефон молчал. Включился автоответчик: «Вы позвонили по номеру Семена Батаева. Прежде чем оставить свое сообщение после сигнала, подумайте, нужно ли оно хозяину квартиры?» Автоответчик, который ни за что не отвечает. Я решил прогуляться, проветрить мозги и вызвонить Сэма с улицы либо вечерком зайти к нему домой.

 

– Крыса! Я тебя предупреждаю! – орал по сотовому раскалившийся добела Кадык Рыгалов. – Я тебя предупреждаю, если ты еще хоть раз наедешь на мою братву, будем разбираться на стрелке.

– Ты чо, охерел? – немного растерялся Янис-Крыса. – Что случилось-то, обоснуй?

– Не прикидывайся лохом, Крыса, – в бешенстве кричал в трубку Кадык. – Вчера ночью расхерачили мой клуб. Завалили троих бойцов из охраны, распугали на хер клиентуру.

– Ну и чо? Что ты блажишь, Кадык, у тебя проблемы, а я-то тут при чем?

– Те, кто там был, божатся, что видели среди громил тебя, Янис, тебя и твоих пацанов.

Янис покраснел, потом побледнел и, совладав с голосом, спокойно ответил в трубку:

– У меня тоже есть, что тебе предъявить, Кадык. И я это сделаю в самое ближайшее время.

Они почти одновременно выключили свои сотовые.

Янис-Крыса подошел к окну и через жалюзи стал смотреть на центральную улицу города. В ту ночь, когда разнесли кабак Рыгалова, Янис был в своем загородном доме с Асей и еще двумя-тремя своими близкими друзьями, здесь он чист.

Значит, можно сделать следующие выводы. Первый – Рыгалов намеренно, без повода, наехал на него, чтобы вызвать его на конфликт. То есть Кадык поступил по принципу: лучшая защита – это нападение.

Второй – кто-то очень похоже косит под Крысу, чтобы подставить и окончательно поссорить с Рыгаловым. (Вариант – происки сук-оперов.)

И третий… Вот о третьем Крыса, суеверный, как все бандиты, боялся даже думать. Третье касалось области мистики, где ничего не могли решить ни «Узи», ни «АК», ни тротиловые бомбы. Третье, думал Янис, насмотревшийся по видаку фильмов ужасов, где-то есть двойник, мой двойник, о котором я не знаю. Да, двойник или тот, кто легко может превращаться в кого угодно, то есть оборотень.

Янис передернул плечами, как от холода. В таком случае возможно, что и Рыгалов не имеет никакого отношения к разборкам в порту, где замочили моих бойцов.

Нет, решил Янис, лучше не заморачиваться, а то точно крыша съедет, станешь, как те зоновские «овощи», жрать свое дерьмо колхозными вилами.

«Однако Рыгалову нужно предъявить, – вновь заводил себя Крыса, – обязательно надо предъявить. Я забью ему стрелку».

 

На улице июльская тридцатиградусная жара. Мысли плавятся, как мороженое, упавшее на раскаленный асфальт. Переполненный, душный, пыльный трамвай. Поношенная одежда и обувь, набитые продуктами авоськи и хозяйственные сумки. Запах пота, тухлой рыбы, женских выделений, дешевого одеколона, застарелого водочного перегара. Хмурые лица. Из-за любого пустяка люди начинают огрызаться и переругиваться. Разговоры: очередные выборы, клянут демократов, надеются на коммунистов. Рост цен. Нищета, безработица, преступность, отсутствие перспектив.

Мимо трамвая, обгоняя его, мимо этих тесно прижатых друг к другу, как кильки в бане, исходящих потом людей, в роскошных, просторных иномарках с кондиционерами едут другие люди. Лучше ли они? Не знаю. Знаю только, что они другие. А тут еще десятилетний мальчик упал в обморок. Думали, от духоты. Оказалось – от голода. Кто-то стоит, кто-то сидит, кто-то уже лежит, тесно и нечем дышать; трамвай как метафора нашего общества.

ПОКОЛЕНИЕ-85

Где ты, мое поколение? Мучаясь духотой и похмельем, думал я.

Мое поколение – это поколение между. Мы как мостик между советской эпохой и первыми годами перестройки: мы окончили школу в 1985-м, и нам говорили, что именно мы, новая молодая интеллигенция, станем творцами будущего нашей великой страны, нерушимого Советского Союза.

Но СССР рухнул. По нам пройдут следующие, а мостик в конце концов обветшает – и тоже рухнет.

Поэтому-то я и мои одногодки никогда не смогут искренне полюбить ваш мир, вашу жизнь, ваши ценности, люди из светлого капиталистического будущего! Однажды я заснул в одной стране, а проснулся совершенно в иной. Как будто бы попал на чужую планету. Есть от чего слететь с катушек, ведь правда? В чем тут моя вина? Я по-другому понимаю, что такое дружба и любовь, честность и порядочность, доброта и искренность. Я ведь до сих пор верю и во взаимовыручку, и в сострадание, и в самопожертвование ради жизни другого. Представляете, как мне трудно сейчас жить в вашем ебаном мире капитала и общества потребления? Ну да ладно. Я глубоко, а вы – высоко. Авось, не пересечемся.

Для меня, когда я учился в школе, государство, СССР, генеральный секретарь КПСС дорогой Леонид Ильич Брежнев воплощали идею бессмертия. И вот великая советская империя рухнула. Как жить теперь, если ничего бессмертного больше нет? И значит, все дозволено? Вопрос: что приобрела Россия взамен тех колоссальных потерь проклятого десятилетия? Я уверен, мы выпустили на свободу демонов и монстров и очень скоро с ужасом в этом убедимся.

Мы проиграли холодную войну, потому что наша совковая пропаганда затрахала всех своей тупостью, скукой и серостью. Мое поколение назло старым пердунам из политбюро стало любить все западное, американское. Черта с два мы это по-настоящему любили! Но эти придурки из КПСС, такие как мой папик, не оставили нам хоть какой-то идеологической альтернативы, иллюзии свободного ВЫБОРА.

Мое поколение 85-го дважды пережило мировоззренческий кризис: сначала коммунистический, когда исчез с карты мира СССР, затем демократический, когда в 1991 году развеялись все мечты о светлом капиталистическом будущем. Итак, что вы от нас хотите еще? После 1991 года «романтики превратились в невротиков». Лучше бы нам тогда было навсегда заблудиться в лабиринтах духа, чем найти тот выход, который был найден.

Дайте мне слово «свобода», и я научу вас говорить слово «нет». Не переступайте порога, говорят пророки, но мы их не слушаем, и переступаем, вот он – порог. Ну здравствуй, Бог, говоришь ты, кого мы сегодня с тобой будем убивать?

Человек поколения-85 сегодня скорее мертв, чем жив, и воскресить его можно, только загнав в какое-нибудь пограничное состояние: между явью и сном, между жизнью и смертью, между злом и еще большим злом. Что, собственно, я с собой постоянно и делаю.

ЧЕРВЯК В ЯБЛОКЕ

Видели вы хоть раз лицо человека, который рассыпал на улице три грамма кокаина? Нет? Вам повезло. Трагедия Хиросимы и Нагасаки ничто в сравнении с тем ужасом и горем, которые отразились на лице этого бедняги. В провинции за грамм кокаина нужно работать года два, а то и больше.

Мы с Сэмом, совершенно ужеванные после дня рождения Шарлотты, ранним утром пытаемся выйти к остановке.

– Я один из немногих, кто один, но кого достаточно много, и я взорву в пизду весь этот дурдом! – кричу я.

– Чем? – вяло поддерживает разговор уставший и зевающий Сэм. – У тебя есть с собой динамит?

– Да у меня в штанах – сто килограммов динамита! Все эти люди живут, чтобы умирать, а я живу – чтобы жить!

– Ну да, корень зла обретается в кроне. Понимаешь, – пытается мне что-то пьяно объяснить Семен, – мы – песчинки в руках Бога. И таких песчинок у него в руках – целая пустыня. И вот он, сильный и могущественный, держит эту пустыню в руках и дышать на нее боится. А ты…

– А я бы дунул на нее хорошенько, чтобы песчаная буря – на тыщи лет!

И как раз в этом месте появляются менты. Злой после бессонной ночи патруль. Предложили предъявить документы. Сэм разволновался и рванул из внутреннего кармана паспорт. А вместе с паспортом выдернул из кармана пакетик с кокаином. Где-то на полпути пакетик порвался, и все его содержимое белым облачком осело на Сэме, на мне и на трех ментах.

Ситуация была критическая. И вдруг Сэм вытаращил глаза и зарыдал, причем очень даже убедительно.

– Боже, – причитал он, – мама, мамочка, это был прах моей любимой мамочки, все, что у меня осталось после ее кремации!

И опять реветь в голос. Я обнял его, всхлипывающего, и прижал к своей груди. Менты, не зная, что делать, вернули нам документы и отвалили, растворившись в утреннем тумане.

– Боже, мама, мамочка! – не унимался Сэм, когда ментов уже и след простыл. – Я разорен. Черт, господи ты боже мой, три грамма коксу, я же до смерти не рассчитаюсь! Эти же суки, бандюки московские, буржуины проклятые, они же меня в асфальт закатают! Менты поганые! Слушай, а может собрать с земли, а потом как-нибудь вычленить порошок, а? У тебя нет знакомых алхимиков? Все, на хер, завтра же уезжаю к ебене Фене к фрицам!

– Пришло время, – мужественно-пьяным голосом продолжал я свою утреннюю проповедь, поднимая с колен и уводя плачущего Сэма подальше от этого грустного места, – пришло время поднять на щит и вновь сделать культовыми фигурами благородных разбойников всех времен от Робин Гуда, Пугачева и Разина до Че Гевары, «Красных бригад» и лысого Котовского! Да, именно их, а не твоих обнюхавшихся коксу мальчиков в стиле рейв и девочек-вамп.

– Конечно, про Усаму бен Ладена только не забудь, – всхлипывает Сэм.

– Да-да, и это дело государственной важности, можно сказать, вопрос жизни и смерти.

– Чей? Твоей или моей? – Сэм пытается слизнуть с моих штанов кокаиновую пыль.

– Почему, если я разговариваю с Богом – это молитва, а если Бог разговаривает со мной, то это шизофрения? Сэм, блядь, человек – это узелок на память, который завязал дьявол на носовом платке Господа Бога. Чтобы, стало быть, не забыл. Так не забыл ли, а?

 

В последнее время постоянно забываю застегнуть ширинку. Старею или это что-то по Фрейду? Тут увидел на улице старика. Он корячился, опираясь на свою палочку, а в сетке у него болтались пачка китайской лапши, булка хлеба и пакет молока.

Я впервые испугался не смерти, а этой вот немощной, никому не нужной старости.

Блин, прав Мотя Строчковский, умирать надо молодым, ей-богу.

 

А еще я люблю есть яблоки. Я жру их килограммами. Как какой-нибудь огромный садовый вредитель, червяк-плодожорка. Это у нас, наверное, семейное: я думаю, наш род мог бы начинать отсчет с библейских времен. Ибо первый наш предок наверняка был простым червяком в яблоке, которое змей-искуситель подарил Адаму и Еве. Ведь то яблоко было точно червивое, что еще ожидать от змея? Кстати, в память о тех трагических событиях в раю наши, человечьи, глазные яблоки тоже стали червивыми. И мы в большинстве своем видим мир совсем не таким, какой он есть на самом деле.

 

Какая я все-таки противоречивая, непоследовательная натура!

Сучий ты потрох, эгоист, самовлюбленный, амбициозный, истеричный маргинал! Плюнуть тебе в рожу и размазать по зеркалу! Ненавижу тебя, сволочь!

…Так, минуты поэзии закончились. Теперь побриться, одеться, выйти в народ и сделать что-нибудь полезное для общества. Например, спрятать себя где-нибудь в тихом месте. Правильно, сегодня суббота, можно спокойно целый день просидеть в библиотеке. И никаких баб и алкоголя! Библиотека – это мой самый оригинальный ответ проклятому похмелью!

 

И, кстати, вот что еще интересно: в какое бы приличное место я с утра ни отправился – в библиотеку, в музей, на выставку или научную конференцию, – вечером я все равно оказываюсь в кабаке или промеж женских ног.

Или наоборот: если с вечера я основательно нагрешу, оказавшись в кабаке либо промеж женских ног, то с раннего утра, несмотря на сильную головную боль, тошноту и сонливость, меня все равно потянет куда-нибудь в приличное место (в библиотеку, музей или на научную конференцию).

Стало быть, очищения требуют тело и душа, очищения.

 

Возле библиотеки встретил художника Макса Пигмалиона.

– Куда собрался? – спросил я.

– Я узнал страшную тайну, – он затравленно огляделся по сторонам, придвинулся ко мне вплотную и, дыша винно-водочным перегаром, к которому примешивался стойкий и мерзкий запах каких-то лекарств, волнуясь, быстро-быстро зашептал:

– Ты, наверное, тоже слышал, что во время Второй мировой фашисты в концлагерях делали опыты на людях? Так вот, они хотели создать человекоподобных мутантов – сверхчеловеков, биороботов. А когда они поняли, что война проиграна, то выпустили этих чудовищ на волю. И теперь эти человекоподобные монстры живут среди нас.

Он сделал вынужденную паузу, сглотнул слюну, набрал в легкие побольше воздуха и продолжил:

– Эти монстры бессмертны. И это они совершают самые жуткие и страшные немотивированные преступления. Они охотятся за теми, кто знает их тайну. Например, за мной постоянно ездит зеленая «Волга», в которой сидят во-о-т такие мордовороты в темных очках. Это они и есть. – Непрестанно оглядываясь, Макс закончил: – Зря я тебе это рассказал. Теперь они и за тобой будут охотиться. Главное – спасти от этих маньяков Шарлотту. Ты ее случайно не видел?

– Нет.

– Вот все говорят, красота спасет мир. Но кто сначала спасет для мира эту красоту? – дышал он мне в лицо желудочными испарениями из глубины своих сибирских руд.

У Пигмалиона совсем голова усохла, подумал я. Это стопроцентная паранойя. Мания преследования, отягощенная длительным алкоголизмом. Или наоборот. Впрочем, какая разница.

– Время разрушает пространство, – говорит он мне на прощанье, – поэтому, чтобы избежать этого разрушения, нужно разрушить время в себе, остановить его, запутать и перепутать…

 

Библиотека пуста. Жара. Нормальные студенты сейчас жарятся где-нибудь на диких пляжах, у самого синего моря, с пивом и длинноногими подружками. А в залах библиотеки остались только идейные мученики науки да конченые студенты-ботаники.

Я выбрал место у открытого окна и стал просматривать заказанную литературу. Однако мысли о Пигмалионе не давали мне покоя.

Я всегда боялся общаться с неудачниками, с теми, кого неудачи подавили, придавили к земле. Такие неудачники заразительны. В «Войне и мире», например, Пьер Безухов, боясь «заразиться» обреченностью непротивленца Платона Каратаева, бросает его на верную смерть, когда у последнего кончаются силы.

Но довольно о грустном. Лучше почитаем-ка, чему нас учат олимпийцы-победители?

 

В. И. Ленин. «Партийная организация и партийная литература»:

«…Господа буржуазные индивидуалисты, мы должны сказать вам, что ваши речи об абсолютной свободе одно лицемерие.

В обществе, основанном на власти денег, в обществе, где нищенствуют массы трудящихся и тунеядствует горстка богачей, не может быть „свободы” реальной и действенной. Свободны ли вы от вашего буржуазного издателя, господин писатель? От вашей буржуазной публики, которая требует от вас порнографии в рамках и картинах, проституции в виде „дополнения” к „святому” сценическому искусству?

Ведь эта абсолютная свобода есть буржуазная или анархическая фраза (ибо как миросозерцание анархизм есть вывернутая наизнанку буржуазность).

Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. (TheBest! – отметил я это место, жирно подчеркнув карандашом.) Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания».

 

«А может быть, и правда, вся беда в том, что мы не тем местом читали картавого Ильича?» – подумалось мне в библиотечном буфете. Кофе здесь был скверный, а булочки с сыром назывались, наверное, «булыжник – оружие пролетариата».

Похоже, что в этом храме мысли Дух победил материю во всех ее проявлениях. Через полчаса в желудке случилась революция. Но Владимир Ильич тут, конечно же, был совершенно ни при чем.

«Я живу среди слов, как рыба внутри своей чешуи», – констатировал я, дожевывая черствую булочку. Из библиотеки позвонил Семену. Наконец-то он взял трубку. Оказывается, до сих пор изволил спатеньки. И не один, а с какой-то девицей, которую он после моего ухода снял в «Тиграх и Кроликах».

– Всю ночь провел в какой-то засаде.

– Ну и как, засадил?

– Не люблю, блин, женщин, которые прыгают на хуй, как только мужик достанет его поссать, а потом кричат, что их изнасиловали броском через бедро, – брюзжит Сэм. Похоже, с девицей у них получилось не все тип-топ.

– Ну так пусть она поцелует тебя еще раз в твой толстый зад, – подбадриваю я его, рассматривая скверную копию Сальвадора Дали на противоположной стене в фойе библиотеки, – вчера ты не только оттрахал ее, но и спас жизнь. Причем в самом прямом смысле этого слова.

– Ты о чем? – не может понять спросонья Семен.

Я рассказал ему, что ночью братва разнесла клуб, где мы с ним зависали, по кирпичику.

– Если бы Бога не было, я бы первый побежал его рожать, – ошеломленно проговорил Сэм.

 

«Сегодня я спас кактус, завтра кактус спасет меня», – со спокойной совестью я повесил трубку и вернулся в читальный зал.

 

Ответ Брюсова Ленину. Декадентский журнал «Весы», 15 ноября 1905 года, № 11. Под претенциозным псевдонимом «Аврелий»:

«Речь идет о гораздо большем: утверждаются основоположения социал-демократической доктрины как заповеди, против которых не позволены… никакие возражения.

Он (то есть Ленин) требует расторгнуть союз с людьми, „говорящими то-то и то-то”. Итак, есть слова, которые запрещено говорить, есть взгляды, высказывать которые воспрещено. Иначе говоря, членам социал-демократической партии дозволяется лишь критика частных случаев, отдельных сторон доктрины. Но они не могут критически относиться к самим устоям доктрины. Тех, кто отважится на это, надо „прогнать”.

В этом решении – фанатизм людей, не допускающих мысли, что их убеждения могут быть ложны. Отсюда один шаг до заявления халифа Омара: „Книги, содержащие то же, что Коран, лишние, содержащие иное – вредны”.

„Долой писателей беспартийных!” – восклицает г. Ленин. Следовательно, беспартийность, то есть свободомыслие, есть уже преступление. Но в нашем представлении свобода слова неразрывно связана со свободой суждения и с уважением „Я” чужого убеждения. Для нас дороже всего свобода исканий, хотя бы она и привела нас к нарушению всех наших верований и идеалов.

Где нет уважения к мнению другого, где ему только надменно представляют право „врать”, не желая слушать, там свобода – фикция. Спор имеет смысл только в том случае, если спорящие относятся честно к словам противника. Там же, где в ходу передержки и подтасовки, спор невозможен».

 

После революции В. Брюсов, «преодолевший модернизм», как писали об этом в советских учебниках, становится законопослушным советским служащим и самым официальным коммунистическим поэтом.

Ситуация, сходная с той, что произошла когда-то с Джоном Мильтоном. Кажется, в 1637 году он пишет «Ареопагитику», речь в защиту свободы печати, а спустя десятилетие становится первым цензором Англии. Мильтон стал мильто?ном. И где здесь трагедия, а где «фарш фарса»?

Флюгеры всегда были нужны для того, чтобы знать, откуда дует ветер.

 

В нашем редакционном туалете на стене давно уже красовалась надпись, сделанная однажды Семеном:

«Бог умер. Ницше».

Через некоторое время ниже появилась другая, которую сделал черным маркером Мотя Строчковский:

«Ницше мертв. Ленин».

А. совсем недавно появилась третья:

«Ницше и Ленин мертвы. Господь Бог».

И никто не знает, кто нанес эту третью, «огненную» надпись на стену редакционного туалета «Вечернего Волопуйска».

 

Из моего последнего письма к юному другу-стихотворцу:

«…Для писателя необходима индивидуальность. Если нет творческой индивидуальности, ее можно заменить биографией. При отсутствии того и другого можно выехать на голом мастерстве. Но всем будет холодно и неуютно. Твои последние стихи мне не понравились совершенно. И знаешь почему? Пушкин где-то, не то в письмах, не то в разговорах, сказал, что „поэзия выше нравственности или, по крайней мере, совсем другое дело”.

Я, например, точно знаю, что я не настоящий поэт, потому что, если бы мне приказали ради поэзии убить кого-нибудь или предать, я бы не смог этого сделать. А для истинного художника нет другого закона и бога, чем его творчество. В основе любого талантливого произведения должно лежать преступление или что-то похожее на преступление. И если настоящий художник написал, что смерть есть единственное избавление от несуразностей бытия, то он должен после этого умереть…»

 

Больше этот молодой человек мне писем не писал. И через одну-две недели я забыл о нем совершенно.

А через полтора месяца после того, как прервалась наша переписка, меня вызвал к себе редактор. В его кабинете сидели два молодых человека в строгих костюмах и одинаковых, в тон серым костюмам, галстуках. Короткая стрижка. У обоих, несмотря на их молодость, уже заметные залысины на висках. Чубы зачесаны назад. Глаза спокойные, сытые, оловянные. Прямо соколы Сталина и жеребцы Жириновского.

ФУТБОЛЬНЫЙ МАТЧ НА МИННОМ ПОЛЕ

– Это товарищи из прокуратуры, – как мне показалось, с искренней тревогой в голосе, не глядя в глаза, сказал редактор, – они хотят с тобой поговорить.

– О чем? – я почувствовал, что его тревога незаметно передалась мне.

– По поводу самоубийства одного молодого поэта, читателя нашей газеты, – Нестор Иванович сделал приличествующую моменту паузу. – Его родственники подают на тебя в суд. По статье «Доведение человека до самоубийства». Кажется, так это звучит? – вкрадчиво переспросил он у молодых людей, хранящих не по годам мудрое молчание.

Вперив в меня стеклянно-оловянно-деревянный взгляд, молодые люди вежливо спросили: не против ли я пройтись-прогуляться с ними до прокуратуры? Да нет, ну что вы, какие, господи прости, наручники и допрос с пристрастием? Мы же с вами взрослые люди и законопослушные граждане!

Просто так, для обычной беседы между почти что сверстниками. За чашкой чая с сушками. На тему? Ну, например, «о месте поэта в рабочем строю».

Идет? Иду, блин, иду. Я не стал упираться, тем более что никакой вины за собой не чувствовал.

До серого трехэтажного здания областной прокуратуры они подвезли меня на своей зеленой «Волге».

Когда мы выходили из машины, подсобные рабочие с одной из стен пытались стереть написанные красной краской огромные буквы:

«Боже, храни секреты!».

«Хулиганы», – спокойно сказал один из сопровождавших меня.

«Ага, дошутятся лет до пяти строгого режима без права разгибаться», – так же спокойно добавил другой сопровождающий меня молодой человек.

 

В прокуратуре, в тесном, заваленном папками кабинете, где, как я понял, и сидели оба молодых стража закона, они стали задавать мне, наверное, традиционные для такой ситуации вопросы. Знаком ли я лично с потерпевшим? Кто был инициатором переписки? Когда она началась? Какие вопросы поднимались в письмах? Как я считаю, не могли ли какие-то мои строки подтолкнуть потерпевшего покончить с собой? – и прочий словесный кал в том же духе.

Я отвечал с чувством, с толком, с расстановкой. Ни разу не сорвался на крик, ни разу не выматерился. Обиженного из себя не корчил. Был вежлив и предупредителен. Ничего не утаил.

Думаю, что я не зря провел с ними время. Хотя бы потому, что благодаря им я прошел некоторый юридический ликбез.

Один из молодых людей достал Уголовный кодекс, открыл его, где нужно, и ткнул, куда надо, длинным пальцем с аккуратным холеным ногтем кабинетного работника. Я внимательно прочитал, так сказать, от начала до кончала:

«Доведение лица до самоубийства или покушения на самоубийство путем угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства потерпевшего наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на срок до пяти лет». (Статья 110 Уголовного кодекса Российской Федерации редакции 1996 года.)

Вот так я стал преступником. Но зато теперь могу сказать прямо, как на суде, не скрывая больше ничего: чай у них был дрянной, а сушки тверже самых твердых лбов каких-нибудь юных неофитов.

В общем, уже под конец рабочего дня меня с богом отпустили. Сказали, если что – вызовут повесткой. Попросили из города пока не отлучаться, а если такая необходимость возникнет, обязательно сообщить в прокуратуру. Я вернулся в редакцию. На душе было паскудно. А тут еще добавил веселья наш редактор Нестор Махно. Сквозь пулеметные очереди редакционной тачанки он прокричал мне по телефону:

– Что я тебе могу сказать? Теперь держись. Пока ты не оправдаешься в полной мере, я вынужден отстранить тебя от работы и объявить служебное расследование.

И в сердцах добавил:

– Черт! Этим случаем ты ставишь меня в неудобную позу перед мэрией… Хоть ложись тут с вами и вешайся!

 

Домой я решил пройтись пешком. Немного развеяться и попытаться проанализировать такую непростую для меня ситуацию.

Проблема самоубийства в нашей переписке с юным другом-поэтом возникала регулярно, но именно как метафизическая дилемма.

Кто бы мог подумать, что юноша воспринимает все это столь серьезно. Да к тому же, по моему совету, регулярно ведет дневник, педантично записывая туда все свои мысли по поводу, и бережно хранит нашу переписку.

И теперь, когда он вздернулся… Черной кошкой, неожиданно перебежавшей мне дорогу, откуда-то выскочили строчки Ходасевича:

Счастлив, кто падает вниз головой,

мир для него хоть на миг да иной…

– Господи, на кого ты похож! – ужаснулась на следующий день моя газетная начальница Жукина, удалая донская казачка с монументальным бюстом. – Разве можно так пить?

– Вчерашний эксперимент показал, что можно, – ответил я равнодушно.

Семен заехал в конце рабочего дня.

– Все гниешь в своей паршивой газетенке? – вежливо поздоровался он.

– От говна – говна не ищут, – тускло ответил я на приветствие и выбросил в мусорную корзину несколько нераспечатанных писем, пришедших в наш отдел.

– У тебя нездоровый цвет лица и носа, – продолжал подначивать меня Сэм. – Видимо, ты слишком много пьешь, куришь и постоянно проявляешь нездоровый интерес к женскому полу.

– Уйди, старушка, я в печали, – опять огрызнулся я. – У меня вторые сутки фантомные боли в отрубленной голове. Вчера таскали в прокуратуру. Родственники одного юноши, ну, помнишь, поэт этот странный, с которым я переписывался, в общем, он, того, недавно вздернулся… Короче, подробности я тебе потом расскажу. Так вот его родственники подали на меня в суд, наверное, по самой смешной и грустной статье в УК – «Доведение лица до самоубийства». Они уверены, что своими письмами я систематически унижал его человеческое достоинство, чем и подтолкнул мальчишку к самоубийству.

– Ай-я-яй, но ты же у нас невинная душа, – садится напротив меня Сэм.

– Ага, у него только душа и осталась невинная, а все остальное – винное, – бросает на ходу бегущий в компьютерных цех Строчковский.

«Уехать бы в тайгу, – подумал я, закуривая сигарету уже из третьей за сегодняшний день пачки „ЛМ”. – Обрасти там бородой и мыслями. Разучиться говорить. Научиться мыслить».

В отличие от плюща, например, и некоторых других растений я, если меня к чему-то надолго прикрепить, немедленно погибну.

На небе с утра свинцовые облака. Они подогнаны друг к другу так плотно, что между ними не просунешь и мизинца, и висят над землей так низко, что зажженная спичка освещает каждый их изгиб. Грядет зима тревоги нашей…

Рабочий день давно закончился, но мы с Сэмом все еще сидим в моем кабинете. Я подробно рассказал ему о своих неприятностях, о беседе с сотрудниками прокуратуры и о решении нашего редактора затеять еще и служебное расследование.

– Жизнь продолжается и после точки, – уверенным тоном произносит Семен очередную сентенцию. – Более того, после точки она начинается с большой буквы. Один лишь Дух дает жизнь, слово – убивает, – продолжает он утешать меня подбором цитат. – Святой апостол Павел, между прочим.

Мы отправились погулять по городу в сторону порта. На улице сопливая сырость, ноль градусов. Когда нам очень плохо, а равно и очень хорошо (но обязательно очень), нас тянет к морю или в горы. Все человеческое там становится по-настоящему мелким, неважным и второстепенным.

– Я точно знаю, что из любого безвыходного положения всегда есть по крайней мере один выход, – говорит Семен. – А иначе каким путем, спрашивается, ты туда попал? Наша жизнь должна делиться на множество отсеков, как подводная лодка. И если один отсек вдруг затопит мутной водицей, его нужно герметично закрыть и жить дальше.

Между прочим, Сэм ведь служил в армии. Где-то в Забайкалье, был художником при солдатском клубе.

Так вот он рассказывал, что в армии никогда не шутят: «Тебе пришло письмо». За это можно и в морду. Письмо, бывает, боец ждет по полгода. И вот оно наконец приходит. А там три строчки. Человек прочитал – и вздернулся.

РУССКОЕ ПОРНО

В коре моего головного мозга завелся жук-древоточец. Каждую ночь ко мне прилетает маленький дятел, он долбит мою голову, пытаясь достать проклятого жука. Но от этого мне становится еще хуже и я опять не могу заснуть.

Сегодня суббота. Ничего не хочется делать. Полдня я просидел на кухне, пил крепкий чай, курил, смотрел в окно.

На улице такой сильный ветер, что буквально вырывает из ушей женщин сережки. Мы созвонились с Сэмом и решили провести сегодняшний вечер где-нибудь в веселом месте. Через полчаса он, как мелкий бес, уже материализовался в моей квартире.

– Когда у твоей машины отказывают тормоза, – отвлекает он меня от грустных мыслей, – это прекрасный повод, чтобы выкурить сигарету, выпить хорошего коньяку и заняться любовью с красивой женщиной. Что у нас с тобой сегодня по плану – вечеринка?

– Если вечером, то вечеринка, а если ночью, то это уже ночнушка, – я закуриваю еще одну сигарету и протягиваю пачку «ЛМ» Семену, – с тебя коньяк и женщины.

Вместе отправились в стриптиз-клуб «Три Колодца». Деньги шевелились в кармане как живые.

На фасаде стриптиз-клуба сияла разноцветными огнями неоновая реклама: «МАНДАриновый сок – удовольствие без проблем!», «МАНДАриновый сок – то, что ты хочешь!», «МАНДАриновый сок – только лучшее!», «Генеральный спонсор клуба – фирма „Джи-Сэвэн”».

На входе нас тормознули:

– Только по предъявлении членских билетов.

– А если их нет, можно предъявить просто члены? – съязвил Сэм.

Вышибалы шутку не поняли. Пришлось дать охране в лапу (хотя больше хотелось – в морду).

Сидим за столиком возле самой сцены, на которой крутят своими выпуклостями и отверстиями великолепные человеческие самки. Мы пыхтим с Сэмом сигаретками с травкой. Наши огоньки тлеют в темноте зала. И бабы летят на эти огоньки, как мотыльки.

Так всегда бывает: много водки – мало баб, много баб – мало водки. А тут как-то все удачно совпало. При посредничестве Семена я легко снял двух вдрабадан пьяных длинноногих фурий и отвез их к себе в холостяцкую берлогу. Всю оставшуюся ночь они терзали ласками мое бренное тело.

Одна, засунув мой член себе в ухо, стала очень быстро его дрочить и требовать, чтобы я ей туда кончил. Что я – зверь, а вдруг она оглохнет? – испуганно подумал я. Другая в это время пихала свою маленькую острую грудь, вернее, торчащий, как мизинец, длинный сосок, мне в анус.

Они уверяли меня, что на Западе сейчас такой секс в моде у продвинутой молодежи. Может быть. Но в задницу титькой мне все равно не понравилось. И я сделал их по старинке, без изысков. Поставил обеих раком и отодрал по очереди так, что они оценили мою простую мужицкую правоту.

– Палки о двух концах не бывает, – сказал я им на прощанье. – Бывает конец о двух палках.

 

За последние несколько месяцев я не написал ни одной умной мысли.

И слава богу.

Значит, я не способствовал приумножению скорби.

ДОБАВИТЬ ДРАМАТИЗМА (Ред.) ДОБАВЛЯЮ!

После самоубийства того юноши я как-то неожиданно для себя очень сильно затосковал.

Я стал собирать все, что было связано с его оказавшейся такой короткой жизнью. Хотел встретиться с его родителями. Позвонил им, но они, узнав, кто я такой, повесили трубку (повесить меня им понравилось бы больше).

Но я все равно выпросил у нашего редактора командировку и, хотя был невыездной, съездил в городок, где когда-то жил юный поэт. Естественно, сообщать в прокуратуру о своей поездке я не стал.

В местной многотиражке «Огни коммунизма» мне показали несколько опубликованных в ней его стихотворений. Одно было посвящено «Г. Б.», другое подписано «моей Л.». Я попросил моих коллег из «Огней коммунизма» сходить к родителям несчастного юноши и попросить для публикации как бы в многотиражке что-либо из его архива.

Я узнал, что он был влюблен в девушку по имени Люба. Она не отвечала ему взаимностью и вообще с иронией относилась ко всем его попыткам ухаживания. Местная красавица, из-за которой он дважды был нещадно бит дворовыми хулиганами. Созвонившись, я договорился с Любой о встрече.

 

Единственно приличным заведением в этом городке был ресторан, который с претензией назывался «Центральный».

Я пришел туда раньше, за полчаса до назначенного времени. Заказал для начала стопку коньяку и попросил нарезать лимон. Стал ждать.

Мысли проносились одна тоскливее другой.

Лучший друг за бугром, с любимыми женщинами полная неразбериха: если не хочешь повторять чужих ошибок, делай побольше своих, невесело вспомнил я одно из наставлений Семена.

По сути, я своими руками убил единственного ученика, которому по-настоящему было нужно то, что я говорил и думал. Оттолкнул его от себя, вместо того чтобы медленно, терпеливо и с любовью помогать ему в его духовном становлении.

За мыслями я как-то не заметил, как подошла она, возлюбленная и муза моего несчастного ученика. Крепкая, крупная девушка. В каждой дыре по девчонке, в каждой девчонке по дыре, вспомнил я поговорку британских моряков. Стройная и правильная, по всей видимости, очень веселая, наверняка любит шумные компании с обильной закуской и выпивкой, танцами и трахом. Господи, ну почему возвышенные натуры влечет именно к таким приземленным бабам?

Страхуются поэты, заземление себе ищут на случай грозы с громом и молниями.

Я спросил, что она будет есть и пить?

Она заказала жареные свиные ребрышки в маринаде, блинчики с икрой, салат «Оливье», печеную форель. На десерт – фруктовое мороженое, ореховое пирожное с кофе. Бутылку «Бакарди» и бутылку «Сендемэна». Пока все, скромно сказала она.

За едой она не спеша рассказала, что мой несчастный ученик действительно несколько раз присылал ей свои стихи, но она их не сохранила и даже не смогла припомнить ни строчки. Более того, всегда считала его чудиком и хроническим неудачником. Его ухаживания ее раздражали и, как она считала, даже компрометировали в глазах подружек.

Одевался он не по моде, за музыкальными и видеоновинками не следил, был какой-то несовременный. Короче, типичный тормоз, ботаник.

Вместо того, например, чтобы сводить ее на ночную дискотеку или там в кафе-бар, он повел ее в осенний лес, за город. Ну ладно бы там на шашлыки, говорила с раздражением уже за десертом муза моего ученика, а то ведь читал ей какие-то стишки, рассказывал о своем видении мира, занимался прочей непотребной и неуместной фигней.

Не приставал, не пытался даже поцеловать. Идиот какой-то, сделала вывод современная и продвинутая девушка. И отныне на его телефонные звонки и попытки проводить до дома отвечала холодным и презрительным молчанием.

– Кстати, – припомнила она за кофе с пирожными, – про вас он мне точно рассказывал. Да, точно. Еще хвастался перепиской с каким-то известным журналистом из областного центра.

– А что… что именно он говорил, ты не помнишь? – пытался я вытянуть из этой красивой молодой кобылки еще хоть что-то.

Увы, не помнила. Но, кажется, он говорил про неожиданный разрыв и что это повергло его в творческий «каприз» или, точнее, кризис, что ли?

Вот и все. Я расплатился по счету, выложив почти всю свою наличность (обратно в свой родной город пришлось добираться чуть ли не автостопом), проводил «смуглую леди сонетов» до подъезда, возле которого ее уже нетерпеливо дожидался здоровенный детина, стриженный и одетый по последней молодежной моде.

Чувствуя некоторую неловкость, я быстренько с ней распрощался и удалился. И пока не завернул за угол, меня колотил в спину горящий взгляд плейбоя. Своя рубашка ближе к телу. А без рубашки тело еще ближе.

 

Пошатавшись еще немного по городку, отправился в гостиницу. По дороге зашел в продуктовый и на самые последние деньги купил чекушку водки. Унылый, тусклый городишко. Низкая, давящая архитектура губернского захолустья. Лучшее место для того, чтобы вздернуться. Город пустой, как барабан, и скучный, как паутина. А тут еще я со своим гонором провинциального гуру…

Да, после такого вечера надо было как следует расслабиться.

Тараканы шуршали под обоями, горячей воды не было, ни одна розетка не работала. Но я думаю, не только раздражение на наш ненавязчивый российский сервис не давало мне заснуть в эту ночь…

К утру я наконец забылся коротким тревожным сном, и мне приснилось, что я пишущая машинка и меня заело на букве «Я».

Я объелся этой буквой, и меня заело.

– А ты проблюйся, – говорит мне кто-то из мебели, – может, полегчает.

И я изрыгнул все «Я» на бумагу.

 

Утром у меня заболело сердце. По крайней мере, я теперь знаю, что оно у меня есть. Встав с постели, я опять сходил в многотиражку «Огни коммунизма». Там меня угостили чаем из банных веников и сказали, что никакого архива у юного поэта не сохранилось. После его трагической гибели все, что было связано с литературой, его родители выкинули на помойку.

Их можно понять. Он был поздним и единственным ребенком. Пенсионеры-родители всю жизнь честно проработали на местном тракторном заводе и к литературным занятиям сына питали дикую неприязнь, считая (впрочем, не без основания), что сочинительство ничего, кроме скорби и отчаяния для пишущего и его близких, не приносит.

Так оно и случилось.

После самоубийства их единственного сына, найдя нашу с ним переписку, всю вину за это несчастье они, естественно, возложили на меня.

Что еще мне удалось выяснить в результате этой грустной поездки?

Например, откуда пошла волна против меня.

Как рассказали мне коллеги-газетчики из «Огней коммунизма», все началось с того, что здешний ловкий пройдоха-адвокат, молодой и честолюбивый выпускник провинциального университета, мечтающий о столичной практике и всеевропейской известности, пообещал в интервью по местному телевидению, что «не успокоится, пока справедливость не будет восстановлена и виновные в трагической гибели талантливого и впечатлительного юноши не будут наказаны, кем бы они ни были».

«Закон один и для дворника, и для министра, и для работника любой газеты…» – такими словами, говорят, закончил он свою обличительную тираду.

На этой трагедии он решил сделать себе карьеру, заработать капиталец, отстроить взлетную площадку для старта в столицу. Сюжет подходящий: смерть гениального юноши, единственного сына престарелых родителей. Далее – наглый журналист, убивший своими безнравственными письмами и циничными статьями будущую надежду отечественной литературы. И наконец он, молодой, честолюбивый адвокат, добивающийся торжества справедливости, невзирая на лица и звания!

С таким вот невеселым информационным багажом я и вернулся из своей печальной командировки.

Тоненькая ученическая тетрадка с последними стихами (мне все-таки удалось откопать ее в газетных завалах многотиражки), которую я привез из командировки вкупе с теми текстами, которые он регулярно высылал мне в период нашей переписки, а также сами письма да три плохо отсканированных коллегами из «Огней коммунизма» любительских фотоснимка (на них изображен лопоухий, с длинным вытянутым лицом некрасивый юноша в толстых очках; даже на этих некачественных снимках было видно, что его одолевали непроходящие, несмотря на его взросление, юношеские прыщи) – вот все, что от него осталось.

– Да, значит, из никуда – в ничто… Ну что ж, как минимум гений, – сказал мне наш знаменитый художник Макс Пигмалион, просмотрев у меня тетрадку поэта-самоубийцы. И, с силой раздавив окурок в пепельнице, как будто поставил точку в разговоре, добавив: – Это могло бы стать открытием, равносильным открытию поэзии Рембо и Верлена.

 

Опавшие листья чуть загнуты, как ладонь, протянутая за милостыней.

Мне нечего вам подать.

Мое лето тоже кончилось.

Кладбище «Чувствуй Себя Как Дома». Я прожил бездарную жизнь. И я приду плюнуть на свою могилу.

 

Ах, как я потерялся в этой жизни, как потерялся! Неужели даже ты, Боже, меня не найдешь?

Хватит мне болтаться у Твоих ног куском дерьма, направь меня на путь истинный, соверши чудо – сделай из говна – конфетку. Твой мир, Господи, сошел с ума! Дай мне жалобную книгу. Теперь мне есть что туда записать…

 

ПОСТ-СТОП-МОДЕРН:

Человек страшнее своего скелета.

И. Бродский

 

Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак.

Адольф Гитлер

 

Будьте человечны к творящим: они бедны любовью к ближнему по самому существу своему.

Ницше

 

Кажется, я уже говорил о том, что в последнее время я ловлю себя на мысли, что за мной кто-то следит. Говорил? Вы уверены? Ну что ж, значит, это шепчет паранойя. Ничего не могу с собой поделать. Я, как зверь, нюхом чувствую рядом чужака. Нужно бы поставить кругом ловушки и капканы – если тот, кто за мной следит, оставляет следы, он обязательно попадется. Причем на какой-нибудь глупости.

 

Радио «ЕВРОПА ПЛЮС АЗИЯ»:

«В Швеции не утихают споры вокруг фотовыставки художницы Элизабет Ульфсон. На фотографиях – евангелические сюжеты, но все персонажи, в том числе и Спаситель, изображены в качестве представителей сексуальных меньшинств. А недавно в газете „Свенска дагбладет” появилась статья одного ученого, который утверждает, что Библия не запрещает гомосексуализм…»

 

Тупик в повествовании. Начни с новой строки.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.