Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 64 (ноябрь 2009)» Гвоздь номера» Детдом для престарелых убийц (часть 2)

Детдом для престарелых убийц (часть 2)

Токмаков Владимир 

НАЧАЛО

ГОЛАЯ МИКРОСХЕМА РОМАНА

…Вместе со мной провожали Семена шестеро бомжей, три вокзальных проститутки и один «диссидент поведения» дядя Коля, одноглазый дедок в лыжных ботинках, везде пытающийся отбивать чечетку.

На перроне к нашей процессии присоединились два милиционера из патрульной службы.

Процессия моментально сформировалась, когда в ожидании поезда Семен решил проверить действенность своего учения о мистическом диссидентстве. Бомжи и проститутки, а также примкнувший к ним чечеточник дядя Коля сразу же восприняли идеи мистической свободы, равенства и братства. «Существующий режим превратил всех в отбросы, но я верю, что скоро в вас проснется самосознание!» – с чувством закончил свое импровизированное выступление Семен.

Первыми, в ком проснулось самосознание, были бомжи: сначала они попросили у нас закурить, а потом на бутылку. «Диссидент поведения», чечеточник дядя Коля, внимательнее всех слушавший Семена, изъявил непреклонное желание следовать за своим учителем хоть до Германии.

Минута была критическая. Но тут помог патруль, оттеснивший восторженных провожающих от вагона. Сказав еще несколько теплых слов своим поклонникам, мы с Семеном нырнули в вагон.

– Прямых дорог не бывает, – загрустил он, когда в купе мы выпили с ним на посошок из горла отличнейшего армянского коньяку. – Легче всего заблудиться, идя именно по прямой дороге.

Мы обнялись. Договорились, что, как только он там обустроится, сразу же напишет мне.

– Земля – это такой большой нелепый корабль, – сказал Сэм на прощанье. – И тебя не спрашивают, хочешь ли ты на нем плыть, а просто вручают билет, когда ты рождаешься: плыви, парень. Без вариантов. Корабль один, плыви, дурак, тебе еще повезло, этот билет счастливый. Но это ведь не совсем так: шанс за шанс. И я имею право хотя бы на один ответный, по-настоящему самостоятельный шаг. Поднять якорь, отдать швартовы, приготовиться: нас ждет путешествие, полное приключений, на Титанике, который еще плывет.

– Будда в городе! – крикнул он в форточку, когда я шел по перрону за быстро набирающим скорость поездом. – Будда остается в городе!

– Ага, Будда forever, – буркнул я в ответ на непонятные слова Сэма.

…Я снял ее на обратном пути, выходя из вокзального сортира, уже после того, как проводил Семена на его доисторическую родину.

Снял не потому, что хотел женщину, а просто так. Надо же было как-то заполнять образовавшуюся после отъезда друга пустоту.

– Дяденька, а дяденька, давайте я у вас отсосу, – остановил меня женский голос.

Фраза показалась мне занятной с филологической точки зрения.

– Сколько?

Она назвала цену.

– За такие деньги можно королеву Англии трахнуть.

Она легко сбавила почти наполовину, потом, видя мою заминку, быстро проговорила:

– Ну, не хочешь деньгами, так покорми.

Мне стало как-то грустно. Чем заполнить мое теперешнее одиночество? Пришлось согласиться на минет.

– Но только чтобы я кончил, – произнес я не менее интересную с филологической точки зрения фразу.

Она опять легко согласилась. И мне стало еще грустнее.

Мы зашли за привокзальный задристанный туалет. Она встала на колени и расстегнула молнию на моей ширинке.

Пока она работала, я иногда поглядывал вниз. Было темно, но пару раз нас выхватили фары проезжающих пригородных электричек. Я прислонился спиной к стене туалета, так как был пьян, а значит, работа для этой маленькой шлюшки предстояла долгая: пьяный я, как правило, очень долго не могу кончить.

Я немного разглядел ее. Несомненно, это была девочка (разумеется, в смысле возраста) лет четырнадцати-пятнадцати. Хрупкая, худенькая. Но высокий рост и слой дешевой косметики делали ее при беглом взгляде значительно старше. Чувствуя, что я не могу кончить, она ускорила темп.

«Бедное молодое поколение! – стал я философствовать про себя. – Вместо того чтобы еще играть в куклы, учиться или работать на благо общества, оно вынуждено зарабатывать себе на жизнь, отсасывая члены у старшего поколения».

Это я и про себя тоже.

Мне стало до того грустно, что, когда я бурно кончал в ее большой и голодный рот, слезы брызнули из глаз моих.

«Становлюсь сентиментальным, что ли?» – мелькнуло в пьяной голове.

– Как тебя звать-то?

– Ася.

– Ну что, блин, Ася, пойдешь со мной? – спросил я неожиданно для самого себя.

– Понравилось, что ли? – она вытирала рот чем-то похожим на носовой платок.

– Вообще-то, нет.

– Ну тогда пойду.

 

В эту нашу первую ночь я глубоко познал ее изнутри, а она дважды проглотила меня полностью.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

– Девушка, как вас зовут?

– Не скажу!

– Спорим, с трех ударов угадаю.

НЕ ВЕРЬ ГЛАЗАМ ЧУЖИМ. ВЕРЬ ТОЛЬКО СВОЕМУ ТРЕТЬЕМУ ГЛАЗУ!

За что я люблю эту женщину, за что я люблю тебя, Шарлотта?

Не знаю.

Но уверен, что, как только пойму это, мы сразу же расстанемся. В ней исчезнет тайна.

Шарлотта умна?

Избави бог! Женщинам ум противопоказан, как секс в период месячных.

 

Это был один-единственный опыт гомосексуальной связи. И виной тому Шарлотта.

Этого молодого человека в кафе «СуперВубиндА» я заприметил давно. Он всегда был разным. Это меня устраивало и пробуждало к нему интерес и уважение. Сегодня он появился в кафе с забинтованными кистями. От него ушел друг, и он пытался покончить с собой. Это меня тоже устраивало: не так давно от меня ушла Ася.

Шарлотта сказала, что я должен вновь обрести гармонию мира, испытать чувство максимальной заполненности, полноты жизни. Только так я смогу победить пустоту, пустыню своего тела и духа.

Мы занимались любовью втроем. Этот парень нежно, я бы даже сказал, трагично, вошел в меня сзади, а Шарло взяла мой дротик к себе в ротик. Процесс шел медленно и печально. Я был одновременно мужчиной и женщиной. Звучали хоралы и ангелы плакали.

У Шарлотты – идеально выбритый лобок. Что касается выбритости женских половых органов – у меня всегда возникало чувство их предельной незащищенности, открытости, девственности и невинности, гладкий лобок, совсем как у маленьких девочек. Я вытащил свою игрушку изо рта Шарлотты и тут же кончил, едва коснувшись ее лобка головкой члена. Одновременно в меня кончил тот парень. Вот и все.

Стал ли я после этого случая по иному смотреть на мир? Безусловно. Обрел ли я тогда некий тайный смысл, прикоснулся ли к истинной гармонии мира, недостижимой теми, кого Бог когда-то и навсегда разделил на две равные разнополые половинки? Несомненно. Стал ли я гомосексуалистом? Нет. Для меня это был не сексуальный, а мистический опыт. Я искал то, что нашел.

Я засовываю в Шарлотту пальцы, медленно подношу их к носу и с наслаждением обнюхиваю: у Шарле тихий, какой-то даже испуганный запах, не такой, как у Аси, у той он был пряно агрессивный, терпкий запах сексуальной агрессии, неизбежного насилия. Нет, у этих женщин не было абсолютно ничего общего. Общим у них был только я.

 

– Интересно, а почему ты все время называешь меня Шарлоттой! – спросила как-то Шарлотта, когда мы после долгой любви лежали с ней в постели в центре августовской ночи и курили сигаретку с травкой. Одну на двоих. – Разве ты забыл мое настоящее имя!

Не поверите, но этой ночью я испытал настоящий библейский ужас. Я не был пьян, и это не было действием травы. Но я боялся посмотреть в ту сторону, где рядом со мной мирно посапывала во сне та, которую я, обознавшись, только что имел дерзость назвать Шарлоттой.

Я на один промельк сознания вспомнил ее истинное имя.

Имя, которое мой человеческий мозг не в состоянии был ни удержать, ни осознать. Иначе я бы точно сошел с ума.

 

Я читал письма, которыми засыпал Шарлотту наш безумный Макс:

«Моя дорогая Шарло!

Вчерашний вечер не удался. Потому что небо решило нас обмануть: луна была недельной свежести и давно протухла, а звезды тусклыми оттого, что их просто захватали жирными глазами. Но я надеюсь, что сегодня, когда мы…»

Или еще:

«Моя милая Шарло! Под окном моего дома разъяренная толпа режет императора Нерона.

Он визжит как свинья, и поэтому дописывать это письмо я перешел на кухню…»

Она смеется над его отчаянными письмами, дурочка, убившая своим безразличием и эгоизмом гения.

– Он влюбился в нее по-настоящему, – говорит Семен. – И однажды она свалила его метким поцелуем в голову…

 

СТРЕСС-ПАУЗА:

В этом доме пол всегда был женский.

Если пол женский, то он будет более скользким, чем пол каменный или, скажем, деревянный. Многие на нем поскальзывались и ломали себе шею. Поэтому, когда вы идете в дом, где, как вам точно известно, пол будет женский, советую надеть ботинки с шипами. Чтобы не оступиться. И на всякий случай, для перестраховки, захватите с собой веревку, бинт, нож, пистолет, топор, зеленку, можно вазелин с презервативами.

Вдруг осечка? Несчастный случай? Роковое стечение обстоятельств?

 

В конце учебника по философии, который я взял как-то полистать из Шарлоттиного книжного шкафа, несомненно ее рукой было написано:

«Пачка маргарина, 2 яйца, 2 ст. ложки сахара, щепотка соли, мука, молоко, тесто погуще, чем на блины, печь в вафельнице. Попробуйте, ой и вкусно будет!»

Самое большое достоинство женщины – то, что она женщина. А вот самый большой недостаток женщины – то, что она женщина.

– Ну вот, один пришел с розами, другой – с шипами, – сказала она, когда я первый раз избил ее, застав в будуаре с молодым нахалом а-ля Бред Питт. – Что я могла? – оправдывалась она, размазывая по лицу кровь и слезы. – Мы познакомились с ним на танцполе в клубе «Первое завтра». Поколбасились под рейв. Когда к утру зарядили ретро 80-х, он пригласил меня на медляк Эрика Клэптона. Никакого повода я ему не давала. Потом я пошла в дабл сделать пи-пи. Он поймал меня возле дамской комнаты, достал свою огромную пихалку, поставил меня на колени, соси, говорит, – и у меня все стало поперек горла.

Шарлотта была единственной из моих знакомых женщин, которая терпеть не могла разные там цветы и букеты. Она была слишком красивой, чтобы терпеть соперничество с этой разноцветной травой.

РУССКОЕ ПОРНО

Сижу в туалете, мучаюсь поносом (накануне решили выпить с мужиками на работе пивка, но вот рыба, кажется, была плохо провялена), читаю перепечатку в местной бульварной газетке «Экспресс-скандалы»:

«Интервью, данное Асей Фортиш, победительницей престижного конкурса „Ножки Европы", западногерманскому журналу „Шпигель".

 

– Фрау Фортиш, это правда, что вы когда-то работали в публичном доме и снимались в жестком порно?

– Я родилась в многодетной семье, на окраине небольшого провинциального городка, в двухэтажном доме барачного типа. У меня было четыре брата и две сестренки.

Два старших брата, им было шестнадцать и семнадцать лет, за убийство с отягчающими обстоятельствами сели в тюрьму. В одиннадцать лет я стала женщиной, когда мой очередной „папаша" (не помню, сколько их было у матери) продал меня за бутылку водки пришедшему с ним дяденьке.

Дяденька, кроме всего прочего, хотел заставить меня заняться анальным сексом, но я закричала, и тогда он избил меня.

После этого папаша продавал меня регулярно, пока я, когда мне исполнилось тринадцать лет, не сбежала из дома. Жаль, конечно, братиков и сестер, но у меня не было выбора.

К тому времени я уже регулярно пила водку и перепробовала практически все виды наркотиков от анаши до экстази. Через год я была бы законченной наркоманкой.

Убежав из дома, я угодила к одному сутенеру, который в свою очередь продал меня в подпольный публичный дом, где я почти полгода выступала в шоу для зоофилов.

 

– О, у вас в стране есть и такое?

– У нас есть все. Были бы деньги.

За мизерную плату я совокуплялась на небольшой сцене с овчарками, догами, колли или же с собаками тех господ, которые приходили посмотреть на это кошмарное шоу. Параллельно наше шоу снималось на видео и фотопленку. Естественно, за отдельную плату. Это было самое дорогостоящее шоу в нашем публичном доме. Я же получала только жалкие проценты. Но даже эти деньги для меня, тогда тринадцатилетней мокрощелки, казались целым состоянием! Я стала более или менее хорошо одеваться и питаться. Но в конце концов сбежала из этого ада, хотя это могло стоить мне жизни.

 

– Что заставило вас уйти с этой действительно кошмарной, но достаточно прибыльной работы?

– Несчастный случай во время шоу.

Дог одного из гостей так увлекся мной, что его член, войдя слишком глубоко, застрял в моей щели.

На профессиональном языке собаководов это называется замком.

Пес запаниковал, меня пронзила дикая боль, мне показалось, что меня разрывают на части. Я закричала. Пес, пытаясь высвободиться, стал таскать меня за собой по сцене. Я орала, как сумасшедшая, в конце концов пес изловчился и укусил меня. Он бы, пожалуй, загрыз меня вовсе, но тут вмешалась наша охрана.

Один из секьюрити, которому я нравилась и иногда отдавалась бесплатно, не выдержал этого зрелища и пристрелил дога. Другого выхода просто не было. Хотя, конечно же, хозяин публичного дома и, уж конечно, хозяин дога предпочли бы пристрелить меня.

Инцидент замяли, хозяину собаки выплатили приличную сумму – пес был с родословной. Я около двух месяцев пролечилась в частной клинике, а потом решила сбежать.

 

– Сутенеры и владелец публичного дома не искали вас?

– Искали, и еще как! Где они еще возьмут такую дуру, как я? Именно по этой причине я не могла заниматься проституцией в центральной части города, пробавляясь объездными дорогами, вокзалами и окраинами. Я побывала в шкуре вокзальной проститутки, а это, пожалуй, самая презираемая категория продажных женщин. Прежде чем я вырвалась с этого городского дна, мне пришлось испытать такое, что сейчас просто страшно вспоминать…

…Клиенты говорили, что у меня хорошее нёбо и я очень классно умею брать в рот. Но, когда мне давали в рот, я всегда боролась с искушением откусить его у них на хер. Ненавижу мужчин. Сволочи…»

 

Она соврала. Не все конечно. В рот она действительно умела брать классно. Тогда у нее была кличка Ася-Камасутра. Но от «котов», в смысле сутенеров, она сбежала не из-за собачки. История с догом тоже имела место, но гораздо раньше. Ася была мужественной девушкой, и она бы не бросила такую карьеру на половине пути из-за какого-то вонючего пса.

Ее погубила жадность. Она не хотела делиться со своей крышей, и вот вам результат.

Короче, был в Волопуйске на заре криминальной революции такой бандюган, настоящий вор в законе по кличке Дядя Федор. Авторитетнейший человек в уголовном мире, он успел все прибрать к своим рукам задолго до прихода всякой там отмороженной братвы типа Яниса Фортиша (его погоняло – Крыса), Кадыка Рыгалова (погоняло – Чечен) и прочих. Бизнес свой Дядя Федор быстро легализовал, с правосудием не конфликтовал (отстегивал, сколько просили) и царствовал в городе единовластно.

Менты называли Дядю Федора живой легендой, но на самом деле он был уже бородатым анекдотом. У него была жирная биография, Дяде Федору давно перевалило за шестьдесят, полжизни, проведенные на зоне, давали о себе знать болезнями, манией преследования и всякими чудачествами. Завидовали ему многие, а он по-настоящему любил только две вещи: первая – смотреть по телику рекламу (ему нравилась ее простота и яркость), а вторая – когда он работал в своем офисе, чтобы очень юная шлюшка под столом лизала его мальчика-с-пальчик. Агрегат его давно уже не работал, а эти невинные забавы скрашивали его сексуально бесцветную жизнь и стимулировали производственный процесс.

Дядя Федор говорил, что в молодости всегда лечил триппер – минетом. Откупал он шлюху часа на два-три. Чаще всего те работали вахтенным методом: одна сосет полчаса, потом другая, третья. Платил щедро, не забывал про чаевые. В одиночку работала только Ася-Камасутра. Она сосала импотентскую висячку Дяди Федора столько, сколько надо, стирая себе до крови нёбо и губы. Причем делала она это без ведома своей крыши, и всю выручку засовывала себе в… карман. Дядю Федора Ася устраивала и ценой, и профессионализмом, так она стала его любимой сосалкой.

Пистолет Дядя Федор называл пультом дистанционного управления, и если ему не нравился какой-нибудь «кадр», он его быстро выключал. И вот однажды вечером Дядя Федор сидел со спущенными штанами, развалясь в кресле, перекладывал какие-то счета и бумажки, а Ася-Камасутра в это время под столом вылизывала его стариковские яйца. Вдруг в комнату без стука кто-то вошел. Дядя Федор и рта не успел открыть от возмущения, как его начали дырявить из двух стволов с глушителями. Ася замерла с яйцами Дяди Федора во рту. Она видела, как вокруг дырочек в его белой рубашке стали быстро расползаться кровяные пятна.

К столу подошли двое (она видела их ботинки из-под стола). В упор всадили в Дядю Федора еще четыре пули: в переносицу, в левый глаз и две – в шею. Дядю Федора выключили «пультом» девятого калибра, его кино кончилось навсегда.

«Все, уходим», – сказал один из киллеров. «Погоди, Хунта, давай прошманаем…» – «Тебе Крыса что сказал? Ничего не брать». И они отвалили.

Ася не помнила, как выбралась из-под стола. В приемной офиса лежали два трупа телохранителей Дяди Федора. Это было началом гангстерской войны в Волопуйске: бойцов Дяди Федора в тот день отстреливали по всему городу.

Асю через два часа сдал водила Дяди Федора, которого запытали до смерти в подвале особняка Яниса-Крысы. Проститутка теперь была единственным свидетелем расправы над криминальным авторитетом. Лишние разговоры и свидетели никому не нужны. В такой ситуации жизнь шлюхи ничего не стоит, ее решили найти и замочить. Ну, а остальное вы уже знаете из ее интервью.

 

Эту птичку знают все. Она лесная. Под древесным пологом среди других пичужек приметишь ее не всегда. Но осенью, когда все начинает желтеть и когда все до весны утихает, вдруг слышится звонкий, жизнерадостный голосок: «Ци-ци-ци!.. Пинь-пинь-пинь!..»

В. Песков. «Комсомольская правда»,

6 ноября 1998 года

 

Не читайте газет, иначе они заберут вас с собой.

«СМЕРТЬ – ЭТО РОДИНА СТАРЫХ ГАЗЕТ»

– Интересно, а почему ты все время называешь меня Асей? – спросила как-то Ася, когда после долгой любви мы лежали с ней в постели в самом центре душной августовской ночи и курили сигаретку с «травкой». Одну на двоих. – Разве ты забыл мое настоящее имя?

Не поверите, но этой ночью я испытал настоящий библейский ужас. Я не был пьян, и это было не действие «травы». Но я боялся посмотреть в ту сторону, где рядом со мной мирно посапывала во сне та, которую я, обознавшись, только что имел дерзость назвать Асей.

Я на один промельк сознания вспомнил ее истинное имя.

Имя, которое мой человеческий мозг не в состоянии был ни удержать, ни осмыслить.

Иначе я бы просто сошел с ума.

Ася и Шарлотта.

Шарлотта и Ася.

Кто из них настоящая, а кто – плод моего воспаленного воображения?

Они раздваиваются в моем сознании. Или, наоборот, удваиваются?. И тогда может оказаться, что они реальны обе… Или, напротив, обе не существуют и не существовали никогда?

– Ты опасная женщина, – говорю я Шарлотте, которая сейчас в полумраке звездной ночи сидит в постели в профиль ко мне и смотрит на небо. В этом неверном лунном свете я готов побожиться, что не знаю, кто она сейчас – нездешняя женщина Шарлотта или банальнейшая предательница Ася?

– Почему? – думая о своем, спрашивает одна из них.

– Ты многое в этой жизни делаешь из любопытства, ведь так?

– Не знаю, может быть…

– А любопытные люди не остановятся ни перед каким преступлением, чтобы удовлетворить свою болезненную страсть.

– Страсть? – переспрашивает она. – Если не можешь больше любить, значит, пришло время убивать…

– Так, как Иуда убил Христа?

Молчит. Я ей больше неинтересен. Ночные облака, гонимые неожиданно откуда-то взявшимся ветром, для нее важнее.

Любовь – это такой зверек, что если его не подкармливать чем-нибудь остреньким, то он скоро умрет.

Ася или Шарлотта?

Шарлотта или Ася?

Кто и зачем играет со мной в эту дурацкую игру? Зачем и кому я нужен?

Я закрываю глаза и не могу вспомнить своего лица. В последнее время со мной это происходит все чаще.

Может быть, я начисто лишен индивидуальности? И именно поэтому меня всегда влекли к себе странные люди, маргиналы, аутсайдеры, неудачники?

Я всегда боялся своей обыкновенности и всю жизнь пытался улучшить природу: то отращивал длинные волосы, то отпускал бакенбарды, а то вдруг стригся налысо; начинал заниматься культуризмом или покупал себе цветные линзы. Но индивидуальности не прибавлялось.

Помню, я даже всерьез задумывался о пластической операции. Причем я отнюдь не хотел стать писаным красавцем. Наоборот, пластическая операция мне была нужна, чтобы сделать с собой что-то, что отличало бы меня от других: асимметрия глаз, удлиненный нос, большие оттопыренные уши, хромота, полное отсутствие волосяного покрова на голове.

Наконец, я хотел зашить себе рот суровыми нитками, черт возьми! Но вовремя понял, что так я умру с голоду, ибо есть мне будет нечем.

Я человек обычной, средней внешности. Середина, проклятая середина!

Два кольца, два конца, а посредине – гвоздик.

Этот гвоздик – и есть я.

Но я покину уготованное мне историей гнездо, хотя бы из-за этого потом распалась вся конструкция!

 

…А зонтик мы с Асей оставили прямо на облаке. Седьмое небо, поворот направо, пятый угол, третий звонок, спросить господина Бога.

ВАРИАНТ ВТОРОЙ: ИДЯ К ЖЕНЩИНЕ, НЕ ЗАБУДЬ ПЕРЕДЕРНУТЬ ЗАТВОР В СВОИХ ШТАНАХ!

Улица где-то в старой части города Волопуйска. Мужчина и женщина идут, держась за руки. Зрители видят их со спины. Они заворачивают за угол, камера дает крупный план, и мы замечаем, что рты у них грубо зашиты суровыми нитками. Причем, видимо, эта жестокая операция была сделана совсем недавно: из проткнутых иголками отверстий продолжает сочиться кровь. Выражение глаз у них не грустное и не веселое. Наверно, боль сделала их мудрыми.

 

…Кажется, я уже говорил, что Шарлотту отличала в постели ее ненасытность? Грубо говоря, каким бы умельцем и половым гигантом ни был ее партнер, она все равно не могла бы нормально кончить. Как, впрочем, все оборотни и колдуньи, шептал я ей, и она смеялась своим потрясающим завораживающим смехом.

Во всем остальном она была лучшей. Заводилась с пол-оборота. И не успеешь ей вставить, а она уже хлюпает сокровенным местом, словно в весеннюю распутицу грязь под ногами.

…И вот мы как бы бежим навстречу друг другу, все быстрее и быстрее, я ускоряю темп до предела, и уже можно раскрыть объятия, так мы близко друг от друга, мы уже на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии дыхания, на расстоянии волоса с ее лобка, но тут нас словно взрывом (взрывом секс-бомбы?) отбрасывает в разные стороны, и я вновь прихожу к финишу один.

Именно в эту ночь, в этот час, в эту секунду, когда я уже второй раз бурно кончал в жадный Шарлоттин рот, художник Макс Пигмалион, вечно небритый и неумытый безумный Макс, бедняга Макс, с воспаленными красными глазами, в мятой застиранной пижаме, рисовал ее портреты своим калом в туалете и на стене своей больничной палаты. За что поутру был жестоко бит медбратьями.

Но рисовать все равно продолжает. Велика сила любви.

Да, пусть она сука, пусть она блядь, но что она, Шарлотта, могла поделать, если ее женская, глубинная, сексуальная жизнь в этом чужом для нее мире была лишена всякого смысла?

Хотя, конечно же, известно, что любая женщина может из ничего сделать три вещи: прическу, салат и скандал. Умная женщина из ничего может сделать себе еще и мужа.

Но кто сказал, что Шарлотта настоящая? Она ведь сказка, миф, просто вымысел. Она из легенды, из своего гребаного XIV века.

Перед сном я часто рассказываю ей сказки. Они немного странные, но ей нравятся. Она под них быстро засыпает.

– Расскажи мне какую-нибудь свою дебилку, – зевая, просит она.

– Хорошо, слушай.

ИВАН-ГОРЫНЫЧ

Я закуриваю и начинаю импровизировать.

– Сидела на дереве маленькая Сволочь. На самой ее лысой макушке, где все листья повыпадывали. Проходил мимо Иван-Горыныч, увидел Сволочь и ударил ее со всего маху током по морде!

Сволочь слетела с дерева, шлепнулась теменем оземь, перевернулась и еще раз сильно ударилась о перекладину носового платка – и тут же превратилась в прекрасную Царевну-Пушку. Иван-Горыныч вспотел от таких магарычей и предложил ей свою руку, которая оканчивалась кистью, только не как у всех, а такой, какой маляры заборы красят. Но Царевна-Пушка отказалась, сказав, что Иван-Горыныч хам и драчун. Слег Иван-Горыныч от таких магарычей.

«Дал маху», – подумал он и сглотнул слюну, забыв, что она у него ядовитая. И тут же, ровно через полгода, умер, как и был при жизни, полным бобом. А тело его после смерти в кровати так и не нашли: кровать к тому времени заросла быльем, крапивой, бобылем, лебедой и ябедой…

А вчера я шел по улице, и что ты думаешь? Та самая Сволочь опять на дереве сидит…

 

Смотрю, а моя кошечка, моя Шарло, наконец-то уснула. Спи, моя маленькая, спи, дрянь, спи, сволочь…

Бывает, зимой навалится откуда-то такая тоска, что чувствуешь: если не запить, то обязательно сойдешь с ума или повесишься.

 

Почти год Шарлотта работала в кризисном центре для мужчин. Она была диспетчером на телефоне, хрупким ангелом-спасителем, лечащим словом и делом на расстоянии.

Но, если честно, работенка у нее, доложу я вам, была еще та: каких только долбоебов ей не приходилось там выслушивать. Звонит один:

– Со мной стряслось такое! В общем, я полюбил мужчину.

– Ну, в наше время это уже не является чем-то предосудительным и наказуемым, – отвечает Шарлотта.

– Да, но этот мужчина любит другую…

– Женщину?

– Нет, собаку… Доктор, умоляю, что мне делать?

– Ну, я даже не знаю, – Шарлотта в растерянности. – Сложный случай. Знаете что, попробуйте притвориться собачкой, и, может, он вас тогда полюбит.

В другой раз было еще круче. Звонок:

– Угадай, детка, что я сейчас делаю?

– Не знаю, – говорит Шарло, – видимо, что-то очень приятное.

– Да, – отвечает тот псих, – угадала, я сейчас дрочу. А на кого я сейчас дрочу?

– Наверное, на фото какой-нибудь красивой девушки из «Плейбоя».

– Не на фото, а на тебя, детка, оглянись. Шарлотта оглядывается – а он стоит за окном, двенадцатый этаж, стоит на подъемнике для строительных работ, – штаны спустил, кукурузину свою начищает, а сам с Шарлоттой по мобильнику разговаривает.

Она уволилась после того знаменитого случая, описанного во всех местных газетах, когда позвонил маньяк, только что зарезавший жену. Он засолил ее голову, вырезанное влагалище и сиськи спрятал в морозилке, накрутил из плоти жены фарш, наделал пельменей и пригласил Шарлотту на романтический ужин с вином и при свечах…

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

«Король Англии Георг Второй умер в уборной от разрыва сердца, вызванного хроническими запорами».

 

– У тебя какие-то холодные руки, – говорит мне Шарлотта с брезгливой гримаской на лице. Кажется, она сегодня не в духе.

– Это не мои руки.

– А чьи?

– Не знаю.

– Значит, я их могу забрать себе?

– Нет, без рук я как без ног.

– А без ног как без рук?

– Опять не угадала, без ног я – президент Рузвельт.

Шарлотта сидит на софе, задумавшись и обхватив коленки руками, прижав их к груди как самое дорогое, что у нее есть. Классическая фигура вселенского одиночества. Я на цыпочках вышел из комнаты, чтобы не вспугнуть тишину ее лица…

У соседа по дому в полночь в квартире раздался страшный вопль. Утром он рассказал мне, что произошло, и я понял, что это мой постоянный кошмар ошибся адресом и попал не в мою, а в его квартиру.

Меня, человека самой обыкновенной внешности, всегда окружали какие-то странные необычные красавицы с безумными глазами кокаинисток и колоритные молодые люди, у которых явно были проблемы с головой.

Видимо, их во мне привлекала именно моя посредственная внешность, так же как меня в них привлекала красота. Им было просто удивительно, как можно жить таким внешне неинтересным человеком. Счастливые люди. Им есть куда отступать. Позади них есть еще по крайней мере такое ничтожество, как я.

ДУРНАЯ БЕСКОНЕЧНОСТЬ

В пятницу, 13 ноября, меня разбудил телефонный звонок.

– Приезжай, хочу сказать тебе кое-что очень важное, – звонил Пигмалион, кажется, пьяный, но не настолько.

– Ты офигел, Макс, три часа ночи, мне завтра на работу, материал в номер досдавать нужно…

– Возьми такси и приезжай…

– Ладно, блин, жди.

Сидит на кухне, гладко выбрит, подстрижен, в черном костюме-троечке, в белой рубашке с запонками и при галстуке. Перед ним чистый холст на подрамнике, но он смотрит на пустую бутылку водки и мрачно декламирует есенинское: «Пускай ты выпита другим…». Потом достает из-под стола еще одну, она уже полупустая, продолжает: «Но мне осталось, мне осталось», – выливает в стакан остатки, протягивает мне, продолжая цитировать: «Твоих волос стеклянный дым…» – чокается со мной, – «…и глаз осенняя усталость», – смотрит на теперь уже две пустые бутылки.

Макс выпивает, запрокидывая голову так, будто хочет разглядеть пролетающего мимо и замешкавшегося на мгновение ангела.

– Как дела? – спрашиваю я его, когда мы выпили.

– Отлично. Вчера получил очень выгодный заказ. Надо нарисовать портрет недавно умершего человека.

– Покойника, стало быть.

Я закусываю зеленым луком, обмакнув его в солонку, хлеба на столе нет.

– Поздравляю. Наверно, богатый был человек? Портрет родственники заказали?

– Нет.

– А кто?

– Он сам. Сегодня зашел – и сделал заказ.

– …Это мой район, – с гордостью рассказывал мне Макс, когда мы первый раз шли к нему в гости. – Окраина. Мне нравится. Тихо. Спокойно. Меня здесь всего-то два раза хотели убить. Как-то иду по улице. Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Слышу – сзади кого-то бьют. Оглядываюсь – меня.

В этом районе сплошные рабочие общаги. Утром выходишь на улицу – вся прилегающая к общагам территория усеяна использованными презервативами всех цветов и размеров. Красота, думаешь ты, а жизнь-то налаживается!

На одной площадке с Максом с одной стороны жили два брата-близнеца Витя и Валя сорока пяти лет, а с другой – пятидесятилетний майор милиции. Витя и Валя, два старых педрилы, трахали друг друга каждый день. Сначала один у другого сосет с проглотом как из пулемета, потом другой загибает первого и вставляет свой сухостой в его дупло так, что аж дерьмо во все стороны. Они снимали свою содомию на видео и давали посмотреть только избранным. Например, Пигмалиону.

Мент, другой сосед Пигмалиона, каждый день после работы бухал вглухую, а потом, ближе к полуночи, лупил свою жену чем ни попадя, иногда выгоняя ее в чем мать родила на лестничную площадку: «Пошла на хуй, шлюха, – орал он, – пусть тебя ебет улица, а не государство, как меня!..»

Ранним утром невыспавшийся, хмурый и зевающий иду, перепрыгивая через заполненные спермой гандоны, от Пигмалиона на работу. Иду-бреду этак понурясь и размышляю о том, что есть люди, которые идут вперед, ведомые интеллектом, а есть – интуицией.

Первые всегда смеялись над вторыми.

Но вот впереди минное поле. И что? Ведомый интеллектом все точно рассчитает и обязательно подорвется. А ведомый интуицией преодолеет минное поле без потерь. По минному полю нужно идти вслед за тем, у кого есть интуиция. Жизнь как минное поле.

Макс из породы вторых, он та самая гениальная летающая крыса, которой так восхищался в своем «Бесконечном тупике» Д. Галковский.

Славу в российском андеграунде Максу Пигмалиону после его возвращения из-за бугра принесли две художественные акции. Первая (после которой он угодил в ментовку и потом, когда его выпустили по подписке о невыезде, год бегал от прокуратуры) называлась:

«ДАЕШЬ НАРОДУ ДЕШЕВЫЕ НАРКОТИКИ!»

С друзьями-художниками они заклеили город листовками с призывами и рисунками подобного рода. Устроили несколько перформансов с публичным употреблением алкоголя и наркотиков. Если бы не вмешалась западная общественность, Макса упекли бы надолго. Во второй акции я лично принимал участие. Чем несказанно горд.

Акцию мы провели под лозунгом:

«СДЕЛАЕМ НАШ ГОРОД ЦВЕТНЫМ!»

А заключалась она в том, что однажды утром граждане проснулись и не узнали свой некогда серый, скучный и однообразный городишко. Волопуйск стал радужно цветным! Все серые здания, заборы, глухие цементные стены были разрисованы картинками в стиле «граффити» и исписаны приблизительно такими надписями:

ДЕНЬГИ – ГРЯЗНЫЕ!

ЛЮДИ-ДОБРЫЕ!

РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ!

СОЛНЦЕ ЗА НАС!

КАПИТАЛ – КАЛ, КАПИТАЛИСТ – ГЛИСТ!

СВОБОДУ ВООБРАЖЕНИЮ!

ЕШЬ БУРЖУЕВ!

ЖИВИ СЕБЕ НАВСТРЕЧУ! и т. д.

– Весь народ мне не нужен, – говорит Макс, когда мы дружной толпой отмечаем в какой-то пивнушке нашу удавшуюся цветную революцию, – мне нужен отдельно взятый хороший человек. Никакой ответственности и, стало быть, никакой наследственности. Нам уже навсегда не по пути с сегодняшней Россией и с теми бычарами, которые считают себя ее хозяевами. Мы выбрали другой путь. Мы пойдем параллельно.

И еще говорит он:

– Маргиналы, алкаши, нарки, бомжи мне симпатичнее, чем новые русские. То есть предложили мужичку другую жизнь, где можно заработать, подмяв другого, и этот мужичок ссучился. А бомжи, они хоть и воняют, но, по крайней мере, они не вписались в эту другую жизнь, не стали законченной сволочью.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

– Скажите, Бог есть?

– Бога нет.

– А вы не подскажете, когда он будет?

ТУДА-СЮДА ПО КВАДРАТАМ (КРОССВОРД)

После сегодняшней летучки наш редактор Нестор Иванович Вскипин сказал своей секретарше:

– Я в городскую думу. Сегодня на работу уже не вернусь. А если вернусь, то это навряд ли.

Узнав об этой радостной новости и правильно истолковав ее темный смысл, мы сбежали в «Тяжелую Лиру».

Среди прочих за столиком, в самом темном углу, сидит местный классик М. М. Зыков. Писатель по партийному призыву, он оказался сейчас ненужным ни партии, ни тем более читателям. Вечно жаловался, что его обливают грязью. Пережил всех критиков. Видимо, грязь оказалась лечебной. Что и говорить, отлично сохранившийся экземпляр литературного мастодонта: в его рыжей шевелюре и бороде седины в два раза меньше, чем у меня в паху. На своей маленькой лошадке – к своим маленьким победам. Однако актер. Сидит, глаза, блин, грустные, потухшие. Как будто их сквозняком с того света задуло. Отглаженные брюки при сильно помятой физиономии. Его стихи второй месяц лежат у меня в столе, как мертвое тело, которое забыли похоронить.

– Здравствуйте, Михал Михалыч. Какие новости у старости?

– А, блядь, юные могильщики России, – вместо ответа, зло шмыгая гайморитным носом, проговорил он. – Присаживайтесь, а то мне здесь даже и поругаться не с кем – одни пидоры да проститутки.

– Мне как обычно, – это он уже вдогонку Строчковскому, идущему к стойке.

Пока он не пьян, с ним даже интересно поговорить. Раритет. В столицах таких ни с фонарем Диогена, ни с фонарем под глазом не отыщешь.

– Где сейчас работаете, Михал Михалыч?

– В музее.

– А кем?

– Живым памятником.

В кафе зашли двое знакомых журналистов. Мы обменялись кивками, они сели за дальний столик, где было достаточно темно, и стали под столиком блудливо щупать друг друга за ляжки.

– Вон там – проститут и проститам! – шепнул мне доверительно экспромт М. М.

Одна из особенностей кафе заключалась в том, что многочисленные зеркала надолго сохраняли в своей памяти только женские отражения. Мужские для них были слишком тяжелы. Поэтому в «Тяжелой Лире» действительно назначали свидания всякого рода молодые гомики и старые педрилы.

– Ты не знаешь, куда это запропастился любимец богов Пигмалион? – спросил М. М., в ожидании выпивки нервно теребя свою рыжую бороду.

– Говорят, его опять положили в «Австралию» на процедуры.

– И что они там с ним делают?

– Наверно, дурь процеживают.

– Да, жизнь не стоит на месте, впрочем, смерть тоже, – говорит М. М. и неожиданно заводится: – Вот смотри, что вы, журналюги, наделали. Пишете, этот художник – «русский Дали», та писательница – «русская Агата Кристи», другой – «русский Паваротти». Все отечественное искусство из-за вас стало безнадежно вторичным. А эпитеты? Что ни произведение, так сразу «классическое», «гениальное», «эпохальное», «культовое», «легендарное», «скандально знаменитое». Рядом с такими словами любой талант померкнет. Нивелировали слово, кто ему теперь поверит?

– Насчет нивелирования слов и смыслов, Михал Михалыч, вашему поколению можно предъявить те же претензии. Вы тоже со своим соцреализмом здорово поработали на благо мирового абсурда, – в отсутствие спиртного я тоже начинаю нервничать и говорить красиво. – Сначала читатели устали от литературы. Потом литераторы устали от литературы. В конце концов литература устала от литературы.

– Кому от этого хуже? – прищурился в меня М. М.

– Не знаю, но лучше уже не будет.

Подошел Строчковский с водкой, кофе, салатами и бутербродами. Поставил большую рюмку и стакан минералки перед нашим «классиком».

– Да здравствует солнце, да скроется тьма! – чокнулся Строчковский с М. М.

– У нас всегда так, – шумно отхлебнув водку, как горячий чай, незлобно брюзжит литературный мастодонт. – С живыми гениями спорят, а внимательно слушают только мертвых.

– А я буду рад, – говорит Строчковский, – если про меня скажут: он работал как вол, пил как лошадь, подох как собака, и зарыли его, как падаль. Глядишь, после смерти и назовут настоящим человеком.

– Циники, блядь, – отхлебывая водку, продолжает промывать нам мозги Михалыч. – Я прожил долгую жизнь и хочу сказать, что ваше поколение теперь празднует бесконечный праздник – Всероссийский день независимости головы от туловища. Да как вы не понимаете, ведь Колобок – это ваша родина, которую ловко съел кто-то хитрый и рыжий. А где ваши идеалы, герои? Есть у вас флаг и родина, гимн, идеология, в конце концов?

Как бы между прочим, ковыряясь вилкой в винегрете, намекаю:

– А по мне, настоящее искусство – это когда пишу, потому что пишу. А если «зачем» или «для чего» – то это уже идеология. Винегрет потому и ешь с аппетитом, что в нем всего понамешано.

– Все верно, – неожиданно соглашается М. М. Зыков и язвительно продолжает: – Винегрет – вещь вкусная, да быстро портится, если его вовремя не поставить в холодильник. Подморозить, стало быть, надо и винегрет, и Россию.

– Любишь кататься как сыр в масле, люби и быть съеденным. Так во все времена было: и при коммунистах, и при нынешних «одноименных демократах», – жуя бутерброд и роняя крошки на стол, бубнит Строчковский.

– Я думаю, пора освежить стаканы, «молодые люди, впоследствии – разбойники», как писал Шиллер о вас в одной из своих драм.

Михалыч закуривает беломорину, она тут же тухнет, он делает вторую попытку ее раскочегарить.

Я сегодня на мели. Спонсирует Строчковский. Уходит к стойке. А мы продолжаем застольные беседы в духе не то Плутарха, не то С. Довлатова.

– Почему я не люблю свой народ? – потянуло меня на откровения. – А он меня любит? Знает ли он о моем существовании? А ведь я хочу, очень хочу понравиться своему народу, быть ему полезным тем, что я умею делать.

– А может, то, что ты делаешь, народу просто не нужно. Поэтому он тебя и не знает, и не любит, – М. М. радуется, что так ловко, по его мнению, меня уел.

– Тем хуже для него! – Я и не знал, что этот вопрос, глубоко запрятанный в моем подсознании, так для меня важен.

– Юношеский максимализм.

– Старческий минимализм.

– Выпьем? – Мотя примиряюще поставил передо мной коктейль «Отвертка», а перед М. М. традиционные сто пятьдесят и минералку.

– Выпьем.

– Не плюйте, не плюйте в колодец, молодежь, сами в него попадете, – опять шумно отхлебнув половину принесенного, проговорил М. М. – Один мой знакомый давил из себя по капле раба и умер, дурачок, от обезвоживания. Все, все уже было, все уже написано. Нам остается только правильно расставить знаки препинания. Ты, я надеюсь, не страдаешь гипертрофированной манией величия?

– Я известен тем, что совершенно неизвестен. – Я даже покраснел от скромности. – Главная моя находка в жизни, что я нашел себя в себе, а не где-то и не в ком-то.

– Да, все уже было. – Затушив в пепельнице так и не докуренную, беспрестанно чадящую беломорину, М. М. закуривает сигарету из моей пачки и продолжает развивать тему: – «Я – гений, Игорь Северянин», «Маяковский – сам», «Василий Каменский – живой памятник», «Юрий Кузнецов – это я. Остальные – обман и подделка». А хорошие стихи за них всех все равно Пушкину пришлось писать. Я, кстати, читал твои статьи. Они мне не понравились. Слишком пессимистичны.

– Литература не богадельня и не дом престарелых. В литературе часто и умирают, и без ножа режут.

– Ну-ну, ты еще про Гомера с Шекспиром вспомни… Когда идешь непроторенной дорогой, по крайней мере нет опасности, что угодишь ногой в дерьмо первопроходцев.

Строчковский принес уже неизвестно какую по счету порцию горючего. Но на этот раз он не стал размениваться на граммы, а неожиданно для всех взял сразу пол-литра. И три источника нашей застольной беседы плавно слились в один неразделимый поток сознания. (Точнее сказать – поток бессознания.)

– Водка с пельменями в России имеет большую силу, чем литература или даже церковь. – Мотя булькает поллитрой по стаканам.

– Нужен ли я этому миру? – теперь уже навзрыд вопрошал, обнимая Строчковского за плечи, писатель-соцреалист М. М. Зыков.

– Честно? – искренне переспрашивал его Мотя.

– Только честно.

– Нет.

– Нужен ли мне этот мир?

– Честно?

– Честно.

– Нет.

– Эх, на том и порешим! – бьет кулаком по столу запьяневший М. М.

Дальнейший разговор запомнился мне какими-то обрывками.

– Злые языки после смерти Окуджавы в Париже говорили, что он поехал во Францию развеяться, а вышло – развеять свой прах. Такой большой человек – и такая маленькая смерть.

– …Солженицын шагнул из-за океана в Россию, да оступился и попал ногой прямо в дерьмо. С тех пор и ходит в кирзовых сапогах…

– Набоков как писатель никогда не существовал. Он – ловкая мистификация русских эмигрантов и французских масонов. Перечитайте его книги – это творчество человека, которого на самом деле никогда не было.

– Бродский искусно препарировал русскую поэзию. Он умертвил ее, затем расчленил, потом вновь сшил разъятые части. Она осталась прежней, но стала мертвой. Бродский – поэт-вурдалак, некрофил, «нежить». О мертвых – либо ничего, либо… очень ничего!

– Иван Барков – это скандал длиной в 250 лет. Он лишил русскую поэзию девственности…

И т. д., и т. п., и пр., и пр., и пр.

Потом пошли фирменные коктейли. Каждый старался удивить остальных участников застолья умением делать что-либо необыкновенное. От банальной «Отвертки» и «Кровавой Мери» перешли к «Северному сиянию» с «Белыми медведями». А закончили все-таки классическим коктейлем российской театральной богемы. Если вы о нем не слыхали – сейчас я расскажу рецепт. Называется он «СС-150» («СС» – инициалы знаменитого конферансье Смирнова-Сокольского, которому молва приписывает изобретение этого коктейля). «Налейте, пожалуйста, 25 граммов водки в чистый фужер… Спасибо. Теперь туда же еще 50 граммов водки… Спасибо. А теперь туда же еще 75 граммов водки… Спасибо… И упаси вас Бог что-либо туда добавить!»

Короче, мы нарезались в «Тяжелой Лире» так, что, когда водка уже не лезла через горло, стали закапывать ее пипетками друг другу в глаза. Так и просидели с пипетками наперевес до самого закрытия. В начале третьего ночи в кафушке притушили свет, ненавязчиво намекая нам, что уже и завсегдатаям пора выметаться вон.

– Да, блядь, – с искренней грустью констатировал, споткнувшись на выходе из кафе-бара, классик соцреализма М. М. Зыков.

– Широка русская душа, а отступать в ней некуда.

– Широка душа в потемках, но и опасна в узких местах! – а это, похоже, уже запредельным голосом, из прекрасного далека промычал Строчковский.

После мы с М. М. Зыковым сидели молча в пойманной Строчковский же тачке, а он продолжал свой бесконечный монолог:

– С похмелья я всегда туго соображаю. А уж работаю – извините, радуйтесь, что хоть так. А ведь никто, Глеб, не радуется. Наоборот, говорят, что еще один такой «праздник жизни» – и они меня опять уволят. Опять, ха! Я думаю, все это от того, что у них нет чувства юмора. Пральна я грю, Михал Михалыч? Тогда б все эти суки были бы добрее. Ты же знашь, Хглеб, ваще-та я пью мало. Редко…

– …но метко, – вставляю я и удивляюсь, что еще что-то могу сообразить. – Двумя пол-литрами в одну глотку попасть можешь.

– Не в этом дело-о-о, – продолжает Мотя. – У нас ведь такая работа. Без выпивки – никак. Так сказать, естественная смазка для мозгов. Чтоб не скрипели и не тормозили.

– Мы же с тобой газетчики, разгребатели грязи, – пьяно поддакиваю я Моте.

– Я бы сказал даже – собиратели… – оказывается, М. М. тоже еще не окончательно ушел в точку.

– Все это полное дерьмо, – минут через десять общего молчания о чем-то вспоминаю я. – И знаешь, я все-таки лелею свою заветную мечту, что когда-нибудь уйду из газеты и стану профес-си… ональным литератором.

– Каким, каким? – видимо, задетый за живое, встрепенулся Михалыч. – «Анальным» писателем? Хочешь пойти по моим стопам?

– Кому ты, бля, нужен? – окончательно проснулся М. М. Зыков и уже активно брызгал слюной через железные вставные зубы. – Ну, допустим, талант у тебя, может быть, и есть. Но сегодня, чтобы издаваться, нужен не большой талант, а большие деньги. «Нас порождает Дух, но жизнь дает нам буква…» Буква «хуй», например…

– Какой сегодня длинный день, – устало сказал Строчковский, когда мы, выгрузив у подъезда девятиэтажного дома «макет классика соцреализма М. М. Зыкова», поехали дальше.

– Это не день длинный, Мотя, это мы стали короткие, – также устало возразил я ему и уронил голову себе под ноги.

 

А ночью мне снились горные козлы. Только они были очень маленькие. Они сидели на высоких деревьях и свистели, как птицы.

СДЕЛАЙ ВСТАВКУ! (Ред.) ВНИМАНИЕ, ВСТАВЛЯЮ!

– Как поживают твои кошмары? Все так же спят с тобой вместе? – ковыряет меня своими глазами Семен.

– Сплю один я, а они как раз бодрствуют, – отзываюсь я мрачно и зеваю. Мы сидим в маленьком артистическом баре при местном театре оперетты. Кофе здесь, как ни странно, варят отличный. А вот Сэм говорит, что лучший кофе – это портер, а лучший портер – это водка.

– Дак, может быть, все дело в том, что ты спишь один? – продолжает как бы иронизировать Семен, выуживая ненадолго из пивной кружки поплавки своих глаз. Вот пьянь пучеглазая!

– Ладно, не дуйся. Я просто кое-что разузнал о твоем кошмаре. Дело в том, что… Ты не поверишь, но Одноногий Монах действительно существовал. Это реальное историческое лицо. Другое дело, как он пришел в твои сны, если ты уверяешь, что раньше никогда о нем ничего не слышал? Я почти уверен, что где-то в далеком детстве твои родители, бабушка там или тетя рассказали эту легенду, а ты ее потом забыл. Вот и все. А теперь этот Одноногий тебе снится. Ну, как там у Фрейда? Детские страхи, неврозы, прапамять, архетипы, черт их дери?

Я отпил из чашки остывший кофе и, волнуясь, смахнул в нее пепел сигареты.

– Вот дьявол! – неожиданно меня охватило раздражение. – Кофе испортил.

– Ну так пойди и купи себе еще…

– Да я не об этом! Какое детство, какая чертова бабушка! Хорошо, что ты не знаешь моих родителей! В детстве я засыпал под михалковского Дядю Степу-великана и просыпался под михалковский же гимн Советского Союза! Я ненавидел поэзию до десятого класса, пока не стал читать самиздат! Нет, детская версия исключена…

– Как ты считаешь, Сэм, безумие заразно? – спросил я, вернувшись от стойки с чашкой кофе и кружкой светлого пива для него.

– Почти уверен, что безумием можно заразиться, как насморком…

– Тогда я знаю, кто меня заразил моим кошмаром.

– Ты это серьезно?

– Вполне. И сегодня я отправляюсь на охоту. На ведьм. Не желаешь принять участие?

– Допустим, у мертвой лошади свои сны, – вдруг каким-то металлическим голосом сказал Семен и ошалело посмотрел на меня.

Не допив кофе и пиво, мы опрометью выскочили на улицу.

Полнолуние. Охота на ведьм. Чертовски охота ведьму!

 

СТРЕСС-ПАУЗА:

По сообщению информационного агентства ИТАР-ТАСС, на днях в Москве задержан серийный маньяк-убийца.

В течение нескольких лет он убивал молодых женщин, чтобы потом приходить к ним на похороны. Как он сам признался, только так он мог испытать настоящий оргазм. Преступник был задержан в момент мастурбации на могиле своей очередной жертвы.

КОГДА ЧЕРНЕЕТ СЕРЕБРО…

Дома правил рукопись внештатника и уронил на пол красный карандаш. Полез под стол его поднимать, а наткнулся на коротенький огрызок блестящего позолоченного карандашика для губ. Мое сердце вышло из берегов, и я сразу же вспомнил о ней, о продажной сучке, об Асе-Косиножке…

У меня остались от нее две размытых полароидных фотографии и растрепанная, залитая кофе книжка в мягкой обложке «Как стать звездой».

Вот и все.

У нее на память обо мне не осталось ничего. Ей это было не нужно.

Дитя своего жестокого времени, она была начисто лишена сентиментальности. Она из породы тех сорняков, что вырастают даже на радиоактивных отходах.

Вертя в руках ее карандашик для губ, я неожиданно подумал вот о чем.

Странно, но пока мы были вместе, мы никогда не встречались с ней в городе случайно. Ведь бывает же так, раз – и случайно встретились. А с ней – никогда.

С другими – пожалуйста, сколько угодно. Идешь, идешь где-нибудь по старинному припортовому закоулку, и вдруг – бац! – вот она, неожиданная встреча со старым дружком или подругой, с которыми не виделись целую вечность.

А с ней не могло быть никакой случайности, никакой, понимаешь, романтики. Только жесткий расчет: дорогой, где мы сегодня встречаемся, когда и за сколько? Все-таки это сидело в ней по-настоящему глубоко. Глубже, чем я мог в нее войти.

 

ИНТЕРНЕТ-ШОУ:

– Поэты столько не живут, – зло сказал Лермонтов Фету.

– Да, но и пули во мне надолго не задерживаются… – с грустью ответил Афанасий Афанасьевич.

МОРЕ ВОЛНУЕТСЯ РАЗ… (ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ПУТЕШЕСТВИЯ МИКЛУХО-МАКЛАЯ В АВСТРАЛИЮ)

В портовом кабаке «Труба Адмирала», где продавали не разбавленное водой пиво и вино, всегда можно было встретить интересных людей, услышать байки, рассказанные профессиональными врунами, и отвлечься от грустных мыслей. Сегодня мы с Сэмом решили сбежать от городской суеты именно сюда, погорланить с матросней песни, набраться по самые брови дешевым вином, а если повезет, то и ввязаться в какую-нибудь приличную драчку и т. д.

Главным завсегдатаем здесь был человек по кличке Миклухо-Маклай. Кличку ему присвоили за то, что он, по его же словам, в молодости участвовал в кругосветной регате.

Миклуха всегда сидел у ближайшего к стойке столика, с правой стороны, лицом к входной двери. Это давало ему возможность отслеживать, кто входит в кабачок, и, как только появлялся новичок, он замечал его первым. Он дожидался, когда новенький определится со свободным местом, и сразу же устремлялся к нему знакомиться: «Миклухо-Маклай, участник кругосветной регаты. Вы позволите здесь присесть?»

На левом плече у Миклухи сидит огромная серая корабельная крыса. Сидит спокойно, только носом шевелит да глазками на вас умными смотрит. На крысе ошейник и цепочка, кольцо от которой надето на Миклухин указательный палец. «Это моя невеста Шарлотта, – говорит он и, выдержав паузу, предлагает: – Хотите услышать историю, как Шарлотта спасла мне жизнь?» И наконец добавляет: «Только вот пивка бы, чтобы горло не сохло…»

В сто первый раз Миклуха начал свой рассказ о том, как однажды рыболовецкий траулер, на котором он работал, попал в страшный шторм на Тихом океане. Траулер был старый, давно уже списанный по возрасту, поэтому никто из команды сильно и не удивился, когда эта посудина пошла ко дну. Боцман тонул с чувством глубокого удовлетворения: сбылись его предсказания. «За работу, матросы! – орал он. – Смерть – это тяжелая и ответственная работа».

Все попытки спасти это корыто были тщетными. Траулер затонул. Наемная команда, набранная в основном из портового отребья, спасалась кто как может. Половина утонула сразу же, ибо по давнему матросскому обычаю не умела плавать. Миклуха плыл, держась за какую-то широкую доску, и очень сильно тосковал по родине. В голову лезли мрачные мысли о конце света, и хотелось горячего куриного бульона с луком и яйцом. По христианскому обычаю, он уже давно все простил всем своим врагам, но чуда не происходило. Самое паршивое было то, что он даже не мог толком сообразить, в какую сторону, собственно, плыть. Везде была вода, но Лик Божий в ней не отражался. «У Тихого океана нет памяти, – вспомнил он слова одного знакомого мексиканца, – и потому он вечен».

Миклуха окончательно затосковал по родине и бульону, несколько раз крикнул: «Спасите, помогите!» Но это было уж совсем смешно. Так смешно, что он разрыдался.

И вот тут-то он и увидел плывущую в некотором отдалении корабельную крысу. Увидел случайно, боковым зрением. Но смекнул: а ведь крыса-то знает, в какой стороне земля, об этой их способности ему еще в школе говорили. И возрадовался Миклуха, и возблагодарил он Бога, и направил свою доску вслед за крысой.

Так плыли они почти сутки, крыса и человек, пока Миклуха не заметил, что крыса устала и вот-вот пойдет ко дну. Тогда он выловил ее из воды и посадил на свою доску. Отдохнув, крыса сама ныряла в воду, чтобы плыть дальше к берегу, и эта процедура продолжалась несколько раз. А однажды ночью, видимо, от усталости и дикой жажды, Миклухе послышался голос: «Это не крыса вовсе, а прекрасная французская принцесса Шарлотта. Ее заколдовали несколько столетий назад, превратив в это мерзкое существо. Но если ты полюбишь ее и назовешь своей невестой, то чудо свершится – и она вновь станет прекрасной принцессой. Но помни, что нужно уметь ждать!..»

Миклуха, вцепившись в доску, слушал этот глас и понимал, что медленно сходит с ума. Однако на следующий день над ним пролетела чайка, а еще через несколько часов он увидел тоненькую полоску земли. Вскоре его заметила и подобрала рыбацкая шхуна. Он накрепко прижал к себе крысу-спасительницу и ни за что не хотел с ней расставаться. Команда шхуны решила, что у него поехала крыша, но перечить ему, пережившему столь многое, не стала. Через некоторое время Миклуха оклемался, но с крысой решил не расставаться уже никогда.

Миклуха закончил рассказ. Я встал, чтобы заказать еще по кружке пива. Стоя у стойки и рассчитываясь с барменом, боковым зрением я увидел, как дверь кабачка открылась, и в прокуренный, провонявший рыбой и пивом зал вошла потрясающе красивая и элегантная дама.

Матросня замерла от удивления. Я и Семен, не менее удивленные, находясь в разных концах помещения, одновременно прошептали: «Шарлотта…»

Шарлотта не спеша, виляя красивой круглой попкой, подошла к Миклухе, наклонилась над ним, совершенно ошалевшим, и, подмигнув сначала левым, потом правым, а потом опять левым глазом, медленно поцеловала его в губы.

– Меня зовут Шарлотта, – сказала она просто. – Если встретишь крутого чувака по кличке Будда – замочи его, Миклуха. И я опять буду твоя.

 

…В «Австралии» у Миклухи отдельная небольшая комната. Он не буйный, и здесь его все любят. Целыми днями он рисует цветными карандашами историю своей жизни и рассказывает медперсоналу удивительную легенду про крысу по имени Шарлотта.

А крыса, кстати, от него куда-то сбежала. Он не знает куда и сильно тоскует.

История хоть и складная, но в нее все равно никто в «Австралии» не верит. Кроме одного художника, который лежит в этом же корпусе. И который называет себя Максом Пигмалионом.

– Между любовью и смертью так много общего, – говорит Семен, – если это вообще не одно и то же.

И продолжает, незаметно впадая в патетику:

– Я знаю, что на свете есть тысяча причин, чтобы покончить с собой. И только одна, чтобы жить. Но эту единственную причину не знает никто. Поиск ее и составляет пресловутый смысл жизни.

 

Как-то перед самым отъездом Семена за бугор мы решили на прощанье съездить в клинику к Пигмалиону. В автобусе Сэм задремал, а я по своему обыкновению стал разглядывать людей, едущих рядом с нами.

У меня вообще давно уже сложилось впечатление, что большинство людей всю жизнь спят с открытыми глазами. Как сомнамбулы. Спят, когда идут на работу, когда занимаются семейными делами, когда рожают и воспитывают детей, когда ходят в театры, общаются, трахаются и т. д. Не сознают, не чувствуют течения жизни. Не ведают и не хотят знать зачем, для чего они здесь? Мне показалось, что меня окружают не люди, а какие-то ходячие кладбища, на которых похоронены идеи, мечты, чувства, планы. Кладбища, где тесно могилам.

Просто их не разбудили при рождении, подумал я, так теперь и живут спящими, неразбуженными.

– Следующая станция – «Австралия», – устало сказал водитель и зевнул во все лобовое стекло.

 

После недолгих переговоров с главврачом нас с Сэмом проводили в самый дальний корпус лечебницы.

– Здесь у нас лежат гении всех времен и народов, начиная с Диогена и Пифагора и заканчивая Биллом Клинтоном и Жириновским, – пошутил проводивший нас до палаты завотделением.

Пигмалион сидел на своей кровати и нервно грыз ноготь большого пальца правой ноги. Правда, не своей ноги, а лежащего рядом психа.

– Ножницы не дают, сволочи, говорят, нельзя острые предметы, так мы по очереди, это, грызем, а то мешают… – объяснил ситуацию тот псих.

– Когда идешь к женщине – не забудь захватить с собой плетку, а когда идешь к мужчине – не забудь захватить с собой бутылку, – закрыв поплотнее дверь и вытаскивая из внутреннего кармана поллитра, пытается острить Семен. – Калории и витамины – два в одной, – показывает он на бутылку.

 

– Какие у тебя были отношения с Шарлоттой? – спросил я у Макса, когда мы раздавили пол-литра на четверых.

– Я несколько раз оступился в нее, – гениально ответил Пигмалион, гордо задрав подбородок.

…Выйдя из больницы, мы оглянулись на окна его палаты. Пигмалион стоял у зарешеченного окна, подняв вверх средний палец. Мол, фак ю. Мы не обиделись. Что ж, он имеет полное моральное право посылать всех на хер. По крайней мере меня-то уж точно.

Пигмалион отошел от зарешеченного окна, красивым жестом снял широкополую шляпу, положил рядом на тумбочку шпагу с ножнами и, не снимая ботфортов, прилег на свою кровать:

– Если у шкуры льва не хватает клочка, пришей кусочек ослиной шкуры, все равно никто не заметит, – пробормотал он, засыпая, и вдруг, резко повернув голову, откусил у пробегавшего мимо зайчика пальчик.

 

СТРЕСС-ПАУЗА:

…Он достал и положил на ночной столик две пачки презервативов, вагинальные и оральные противозачаточные средства, серебряную внутриматочную спиральку, колпачки и еще что-то.

В постели, после первых ласк, он, глядя на все это приготовленное добро, сказал:

– Знаешь, дорогая, я думаю, что нам нужно еще более тщательно предохраняться.

И с этими словами он задумчиво выстрелил несколько раз ей в рот из пистолета.

ВАРИАНТ ТРЕТИЙ: ЖЕНЩИНА КАК НАРКОТИК

Шарлотта… Шарлотта при всей своей эмансипированности и раскованности относилась к разряду тех женщин, которые всегда предпочитают сами выбирать себе партнеров и любовников и по какому-то внутреннему принципу никогда не лягут в постель в первый день знакомства, даже если этого парня на ее глазах уводит с собой ее соперница. Она точно уверена, что возьмет все, и даже больше, в другой раз. И, как правило, этот другой раз действительно случается. Исключение из своего железного правила она сделала только раз в жизни. И этим исключением был я.

– Почему так, – сказала мне как-то Шарло, – когда любишь – убить хочется, а когда нет – то противно дотронуться?

– Я поклонник твоего тела и таланта, – острю я, – вернее, таланта твоего тела.

Сейчас я уже точно знаю: она покорила меня именно тем, что абсолютно во всем была полной противоположностью тому женскому типу, который так ярко выразился в Асе.

 

«Кому-то нужна ромовая баба, кто-то лепит себе снежную бабу, некоторые предпочитают люля-кебаб. А мне нужно просто много баб», – так говорил один художник, которого все звали Сэмом.

 

Я всегда старался выбирать наркотики, как женщин: если они не захватывают меня сразу, я их бросаю. Бессонница и постоянные головные боли – вот мое единственное оправдание тому, что я впустил в свой организм столько наркоты. Ведь мое советское воспитание навсегда приучило меня с отвращением относиться к наркоманам.

Я могу еще сказать в свое оправдание и то, что всегда употреблял только те препараты, которые не ведут к привыканию и разрушительное действие которых на организм самое минимальное. Это во-первых.

Во-вторых, мои симпатии, как человека творческого, всегда были на стороне галлюциногенов, психоделических препаратов.

Ну и в-третьих – цена. С ценой всегда были некоторые сложности. Удовольствие стоит дорого. Но и тут возможны варианты. Рядом с Волопуйском расположен академгородок, где полно безработных докторов химических наук. Многих из них трудоустроила мафия. И они в первоклассных подпольных лабораториях синтезируют для нее, то есть для мафии, всевозможные супернаркотики, например, знаменитый «китайский белок». Одному нашему приятелю очень повезло с работой: теперь он засекречен и богат. И тем не менее не скурвился полностью, как некоторые. В трудную минуту он нас с Сэмом всегда выручает чем-нибудь таким, что могут себе позволить лишь небожители обновляющейся России.

 

Радио «ЕВРОПА ПЛЮС АЗИЯ»:

«На днях обезврежена подпольная группа, в которую входили студенты, преподаватели и даже один член ученого совета Н-ского университета.

Как сообщил нам сотрудник пресс-центра МВД России Василий Варламов, разработав оригинальную, не имеющую аналога за рубежом технологию получения сильнодействующего наркотика – триметилфентонила („китайский белок"), преступники переправляли его в Москву и другие города центральной России…»

«ПУШКИН, ГДЕ ВЫ?»

Янис Фортиш в этот день особенно удачно играл в ночном казино «Миранда». Ему сегодня просто чертовски везло и в рулетку, и в «21», и в преферанс. «Масть идет», – с удовлетворением думал он, продолжая удваивать и утраивать ставки.

Именно в этот момент к нему подошел местный авторитет из чеченцев Кадык Рыгалов и сказал: «Ставь на „17"».

Янис хотел поставить на «35», но поставил на «17». Шарик забегал по кругу и запал в ложбинку цифры «35».

Янис тихо раскалялся и был готов сказать Рыгалову все, что он о нем сейчас думает, но сдержался, а только подумал про себя: «Ара ебаная, сука, дикий, неотцеженный человек. Теперь удачи не видать…»

– Ну, ну, прости, братан, – видя его настрой, с хитрой, восточной, как бы примиряющей улыбкой проговорил Кадык Рыгалов. – У меня кое-что для тебя есть.

– Это очень клевый заказ, Янис, – сказал он, когда они уже сидели в отдельном номере гостиницы, расположенной на верхних этажах казино «Миранда». В их «косяках» пощелкивала афганская анаша. Сладковатый гашишный дым уносил печали и заботы высоко к звездам.

– Я сам не потяну, Янис. Дело чистое, но не из простых. Местные кошельки заказали одного делового. Его погоняло – Будда. Я такого не знаю. Видимо, из приезжих. Дают хорошие бабки, зелеными и сразу. Короче, Янис, если ты этого козла встретишь, завали его как надо. А как получишь куш – не забудь про старого другана Рыгалова, который подбросил тебе хорошую работу.

В ту ночь, когда Рыгалов с Янисом-Крысой выходили вместе из казино, странный хромой человек неопределенного возраста, в длинном френче ниже колен, больше похожем на сутану католического священника, протиснулся между ними.

Да так ловко, что они и не заметили.

 

Е. Банин приехал домой в отличном расположении духа. Набрав по сотовому номер телефона, который он помнил даже во сне, Е. Б. отрапортовал:

– Все нормально, шеф. Я заказал Будду Рыгалову. Сегодня он встречается с Янисом Фортишем. С этим, как его, ну Крысой, что ли. Местный мафиози. Профессионал своего дела. Короче, они железно пообещали убрать Будду. Срок – до конца октября. Да, да, задаток, как полагается. Я думаю, они его даже из-под земли достанут.

– Вот из-под земли больше никого доставать не надо, – ответил Е. Банину голос из сотового. – Нам бы здесь, на земле, со своими проблемами разобраться.

КОВРИК ДЛЯ МЫШКИ И ОДЕЯЛО ДЛЯ ТАРАКАНА

Как вы уже поняли, журналистикой я занимаюсь по необходимости, ради хлеба насущного. Я, видите ли, всю жизнь мечтал о карьере литератора. Скажу больше, настоящего Поэта. Именно так, с большой буквы. Открою вам тайну: после того как я ушел с юрфака, я сразу же поехал поступать в Москву. В лит-институт.

Отец, скрипя сердцем, зубами и кожей своего огромного портмоне, отчаявшись загнать меня в юристы или экономисты, выговаривал мне на дорожку:

– Провинциала в столице губят две вещи – женщины и наркотики. Тяга попробовать и то, и другое непреодолима. И то, и другое искушение приводит к денежным проблемам, которые в свою очередь толкают провинциала на преступление. А это либо скамья подсудимых, либо морг. (В этом месте его любимого монолога мама обычно падала в обморок на отцовский кожаный диван.) Хочешь дожить до глубокой старости и стать всеми любимым и уважаемым – сиди дома и не испытывай судьбу.

А потом добавлял:

– Но настоящую карьеру можно сделать только в Москве. Малая родина – это как камень на шее утопающего. Либо ты все-таки выплывешь к новой жизни, либо тебя навсегда утянет на дно, в тину провинциальной жизни.

Проведя в Москве больше года, я даже и не попытался поступить в литераторы. Хотите верьте – хотите нет, но за столь короткий срок я понял, что литературой, той, настоящей, с кипением страстей, полемикой и дискуссиями, поиском нового, здесь давно уже не пахнет. Все: и мэтры, с которыми мне удалось познакомиться и пообщаться, и творческая молодежь, и литературная абитура – относились к литературе как к профессии, и не больше. Разговаривали только о том, в каком журнале и сколько платят гонорара, где и как можно пролезть в какое-нибудь частное издательство, получить премию, грант или стипендию и т. п. Везде существовали свои группки, кружки, заединщики, «обоймы». Везде нужно было стать своим, вписаться в стаю, доказать преданность той или иной журнальной мафии.

В Москве я захандрил.

Стану ли я умнее за эти пять лет? Скорее всего, нет, ибо настоящих Учителей жизни нужно искать «вдали от всех парнасов». К чему тогда мне этот «базар житейской суеты»? Почему-то в Москве все люди искусства показались мне искусственными людьми. В столицах люди интересны своей оболочкой. В глуши – содержанием.

Кстати, насчет содержания. Случился со мной в Москве один казус. Да и не казус даже, а… В общем, я единственный в мире человек, который умудрился средь бела дня посрать на Красной площади. А всему виной дороговизна жизни в столице и, стало быть, некачественная закуска. Короче, кто-то из абитуры притащил в общагу три бутылки мятного приторно-сладкого ликера. Из закуски у нас были только соленые огурцы и прогорклое желтое сало. Даже хлеба не было. Ни корочки.

Ну вот, выпили, закусили. И понесло нас всех на Красную площадь. Причем, в отличие от Венички Ерофеева, куда бы я в Москве ни шел, на Курский вокзал там или еще куда, все равно попадал на Красную площадь, на эту малиновую лысину города. Вот там меня и прихватило. А что делать? Туалетов-то нет. Мужики, говорю, пропадаю, пошевелиться не могу, еще секунда – и все, позор на мою седую голову. Рядом – ливневка (решетка, куда стекает дождевая вода). Парни окружили меня со всех сторон, я быстро сел и к-а-а-к дристанул!.. Так один из них еще и сбегал газетку купил – не могу же, говорю я, после поноса сразу штаны надевать. Так я сидел с голой жопой возле самого Кремля, и ничего, даже менты не доебались. Уж не знаю, кого благодарить: Ленина или Господа Бога.

Москва – это богатый город, понял я, наверное, поэтому здесь так много нищих, это город героев, поэтому здесь так много подонков и подлецов. Разбросав свои стихи по нескольким толстым журналам, от нечего делать я неожиданно для себя снюхался с нацболами партии Эд. Лимонова.

Как всегда в моей жизни, не обошлось без этого самого «шерше ля фам»: сначала я несколько раз вошел в одну молоденькую студентку-москвичку (как выяснилось в постели, она была активисткой-«лимонкой»), а затем уже, можно сказать, через ее щедрые на ласки отверстия, в один из летних дней вошел в лимоновский «Бункер».

Но не только это, конечно же, кинуло меня в крепкие большевистские объятия лимоновцев. Провинциал-полукровка, недоделанный интеллектуал-самоучка с непомерными амбициями и с такой же дикой неуверенностью в себе; рефлексирующий и одновременно заносчивый плейбой из захолустья, выродок совковой золотой молодежи; здесь, в гребаной Москве, лежа с бухой, уколовшейся Богом, 18-летней нацболкой-проституткой, мечтающей о горячем обеде, высшем филологическом образовании и мировой революции, здесь, на хате каких-то пробитых хакеров, ночи напролет взламывающих пароли буржуйских фирм и банков, я впервые на полном серьезе задумался: куда тебе теперь?

Куда теперь, собственно, тебе, такому красивому да умному, двигаться? Влево, вправо, прямо по центру? Но левые были теми же правыми, только очень левыми. А правые в своих планах были левее левых плюс американизация всей страны. Все врали, цветасто, горячо, грамотно. Но и их, лево-правых, всегда и неизменно побеждала бессмертная «партия чиновников-бюрократов». Остается только удивляться, откуда сегодня в нашей жизни всплыло столько дерьма? Россия, да ты засранка, что ли? Или это дерьмо тебе откуда-то подбросили?

Здесь, в «сердце родины», я очень сильно, не по-детски, затосковал по честным и прямым людям, по простым и мужественным словам, по конкретным и справедливым делам, без интеллигентских «ужимок и прыжков». Когда теперь я вспоминаю о Московии, я помню себя только отражением в окнах электропоезда в метро. Одним из миллионов подобных же отражений.

«Живи себе навстречу!» – вспомнил я тогда Макса Пигмалиона и пошел искать себя на неведомых дорожках, где еще встречаются следы невиданных зверей.

Так я оказался в московской банде нацболов.

В то же время я регулярно звонил домой и врал родителям, что экзамены сдаю/сдал успешно, что остался/не остался последний экзамен и что мне нужны деньги для того, чтобы снимать квартиру (так как в общаге совершенно нет условий для занятий) и для нормального питания (так как в студенческой тошниловке можно только заработать себе гастрит и/или язву).

Чуть позже я врал им, что уже начались занятия, какие у нас предметы и прочее.

Иногда они сами спрашивали меня, не нужны ли мне деньги? Я не отказывался. Жизнь в Москве начала быстро дорожать.

А самым значительным событием этого периода моей жизни, о котором я вспоминаю с теплотой и нежностью, стало вот что.

РЕВОЛЮЦИОНЕР — ЭТО ПОКОЙНИК В ОТПУСКЕ!

Мне есть чем похвастаться перед будущими внуками (если они у меня, конечно же, будут). Ведь я участвовал в знаменитой драке нацболов с охраной посольства США в Москве во время ноябрьской демонстрации 199… года.

Охранники были черные, нигеры. На ломаном английском мы пытались объяснить им, что выступаем за равноправие всех народов, несмотря на их цвет кожи. Мы предлагали им послать в жопу своих капиталистов и вновь поднять «черную» волну протеста. Тем более что у них есть боевое оружие.

Негры в ответ на наши пламенные речи попытались отделать нас дубинками. Тогда и началась настоящая Куликовская сеча. Нам отступать было некуда, за нами – Москва.

Я изловчился и хорошим ударом арматурины по голове повалил двухметрового нигера на землю. Остальные блэки удрали за ворота посольства и стали звать подмогу по своим сраным рациям.

Но прежде чем к ним прибежала подмога, мы успели немного попинать продавшегося белым черномазого. И спокойно разошлись по домам. Тут-то нас и сцапали менты.

Участников махаловки раскидали по разным КПЗ. А я, как самый залупистый, угодил в Бутырку.

 

«НОВАЯ ЛИМОНКА»,№ 31 за 199… год:
«БОйТеСЬ, АМЕриКАНSКИе СукИ,
PySSKИE Идут!»

«Наша газета уже писала о том, что в Бутырской тюрьме томится молодой русский поэт Глеб Н. Он по-мужски, по-русски поставил на место чернокожего американского хама, решившего, что ему все можно на Русской земле, и за это был брошен за решетку. Оккупационный режим вновь показал русским, что они у себя дома – изгои.

Наша предыдущая публикация попала в цель: следователь Мыцыков, ведущий дело Глеба Н., звонил в редакцию и раздраженно спрашивал, откуда нам известен его телефон, который мы опубликовали. Вновь призываем русских людей проявить участие к судьбе Глеба Н. и побеспокоить следователя Мыцыкова. Его телефон: 244-65-26.

Мы требуем защитить Глеба Н. от произвола властей, которые предъявили ему обвинение по статье 282, пункт 2 УК РФ – расизм, срок до пяти лет.

Еще раз напоминаем суть дела. 7 ноября 199… года между Глебом Н. и охранником американского посольства негром Джефферсоном произошел конфликт, причину которого каждая сторона истолковывает по-своему, так как свидетелей практически не было (если не считать нескольких сотен человек из числа прохожих и зевак. – Прим. следователя Мыцыкова), но в итоге побитого охранника американская сторона отозвала в США, а Глеба Н., молодого крепкого русского парня, теперь хотят заживо сгноить в Бутырской тюрьме. За три месяца, проведенные там в нечеловеческих условиях, у него появилось рожистое воспаление ног, мокрая экзема на руках. Его не лечат.

В камере 70 человек, спят в три смены. Русский патриот Глеб Н. уже четвертый месяц спит днем. Там, в этом кровавом месте, Глеба Н. дважды жестоко избивала милиция. Последний случай, о котором мы знаем, произошел неделю назад.

Дело было так. Глеба вызвали из камеры милиционеры – их было трое – и, погоняя пинками и дубинками, заставили убираться в ментовском туалете. Причем мыть пол и унитаз ему приказали зубной щеткой. А когда он попросил нормальную половую тряпку, охранники расценили это как отказ делать уборку и жестоко избили дубинками, называя врагом народа, краснопузым и русским фашистом. Потом отвели его в камеру и сказали смотрящему, что если сокамерники не окажут на Глеба давление, то вся камера будет подвергнута террору.

В угоду американцам жидовская пресса типа „Комсомольской правды", „МК", „АиФ" пишет о русском „фашизме", обзывая Глеба Н. балбесом, укушенным в голову и т. п. Мы подозреваем, что конфликт 7 ноября был спровоцирован властями и столичной жидовской прессой.

Мы надеемся, что в нашей стране достаточно людей, которым небезразлична судьба Глеба Н., преданного своей родине и преданного своей родиной. Давайте вместе защитим Глеба, чтобы он вышел на свободу живым и здоровым…»

 

Моего отца вызвали в Москву официальной повесткой. Не знаю, сколько бабок выложил он ментам, юристам и адвокату, но дней через десять после его приезда меня под залог выпустили на свободу.

Ни в момент освобождения, ни в аэропорту, ни в самолете, ни по приезде домой отец не проронил ни слова.

Только поздно вечером, после семейного ужина, уходя в свой кабинет, он четко произнес, не глядя в мою сторону:

– Ближайшие дни я буду занят. У меня много срочной работы. Но в пятницу я хочу с тобой серьезно поговорить.

И хлопнул дверью кабинета так, что у мамы, как штукатурка со стен, посыпалась с лица косметика.

Однако грех юродствовать – мама была единственным человеком в этом доме, кто искренне обрадовался моему возвращению. Увы, она играла здесь второстепенную роль домохозяйки при деловом муже и нарушить эту свою социальную роль не решилась бы, даже если бы нам всем угрожала настоящая опасность.

Мы проговорили с ней почти до утра, пока я не уснул за столом на кухне, положив голову на руки. Она сказала, что у меня на голове появились первые седые волосы. Я ответил, что это не мои. Эту седину мне дали поносить. Там, в московской тюряге.

Пятница наступила неожиданно быстро. Перед тем как отправиться на экзекуцию, я наклеил на язык одну за другой сразу три марки кислоты. (Грешен, в столице я основательно пристрастился к ЛСД.) Да и дискотека, видимо, мне сегодня предстояла чумовая.

Кажется, это был мой последний разговор в этом доме с моим номенклатурным папочкой.

Утром он поразил меня тем, что официально, через своего помощника, вызвал в свой домашний кабинет.

Комната, где он сидел, была обставлена европейской мебелью и высококлассной видео– и аудиоаппаратурой, с компьютером на офисном столе (кстати, на компе он так и не научился толком работать). Все пространство было буквально утыкано факсами, ксероксами, принтерами, пейджерами, сотовыми телефонами и прочими достижениями цивилизации.

В кабинете и состоялся наш семейный педсовет. На повестке дня было три вопроса. Первый – возвращение блудного сына.

Второй – что нам с этим блудным сыном делать?

И третий – а не послать ли нам его по факсу и куда подальше?

На педсовете присутствовали: моя дорогая и безгласная мамочка, мой нахальный, злорадно улыбающийся, прилизанный младший брат (не по годам умный мальчик, далеко пойдет, если сразу не споткнется).

Председательствовал Луи Цайфер квартирного масштаба, Мефистофель местных лавочников, Вельзевул районного предпринимательства, Сатана бизнес-планов, рекламных кампаний и менеджмента, бывший номенклатурный работник среднего звена, человек с большой буквы, Мой Дорогой И Горячо Любимый Папочка.

Ну и, конечно, я, позор древнего рода.

– Мне надоел твой подростковый и непреходящий идиотизм, – устало сказал отец, снимая очки-хамелеоны и на моих глазах превращаясь в розовый куст с головами рыб-пираний вместо бутонов. – Ты просто непробиваемый кретин. Своими поступками и вызывающим поведением ты позоришь нашу семью и фамилию. Теперь любой репортеришка считает своим долгом задавать мне вопросы о моем отношении к твоим подвигам. Говорю прямо: ты мне надоел. Я очень занятой человек.

У меня нет лишнего времени и средств, чтобы постоянно вытаскивать тебя из прокуратуры и милиции, – произнес он после небольшой паузы, спускаясь с потолка на тончайшей паучьей нити. Теперь он превратился в гигантского многорукого паука в цилиндре и смокинге. – Хватит. Моему терпению пришел конец. Со всей ответственностью заявляю, что у меня больше нет старшего сына.

 

Рекламная пауза.

 

Сами собой включаются тысячи, миллионы факсов, принтеров, пейджеров, сотовых телефонов и ксероксов, притаившихся во всех углах огромного кабинета, и в бешеных количествах на разные лады начинают размножать последнюю фразу:

«У МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ СТАРШЕГО СЫНа»
«БОЛьше У МенЯ НеТ СТарШЕГО СыНа»
«у МЕНЯ Нет БоЛЬШе старШЕгО сЫНА»

И проч., и проч., и проч.

(Мама падает в обморок, братец в маске оскорбленной добродетели бежит за водой и валерьянкой, отец швыряет в мусорную корзину только что вылезший из факса рекламный проспект: «Если вы решили, что у вас больше нет старшего сына, то вам поможет моющее средство „Ферри"! Одна капля убивает лошадь!»)

Ну, наконец, мама спасена. Брат стоит в изголовье, припав на одно колено. Классицизм в отдельно взятом доме.

– Как интеллигентные люди, мы разойдемся без лишнего шума и скандала, – отец настоящим воздушным змеем вьется за окном, у него огромные глаза и зубастый нарисованный рот. – Хотя их благодаря тебе уже более чем достаточно!

Веревка у воздушного змея обрывается, и он улетает в поднебесье. В это же мгновение я замечаю, что из компьютера ко мне тянется с бесконечно удлиняющимися руками ртутный человек из «Терминатора-2».

– Ты безнадежный идиот, – продолжает Терминатор металлическим голосом моего отца. – Если бы я хоть немного верил в тебя, но ты безнадежный кретин.

Из тебя ничего не получится, – ртутный человек распадается на тысячи круглых металлических шариков, они разлетаются по всему дому, по всему городу, по всей стране, по всему миру. – Ты подохнешь нищим оборванцем.

Я с ужасом понимаю, что голос отца звучит и будет звучать теперь со всех сторон света, неба и земли. Вот оно, истинно библейское проклятие блудному сыну конца XX века!

– Но я еще раз говорю: не смей позорить своего младшего брата. Он делает карьеру.

 

Признаюсь, мне самому стало интересно, что за наказание он мне придумал. Уж не решил ли, соотнесясь с родовыми традициями, посадить меня на кол?

– Короче, – хором продолжил отец, у которого теперь на плечах было три головы: Маркса, Энгельса и почему-то Пушкина. – Я повторяю и попрошу никого больше не падать в обморок (это он сказал, обернувшись головой Маркса в сторону мамы), отныне у меня нет старшего сына! Чтобы ты больше не позорил нас и не мешал своему младшему брату делать в этой жизни честную и достойную карьеру, я предлагаю тебе сделку.

Отца за столом не было видно. Миллиарды муравьев сплошь облепили его тело, которое теперь стало одним сплошным шевелящимся муравьиным ковром. Красные муравьи красиво пели гимн Советского Союза. Вот это да! Я краем глаза посмотрел в висящее на стене огромное зеркало и увидел, что сам я превратился в одно большое ухо, из которого торчало белое пианино. Пианино само по себе исполняло «Лунную сонату» Бетховена.

– Итак, ты отказываешься от нашей фамилии и берешь девичью фамилию матери.

(Так, так, я уже не достоин носить мужскую фамилию! Ну дальше, папочка, дальше! – я еле сдерживался, чтобы не закричать ему в лицо что-нибудь дерзкое и оскорбительное.)

– Ты переедешь жить в другой город, – в глазах брата появляется выражение искреннего и всепоглощающего ликования. – Конкретно – в Волопуйск, где у нас осталась квартира бабушки. Захочешь жить лучше – заработаешь деньги и обменяешь свою квартиру на лучшую. Это твое дело.

Далее. Я помогу тебе устроиться на работу в местную городскую газету, редактор – мой давний приятель по партийной работе. – Мраморная скульптура, сидящая вместо моего отца, открыла рот и на глазах стала крошиться от каждого произносимого ею же слова.

– Но за все за это ты сейчас подпишешь одну бумажку и клятвенно пообещаешь, что больше никогда по своей воле не будешь нам о себе напоминать. – С огромной скоростью на меня летела, пожирая все на своем пути, бешеная мясорубка. Из ее раструба торчала голова отца и огромной лапой вертела ручку. Я невольно зажмурился. У меня так сильно закружилась голова, что я испугался, что упаду в обморок, и поскорее открыл глаза. – По-моему, это справедливое решение. Ну как, по рукам?

«По ногам. И не забудьте выпить море, Ксанф один не справится», – подумал я про себя и вдруг рассмеялся своим мыслям.

– Чему ты смеешься? – с раздражением и сильно гундося сказал мне дельфин со слоновьим хоботом и с огромными, свисающими до пола шестью волосатыми женскими грудями. Дельфин высунулся из большущего аквариума, который стоял на том месте, где раньше располагалось отцовское кресло.

– Если Магомет не идет к горе, то гора приходит к Магомету и рожает ему мышь. Потому что человек человеку – отец, сын и дух святой. Давай бумагу, где подписать, – не переставая улыбаться своим видениям, сказал я. – Спасибо, папочка. До свидания, брательник, не забывай, что тараканы живут только в теплых местах. До свидания, мама, и перестань постоянно падать в обморок, это у новых русских сейчас не модно.

Ну их к черту. За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. Тем более что если один из этих зайцев – ты сам.

Вот мой дом.

Вот моя собака.

Вот мой Бог.

 

ПОСТ-СТОП-МОДЕРН:

…По сложившемуся обычаю, отцеубийцу Эмпирия бросили в Тибр, зашив его в одном мешке со змеей, петухом и собакой. Но он не погиб и вышел из реки живым. Что-то в пространстве и времени дало сбой, произошло чудо.

Однако, по легенде, отцеубийца вышел из воды другим существом, чудовищем, объединившим в своем теле змею, петуха и собаку.

Так что еще задолго до христианства, в пятом тысячелетии до нашей эры, уже существовала легенда об Антихристе.

БУДДА – ДАЛЕКО, БУДДА – РЯДОМ!

Благодаря связям и стараниям отца, хотевшего, чтобы мы с братом ни в чем не отставали от времени, первый компьютер у нас появился тогда, когда другие мои мажорные школьные друзья только научились играть в шашки, и то в Чапаева.

Где-то через месяц после введения в России первой кэгэбэшной интернетовской сети я уже общался с английскими и американскими поклонниками Игги Попа, «Дорз», «Секс Пистолз», «Джем», «Клэш» и прочих групп, которые тогда слушала только продвинутая молодежь.

Года через два-три, когда я учился в старших классах, мне удалось взломать коды одной из военных организаций США, и я был принят в международную хакерскую элиту. Мое новое имя тогда было Гематома.

Английский язык я знал, пожалуй, лучше нашей школьной учительницы, ибо вырос буквально на руках всевозможных репетиторов. В десятом классе (а тогда самый старший класс был десятый) за отличную учебу меня отправили по линии культурного обмена на три летних месяца в Штаты. Отец мог устроить так, что я в конце концов остался бы за бугром учиться, а потом там бы и работал. У меня были реальные шансы.

Но я и трех месяцев не смог прожить среди этих суперменов супердержавы, у которых вместо башки и сердца – компьютеры и автоответчики.

По русскому великому и могучему говнецу я заскучал. Я ведь уже тогда знал, что любить и ненавидеть нужно всей душой, до хруста костей и зубовного скрежета, забывая о кислотно-щелочном балансе и уровне гемоглобина в крови. И только так. Все остальное – Голливуд.

Отец не понял, почему я не захотел делать карьеру, как все прочие отпрыски советских графов и баронов. Не понял и отказался от меня в пользу выросшего уже на капиталистической мудрости младшего брата.

 

Никакого груза ответственности. Назло отцу формулировал я юношеские максимы. В жизни и творчестве нужна легкая походка.

Я никогда не буду посередине, дорогой папочка! В середине тесно, черт возьми, тут у вас мало места! Я всегда буду с краю, крайним. Там простор и много свежего воздуха.

Скажу больше, дорогой мой папик, и героическая биография человеку не нужна. На кой черт! Каждый волен придумать себе такую жизнь, какая ему больше нравится.

Свои замечания и предложения по этому поводу присылайте по адресу: Москва, Центральное телевидение, передача «Спокойной ночи, крепыши!», Хрюше или Степаше, в их отсутствие – Тунику, Алику или Наркоше.

Да, кстати, чуть не забыл. Нужно объяснить еще вот что.

Мое хакерское имя Гематома появилось в результате простой ошибки. Вообще-то, изначально, мне было присвоено имя Гаутама. Но кто-то из нерадивых хакеров переврал кличку, перепутал буквы, и пошла гулять по Интернету Гематома – не остановишь! Так что вообще-то мое хакерское имя Гаутама. То есть Будда-Гаутама.

КУПИПРОДАЙ? БЕРИДАРЮ!

У меня душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получил уже полицейские выговоры. Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом! Весело, нечего сказать.

Пушкин в письме

к Наталье Николаевне,

18 мая 1836 года

 

Я – журналист по призванию, и мне сладостны все эти толки в типографии о сверстывании и т.п.

Брюсов. Дневники, Москва, 1927 год

 

Пора объясниться, впрочем. Со мною вот что стряслось: вы, конечно, будете смеяться, но я пошел служить в ежедневную газету.

Вообще издание газеты – занятие вполне аморальное, род предательства и ренегатства, как раз для булгариных.

Николай Климонтович.

«Последняя газета»

 

Журналистика – это когда сообщают: «Лорд Джон умер», – людям, которые и не знали, что Лорд Джон жил.

Г. К Честертон, 1914 год

 

Фактоиды – это факты, которых не существовало, пока о них не написали газеты или журналы.

Норман Мейлер

 

…Брюсов выволок меня из газетной трясины, приобщил меня каждым днем к большой литературе…

Корней Чуковский. «Воспоминания», 1940 год

 

…Он понемногу втянулся в журналистику – занятие, которое кратко, но очень точно можно определить как унизительнейший вид унизительнейшего порока – умственную проституцию. Сходство этого вида с другим, менее достойным порицания, бросается в глаза. Родство в положении тех и других становится еще разительней, если вспомнить, что, занимаясь этим ремеслом физически, вы прикидываетесь модисткой либо массажисткой; а занимаясь тем же ремеслом умственно, вы выдаете себя за поэта или ученого знатока в какой-нибудь области… В обоих случаях от вас требуется чрезвычайная изворотливость. И в обоих случаях неуместны и даже гибельны честность, скромность и независимый характер.

Ричард Олдингтон. «Смерть героя»

 

О журналистах замечательно высказался Форд: «Честный газетчик продается один раз». Тем не менее я считаю это высказывание идеалистическим. В журналистике есть скупочные пункты, комиссионные магазины и даже барахолка.

Сергей Довлатов. «Компромисс»

 

Черт подери, лучше умереть от хорошей болезни, чем медленно сдыхать в паршивой газетенке, с виноградником в жопе и с отлетающими от штанов пуговицами.

Генри Миллер. «Тропик Рака»

 

Поэт и журналист по-разному понимают новость. Меня тянет пройти по самой кромке жанра, поставить самого себя в недоумение. Нарушить жанровую границу. А нарушитель должен быть готов к наказанию.

Игорь Померанцев. «Литературная газета», № 40 за 1998 год

 

…Достоевский, доведенный до отчаяния своим безденежьем и литературной поденщиной, писал: «…и после того у меня требуют художественности, чистоты поэзии, без напряжения, без угара и указывают на Тургенева, Гончарова! Пусть посмотрят, в каком положении я работаю!»

Юрий Кувалдин. «Поле битвы – Достоевский»

 

А где же тут я?

На каждой своей написанной в муках творчества газетной статье я мог бы прибить табличку:

«Здесь должно было появиться, но не появилось мое новое стихотворение».

Теперь и я служу сиюминутному, кручу жернова газетных хроник. Поневоле, как кто-то в этом романе уже говорил, приходится держать руку на пульсе времени, а ногу – на горле собственной песни.

 

Работа в газете? Попробуйте, каково это каждый день продавать душу дьяволу, чтобы потом, вечером, вымаливать ее хотя бы на несколько часов назад (для семьи или настоящей работы), чтобы утром вновь продавать ее дьяволу, воняющему типографской краской!

В борьбе с самим собой всегда побеждает кто-то третий.

Г. Б. «Дневник одного персонажа»

 

Вечность состоит из тысячелетий, тысячелетия из веков, века из годов, года из месяцев, месяцы из дней, дни из часов, часы из минут, минуты из секунд, секунды из мгновений. А мгновения состоят из вечности.

ЧЕРНЫЙ ВХОД В СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ

Это случилось во время какого-то халявного столичного празднества, когда голытьба вроде меня, за неимением денег на более крутые развлечения, шляется по Москве и глазеет на всевозможные бесплатные представления. В тот день мой друг Петя пошел на митинг, друг Митя пошел на петтинг, а я решил сходить на путтинг: ожидалось живое выступление нового президента России.

Передо мной шли два юных демократа и несли растяжку:

«Можно заменить батарейки, но нельзя заменить Путина!»

А какой-то дядька в косоворотке и с бородой а-ля Солженицын раздвигал встречных коряво написанным гуашью плакатом:

«Путин! Брось Америку через бедро!»

Бутылка «Зверобоя» во внутреннем кармане моей косухи при ходьбе стучалась прямо в сердце.

Просилась внутрь.

Понятно, сердечные дела. Ненадолго свернул в переулок. Пришлось впустить.

Я шел в общем потоке по старому Арбату и возле одного из многочисленных здесь антикварных магазинов, где в витрине была выставлена небольшая (но, похоже, подлинная, не новодел) скульптура пляшущего Шивы, с удивлением увидел странно одетого даже для Москвы нищего.

Он был явно не в себе. Да, скорее всего, он был не в себе, а в Боге. Это был классический тип убогого, известный мне по русской живописи и литературе. Лицом он напоминал суриковского юродивого на картине «Боярыня Морозова», того, который, полураздетый, сидит прямо на снегу.

На голове этого арбатского персонажа, несмотря на августовскую жару, была армейская зимняя шапка-ушанка, из-под которой выбивался крысиный хвостик сальной грязной косички. Пышные пушкинские бакенбарды и рваный восточный халат, из многочисленных дыр которого торчала вата. А разобрать, где был естественный цветной узор, а где жуткие грязевые разводы, не смог бы, наверное, уже никто. Халат этот был явно надет на голое тело и подпоясан солдатским ремнем с латунной пряжкой. На голых ногах у нищего я разглядел истертые армейские сапоги. Закрыв глаза, он что-то напевал себе под нос, периодически подыгрывая на комузе. Перед ним стоял детский ночной горшок с цветочками на боку, и прохожие охотно бросали туда мелочь.

Я был не единственный, кто на секунду остановился перед этим живописным нищим. И главное – ни патрулирующая улицу милиция, ни ресторанные вышибалы даже не пытались прогнать сумасшедшего, как будто не замечали его. Они словно проходили сквозь него, как сквозь воздух, – так ловко он научился не привлекать к себе внимания силовиков.

«Может быть, это какой-нибудь нанятый в рекламных целях профессиональный артист?» – подумал я. Лицо его мне вроде бы показалось знакомым, как бы постаревший актер Петренко в роли Гришки Распутина.

В тот момент, когда я полез в карман за мелочью нищий будто бы очнулся, резко открыл глаза, с неожиданной для него прыткостью поймал мою правую руку и, пока я ошалело соображал, что происходит, скороговоркой выпалил:

– Встречаюсь с ним – и не вижу лица его, следую за ним – и не вижу спины его…

Я инстинктивно пытался выдернуть руку из его цепких костлявых пальцев, он сунул мне что-то в ладонь, поднес свое морщинистое, черное от загара, небритое лицо к моему и почти прошептал:

– Встретишь Будду – ликвидируй его начисто.

Сказав это, он ловко и быстро наклонился, поднял свой ночной горшок, наполовину заполненный мелочью, и скрылся в арбатском людском потоке. Плохо соображая, что со мной произошло, и продолжая думать, что меня разыграли в честь праздника, я разжал ладонь. На ней лежала серебряная пуговица. Не поверите, но пуговица была с нашим древним родовым гербом и с девизом по кругу:

«Знание – сила, незнание – власть!»

СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ

Янис Фортиш по кличке Крыса выходил под руку с Асей-Длинноножкой из ночного ресторана «Турецкий Берег», где он отмечал с братвой свое сорокапятилетие, когда мимо него на огромной скорости промчался черный джип невиданной в городе марки с тонированными стеклами.

Поравнявшись с Янисом и его телохранителями, джип на секунду притормозил, передняя дверка открылась и к ногам уголовного авторитета шлепнулась большая, просто огромная дохлая крыса. Джип мгновенно растворился в ночной тьме.

Ася взвизгнула и спряталась за спину Яниса. Янис и его братва наклонились над этим странным подарком.

К хвосту крысы была привязана черная траурная ленточка с надписью:

«СКОРБИМ ПО УСОПШЕМУ».

Янис не мог не знать, что такие подарки означают.

– Вычислю, кто так прикололся, – грохну на месте, – не сдержался он, отшвырнул крысу ногой, сел с Асей в свой цвета «металлик» «мерседес». Водила нажал на газ.

А утром следующего дня, когда Крыса с Асей еще спали на огромном траходроме в своем загородном двухэтажном доме, ему позвонил по сотовому человек номер два в их команде, Сережа по кличке Хунта.

– Ты офигел! Посмотри на часы, меня еще после вчерашнего плющит, а ты уже напрягаешь. Перезвони, – сонно пробубнил Янис.

– Не могу, блин, – рискнул вызвать на себя гнев авторитета Хунта. – В порту нашу «БМВуху» нашли. Вся изрешечена из автоматов. Менты по радио и телеку уже передают, что стреляли из «Узи» и «Скорпионов». Включи ящик, Янис, не будь лохом.

– Кто был в тачке из наших? – переспросил Крыса, уже соскочив с кровати и пытаясь найти свои брюки.

– Четверо: Копыто, Сопля, Веня Длинный и Слава Сторож…

– Суки! – заорал Крыса. – Это же лучшие бойцы! Где я еще найду таких пацанов?! Кто, кто, кто их?! – бестолково орал в мобильник Крыса.

– Не знаю, – честно признался Хунта. – Но поработали профи. Наши менты говорят – чисто, никаких следов. Даже гильзы с собой забрали.

– Зачем им гильзы… – тупо проговорил Янис и вдруг опомнился: – А что с товаром? Наркота, наркота, мать твою, где?!

– Тю-тю товар. Видимо, забрали те, кто замочил пацанов…

– Кто же это, кто же это высунулся, а? Суки, педерасты, бляди, кто же это, а?! – опять принялся орать Крыса, отшвырнув ногой от себя брюки и сев на кровать. – Я же предупреждал – не выстебывайтесь, будьте ко всему готовы. Довыделывались! Но кто же это высунулся, а, кто?.. Встретимся в конторе. Собери братву, – сказал Янис Хунте и отключил свой сотовый.

– Что случилось? – спросила ничего не понявшая спросонья Ася.

– Ничего, – буркнул быстро одевающийся Янис Фортиш. – Просто кто-то решил перегрызть мне глотку. Будь проклята эта собачья жизнь!

 

«Если конкурента нельзя отодвинуть, то его можно закопать», – этот афоризм молва приписывает Янису-Крысе.

БУТАФОРИЯ ВСЕГДА ПОБЕЖДАЕТ РЕАЛЬНОСТЬ

Янис-Крыса приехал в свой легальный офис вместе с Асей через сорок минут. Ася была невыспавшаяся и злая, ко всему прочему утром у нее началась менструация. И теперь она беспрестанно курила, нервно ходила по конторе, то садилась в кресло, то вновь подходила к окну с жалюзи.

За окном, выходящим на площадь Октября, настоящий индийский слон, который работает на простых пальчиковых батарейках, хоботом щекотал в паху у памятника Ленину. Памятнику Владимиру Ильичу, видимо, это нравилось, и он щурился от удовольствия, улыбаясь своей знаменитой гагаринской улыбкой.

– Не мельтеши, Ася, сядь, мать твою, без тебя голова болит. – Крыса сидел за своим столом, небритый, в стильных черных очках на глазах.

– Не хотел, блин, тебе говорить по телефону, Янис, – Хунта делает приличествующую моменту паузу. – Один мужичок видел там, где замочили наших пацанов, человечка, очень похожего на Кадыка Рыгалова. Буквально как две капли… Он приехал туда на крутом джипе. В нашей дыре нет джипов такой породы, это верняк. Огромный черный джип с тонированными стеклами. Бля буду, но, по описанию, это та самая тачка, из которой тебе вчера подбросили под ноги дохлую крысу!

Последнее предложение Хунта выпалил уже скороговоркой и тут же нервно сел в кресло, одновременно вытирая выступившие на лбу капельки пота.

– А что за мужик, может, он ничего и не видел, а просто сука ментовская, подсадная? – спросил Хунту кто-то из присутствующих на сходке бандитов.

– Сторож одного из припортовых складов. Я его предупредил, что если он нас наколол, то мы его так отделаем, что он свою требуху через рот выплюнет.

Помолчали.

– Я думаю, Янис, Рыгалову надо предъявить, – прервал молчание Хунта. – Пусть объяснит ситуевину.

 

ПОСТ-СТОП-МОДЕРН:

Мой друг М., начинающий писатель, всю жизнь только и делал, что нырял в книги как в омут с головой.

Нырнет в Жуковского, вынырнет – в Пушкине, нырнет в Пушкина Александра Сергеевича, вынырнет – в Гоголе, стало быть, уже Николае Васильевиче, нырнет в Гоголя, вынырнет – в Достоевском, нырнет в Достоевского, а вынырнет где-нибудь в Чехове, нырнул в Чехова, а вынырнул в Платонове.

Нырял, нырял и где-то в Булгакове захлебнулся.

Так и остался никем. Плыть надо было самому, а не заныривать в других. «Не плыви против течения, не плыви по течению. Плыви куда хочешь».

БОЛЬШЕ ВОЗДУХА!

(Панорама города Волопуйска. Можно дать кадры кинохроники, как постепенно меняется к лучшему маленький милый провинциальный городок.)

 

Поздно вечером возвращаюсь из гостей. Резались в «21». Мытарь Паша Паровоз явно передергивал.

– Ты кто по гороскопу? – спокойно спросил его Семен, когда тот сдавал карты.

– Лев, – ответил Паша.

– По гороскопу ты, может быть, и Лев, но по жизни – козел.

– Если не можешь взять себя в руки – бери себя в ноги и вали отсюда, – также спокойно ответил Паша Сэму.

Началась потасовка. Было много разбитой посуды и поломанной мебели.

Я собрался было пойти домой. Но Пашины соседи, которым уже надоел вечный шум в квартире, вызвали милицию.

Честное слово, я не знал, что у него есть пистолет. А Паша, разгоряченный дракой и гашишом, с криком «Янки, гоу хоум!» открыл стрельбу по ментам прямо через дверь.

Удирали с балкона по пожарной лестнице на крышу. Оттуда через чердачный люк в соседний подъезд. В чердачной темноте я обо что-то запнулся и сильно расшиб правую коленку. Дворами выбрался к автобусной остановке.

Иду, хромаю, отряхиваю с рубашки-безрукавки голубиный помет. В душе глупая эйфория: ушел от погони, настоящий ковбой каменных джунглей!

На остановке дама бальзаковского возраста с букетом тюльпанов в руке. Пара лепестков осыпалась на асфальт.

– Мадам, – обратился я, подойдя поближе. – Это не вы лепестки теряете?

Не обиделась, оценила шутку, улыбнулась.

Я проводил ее до дома. Много ли одинокой женщине надо? Думаю, что не больше, чем одинокому мужчине.

Утром встал первым. Разбудил ее поцелуем, сказал, убирая со лба крашеную челку:

– Мы с вами во многом совпадаем.

– Да, – ответила она мне, – и где совпадаем, там получается короткое замыкание.

Паше Мытарю впаяли срок за хранение и применение незарегистрированного оружия, сопротивление сотрудникам милиции и за огнестрельное ранение одного из них.

В первую же ночь после вынесения приговора в пресс-хате его отделали так, что на волю он выйдет полностью опущенным овощем.

 

Радио «ЕВРОПА ПЛЮС АЗИЯ»:

«Жительница Денвера (США) была осуждена за нанесение телесных повреждений своему мужу. Доведя его член своей лаской до полной готовности, она вдруг плеснула лаком на его интимный орган.

Несчастный не сразу спохватился, подумав, что его облили шоколадным сиропом, а когда все понял, было уже поздно. Лак не только причинил ему неимоверную боль, но и замуровал его член в состоянии вынужденной эрекции, продлившейся до хирургического вмешательства.

В оправдание обвиняемая сказала, что таким образом она отомстила мужу за постоянные измены».

ИЛЛЮЗИЯ ДВИЖЕНИЯ В РОМАНЕ

«Уважаемый Глеб Борисович!

С удовольствием прочитал Вашу подборку стихов в „Вечернем Волопуйске". Теперь, спустя несколько месяцев, набрался смелости и решил написать Вам.

Не сочтите мое письмо за лесть и притворство, за попытку таким образом попасть на страницы вашей популярной и читаемой всеми газеты. Я действительно влюблен в поэзию, пишу стихи с третьего класса и с детства старался читать всех поэтов, которые мне попадались на глаза.

Ваши затронули меня так глубоко, как никакие другие.

Я говорю совершенно искренне! Из десяти опубликованных стихов я выучил наизусть все, но с особым удовольствием зазубрил: „В лабиринтах Достоевского", „Наше время", „Ничего не получается, поколенье не встречается", „Литера", „Повтори ее имя сто раз…" и „Хрустальный башмачок".

Кроме того, я до сих пор нахожусь под впечатлением Вашего блестящего литературного эссе „Всадник, скачущий впереди", опубликованного в „Вечернем Волопуйске" в конце сентября, хотя я и не согласен со многими мыслями, высказанными в нем. Если быть совсем откровенным, именно „Всадник…" подтолкнул меня к написанию этого письма.

Глеб Борисович, вот вы пишете: „…Наркотики? Да. Наркотики, наркотики, наркотики. Ключ, открывающий заржавевшие древние двери в истинный, утраченный человечеством мир.

Там, за этими дверьми, каждый имеет реальный шанс воссоединиться с собой, стать цельной личностью. Только зачем? Ведь потом окружающий мир вас не примет. Вы превратитесь в изгоев, в наркошей, торчков, обдолбанных нефоров. Туда им и дорога, скажет среднестатистический житель нашей страны. И будет по-своему прав… Одно хорошо в наше время: можно не бояться отстать от жизни, тем более что жизни больше нет".

И далее: „Все кричат: кризис искусства, кризис искусства! Как будто не знают, что только из глубокого кризиса и может родиться что-то действительно новое и интересное… Любые перемены – это катастрофа. Поэтому к катастрофам нужно относиться спокойно, как к переменам.

Пора бы нам смириться с мыслью, что в этом мире все более или менее стоящее уже давно написано. И нам остается только правильно расставить знаки препинания. Только недалекие люди верят печатному слову. (Умные давно уже проверяют печатные слова – непечатными.) А идущим в искусство хотелось бы напомнить, что всякое истинное творчество – убивает. Вам придется отказаться от всего: от семьи, карьеры, любви, дружбы, нормального человеческого счастья. Ибо главный выбор остается в силе вот уже какое тысячелетие: либо творить, либо зарабатывать деньги…

Всех советующих вам идти в народ – посылайте к чертовой матери: нужно идти не туда, куда вас кто-то направляет, а туда, куда приглашают сами. Народу искусство не нужно. Ему нужен кусок дешевой колбасы и сериал по ТВ. Искусство для него – это мягкая бумажка, которой можно вытереть задницу. А ему под видом туалетной бумаги нужно подсунуть наждачную бумагу!..”

Наконец, последнее: „Но если кто-то, устав быть самим собой, все же решил уйти из жизни – пожалуйста. Божественная сущность человека нигде так не проявляет себя, как в дерзости давать жизнь и отнимать ее у других или у себя. Только уходя, не забудьте закрыть за собой плотнее дверь, чтобы сквозняком не унесло кого-нибудь за компанию…”

Уважаемый Глеб Борисович! Но вы же знаете, не мне вам объяснять, что…»

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Коментарии

gepatitu-c.net | 21.05.18 23:52
Гепатит с у детей лечение http://gepatitu-c.net/page/gepatit-s-u-detej-lechenie/ .
kuhninazakaz.info | 17.05.18 13:04
Где купить дешевую кухню Наро Фоминский http://kuhninazakaz.info/page/gde-kupit-deshevuyu-kuhnyu-naro-fominskij/ .
taxi-vovrema.info | 20.05.18 14:20
грузовое такси газель люберцы http://taxi-vovrema.info/page/gruzovoe-taksi-gazel-lyubertsi/ .
avtouris.info | 21.05.18 01:41
Автоюрист лев воропаев челябинск отзывы http://avtouris.info/page/avtoyurist-lev-voropaev-chelyabinsk-otzivi/ .
Alexeymob | 15.11.18 11:47
Наша компания примет под охрану различные по площади и структуре объекты и организует надежную защиту этих объектов.Тел. +7(904)30-666-96; +7(351)776-67-39,www.ural-ohrana.ru, info@ural-ohrana.ru
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  2
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.