Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 65 (январь 2010)» Для умных» Работа (статья для «Энциклопедии современной жизни»)

Работа (статья для «Энциклопедии современной жизни»)

Корнев Вячеслав 

РАБОТА

(статья для «Энциклопедии современной жизни»)

 

Как-то незаметно подошла к концу целая эпоха человека трудящегося. Еще пару десятков лет назад информация о профессии и месте работы была визитной карточкой всякого знакомства. Даже за вычетом помещавшей человека труда на самую вершину социальной системы ценностей, идеологической риторики, работа и производственные отношения составляли реальный каркас структуры общественных связей. С первых полос газет на советского обывателя смотрели радостные лица передовиков производства. Кино, театр, литература всерьез разрабатывали жанр производственной драмы. Сводки новостей начинались бодрыми рапортами о повышении темпов трудовой деятельности. Но еще более важно, что само повседневное время отмерялось плановыми пятилетками, рабочими неделями, трудовыми восьмичасовками, и даже, свободные от этой разнарядки, праздники мыслились именно как заслуженная и урочная награда за эффективный труд.

Конечно, еще в 70-е годы в недрах этого кипучего котла трудовой энергии (или, лучше сказать, на дне, в осадке этой бурной деятельности) формировался и разрастался активный потребительский сектор. Особенно заметно это проявилось в 80-е годы, когда почти каждая семья обзавелась квартирой (комнатой), мебельной «стенкой», бытовой техникой, приусадебным участком, а часто и автомобилем). Советский «фордизм» породил социальную прослойку профессиональных потребителей: «фарцовщиков», «хайлафистов», коммивояжеров, маклеров, торговых работников и т.п. Но в массовом сознании ценности консьюмеризма имели преимущественно негативную окраску, а разного рода «энергичные люди» с озабоченностью заглядывали в уголовный кодекс и не выставляли напоказ нажитое не на зарплату.

Минуло еще два десятилетия, и оппозиция труд/капитал (производство/потребление) окончательно потеряла привычный вид. Сегодня, как замечает Борис Гройс, работа воспринимается как товар, как продукт потребления:

«в наши дни трудящийся понимается как получатель работы, то есть ее потребитель, который счастлив, когда работы много, и несчастлив, когда ее мало. Сегодня мы постоянно слышим странный вопрос: получаете ли вы удовольствие от своей работы? Но работа может доставлять удовольствие лишь в том случае, если она перестала быть работой, если она превратилась в один из многочисленных предметов потребления» [1, с. 78].

Собственно, еще в предшествующее тому время, работа превратилась в вид социальной повинности. В различных производственных структурах, а особенно в конторах, учреждениях, бюро и т.п. работа измерялась не качеством, даже не количеством труда (произведенного продукта), а просто проведенным на должностном месте временем. Это самое удивительное в характере трудовой деятельности во многих ее формах: работа становится потерянным временем, частью растраченной жизни. Интересна именно особая щепетильность начальства, осуществляющего строгий надзор за тем, чтобы работник находился на месте все урочное время, чтобы он не отвлекался на внеслужебные моменты. С одной стороны, это обусловлено тем, что в целом ряде случаев у работодателей нет эффективных критериев оценки качества труда, есть лишь калькуляция количества отработанных часов или другие формализованные методы учета. Но, еще более важно то, что труд выступает при этом в роли чистой повинности, наказания «от звонка до звонка». Отношения «работодатель - наемный работник» регрессируют отсюда к банальной схеме «рабовладелец – раб». И хотя современные рабы превратились, как пишет Герберт Маркузе, в сублимированных рабов, это не отменяет ту очевидную истину, что рабство есть сведение человека к функции, к статусу вещи:

«Это и есть чистая форма рабства: существование в качестве инструмента, вещи. И то, что вещь одушевлена и сама выбирает свою материальную и интеллектуальную пищу, то, что она не чувствует себя вещью, то, что она привлекательна и подвижна, не отменяет сути такого способа существования» [2 с. 43].

Характерно, что в современном масскульте трудовая деятельность практически всегда наделена негативными коннотациями. Можно сказать даже, что на неосознанном уровне здесь присутствует настоящий ужас перед реальностью физического труда. Это проявляется, например, в том, что, конденсирующий коллективное бессознательное, кинематограф избирает в качестве финальных декораций для битв с «силами зла» именно мрачные интерьеры фабрик и заводов. При этом топос трудовой деятельности выглядит как необитаемый остров, как автономный объект: машины работают сами по себе, и даже диспетчерские рубки безлюдны и пусты. Это симптоматическое очищение труда от трудящегося, дегуманизация работы проявляется и в другом распространенном сюжете: герои попадают в интерьер какой-нибудь брошенной много лет назад фабрики, где все покрылось дециметровым слоем пыли и грязи, признаки жизни отсутствуют, но вдруг большая красная кнопка приводит в моментальное действие станки, лифты, включает электрический свет. Все выглядит так, как будто рабочий процесс законсервировался, превратился в субстанцию, утеряв всякую связь с внешней реальностью. «Господствующая ныне философски корректная идеология, - пишет Б.Гройс, - заставляет нас мыслить предложение без предлагающего, технику без инженера, искусство без художника» [1, с. 79].

Вообще в западном кинематографе реальный сектор экономической деятельности представлен или в качестве такой футуристической фобии или фактически отсутствует. Положительные герои трудятся всегда в чистеньком офисе за экраном компьютера (впрочем, и это также становится метафорой концлагеря, как, например, в «Матрице» Э. и Л. Вачовски), являются брокерами, дизайнерами, стилистами, супервайзерами, но только не рабочими-металлургами. В книге «Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие» Жижек обращает внимание на само исчезновение из современного лексикона слова «рабочий», заменяемое по необходимости словосочетанием «рабочий-иммигрант» [3, с. 37].

Другая вариация на тему – изображение топоса труда как некой зловещей или просто преступной территории:

«Если взять все голливудские фильмы, то производственный процесс во всей его интенсивности мы сможем увидеть лишь тогда, когда герой проникает в секретную область преступного бизнеса, туда, где размещена активная рабочая сила (очистка и упаковка наркотиков, производство ракеты, которая должна уничтожить Нью-Йорк…). Когда в фильмах о Джеймсе Бонде его захватывает главный злодей, то обычно он устраивает ему экскурсию на подпольную фабрику… Функция же появления здесь Бонда заключается, конечно же, в том, чтобы устроить фейерверк, взорвать это место производства, позволяя нам вернуться к каждодневному подобию нашего существования в мире «исчезнувшего рабочего класса» [3, с. 89].

Если подвергнуть сюжеты такого рода фильмов структурному анализу, то иначе будет выглядеть и сама драматургическая коллизия, расклад противоборствующих сил. Ведь в самом стандартном голливудском фантастическом боевике есть, с одной стороны, непонятная темная сила, создавшая удивительно изощренную технику и цивилизацию, и, с другой - маргиналы-герои, противостоящие системе, подвергающие ее тотальному разрушению. Темная сила создает сложнейшие продукты высокотехничного труда, и манипулирует с их помощью человеческими желаниями. Таким образом, персонификация этой силы (инопланетяне, мировая закулиса, искусственный интеллект) выполняет роль классического раба, который терпит поражение в вооруженном конфликте, но отыгрывается в невидимой символической войне желаний и потребностей. В сущности, пишет Б. Гройс:

«перед нами героически вариант потребления. Отношение между производителем и потребителем вообще отличается определенной асимметрией временных условий, определяющих производство и потребление. Потребитель способен почти мгновенно потребить – или, по крайней мере, купить – все то, что производитель создал в результате долгих лет труда. Стало быть, современный киногерой – это радикальный потребитель, осуществляющий свое потребление, не щадя своей жизни в «смертельной битве» (Mortal Combat) с производителем. В этой решительной борьбе раскрывается сама суть потребления как полного уничтожения всего произведенного – и, следовательно, как свержения скрытой власти производителя» [1, с. 80].

Важно заметить, что даже внешние различия в облике представителя темной силы и героя свидетельствуют не просто о классовой диспропорции, но именно о фундаментальном психологическом неприятии одного другим. Образ не человека, а, скорее, существа (поскольку в большинстве случаев это инопланетный монстр), репрезентирующего вытесненную реальность подлинного труда, создается самыми темными красками:

«Нет более печального зрелища, чем зрелище автора посреди сконструированного им мира. Он всегда имеет утомленный, нездоровый, неухоженный, некрасивый, неспортивный, чудовищный, в общем, нелепый – и, по сути, нечеловеческий вид. Напротив, парадигматический потребитель, то есть, парадигматический человек, как правило, выглядит здоровым и сильным – он красив, хорошо сложен, модно одет, у него небрежные манеры и хорошее чувство юмора… В современном кинематографе автор, предстающий в облике вампира, инопланетянина или, на худой конец, преступника, хорошо выглядит только тогда, когда он прячется под привлекательной, но обманчивой маской успешного потребителя, которую он специально изготовил, дабы скрыть под ней свою истинную натуру. Но рано или поздно с него эту маску срывают, и мир получает наконец возможность лицезреть отвратительное, монструозное, больное, отталкивающее лицо автора – лицо, незнакомое с Nivea и Shiseido» [1, с. 80-81].

В духе известного примера из «Структурной антропологии» К.Леви-Стросса (описание конфликта в пространственных ориентациях у племени «виннебаго», разделявшегося на «людей Верха» и «людей Низа» [4, с. 137–140]) можно заметить, что, невидимое другими средствами (например, в социологическом подходе) травматическое противоречие в структуре современного общества, выражается именно в образах и нарративных конструкциях, которые бессознательно строят его «верхи» и «низы». Там, где останавливается дискурс политической корректности, где стерты устаревшие, выработанные предыдущей интеллектуальной традицией, означающие («классовая борьба», «рабство», «пролетариат», «эксплуатация» и т.п.), где официально начинается область умолчаний и запретов, - повсюду там циркулируют одни только жуткого вида фантазии, напоминающие образный фасад того, что называется в психоанализе «первосценой». Так же точно, как в бессознательном ребенка, ставшего свидетелем сексуальных отношений родителей, так же в инфантильной психике современного обывателя, одним лишь фрагментом, периферическим зрением захватившего первосцену тяжелого физического труда, срабатывает мощнейшее вытеснение. Фантазия перестраивает декорации реального, превращает рабочего-иммигранта в марсианского монстра, в космического термита, который вкупе с темной копошащейся массой «соотечественников» готовится к организованному вторжению в благополучный западный мир, к свержению власти потребителя. Самой страшной идей, привыкшего к анонимно поставляемому ему прямо на дом комфорту, обывателя является та, что рано или поздно миллионы рабочих «морлоков» (в терминологии Герберта Уэллса, первым четко выразившего эту фобию в своем знаменитом романе «Война миров») выйдут на поверхность из своих шахт, подвалов и лифтов и буквально съедят своих угнетателей.

Впрочем, не менее очевидна и другая массовая фобия, содержащая в себе скрытую интуицию классической гегелевской диалектики раба и господина: она строится на том, что неработающий, физически и психологически отчужденный от производственного сектора, Господин становится жертвой манипуляции со стороны Раба. Господин, как пишет комментатор гегелевской «Феноменологии духа» А.Кожев,

«борется по-человечески (за признание), а потребляет как животное (не приложив труда). В этом он недочеловек. Господин остается человеком Begierde (добившимся удовлетворения). И ему никак не подняться выше этой ступени, ибо он не работает. Умирает он по-человечески, но живет как животное» [5, с. 63-64].

Ключевая проблема потребителя-господина – в фиктивности контроля над производителем-рабом. Это очевидно и с точки зрения политэкономии (диалектика предложения и спроса), и с точки зрения психологии властных отношений, где сила власти создается именно уступкой и поражением в правах эксплуатируемых классов, которые, как показал еще Антонио Грамши, тоже получают выгоду от добровольного унижения. В противоположность жесткому контролю власти, эксплуатируемое население использует технологии мягкого контроля над системой управления (такова, например, власть разного рода рейтингов, формирующих содержание телепрограммы не «сверху», а именно «снизу», со стороны массового вкуса).

Концепция такого сублимированного контроля над Господином, ясно сформулирована, например, в культовой «Матрице» (часть 2 – «Перезагрузка»), где олицетворение героя-потребителя – Нео (мечтающий свергнуть физическую власть производящих машин), наталкивается на проблему неотменяемости этой гегелевской диалектики:

«Член совета Хаманн: Наверное, но здесь внизу я иногда думаю обо всех людях, которые до сих пор подключены к Матрице, и когда я смотрю на эти машины, я… Я не могу  избавиться от мысли, что в некотором смысле, мы подключены к ним.

Нео: Но мы контролируем эти машины, а не они нас.

Член совета Хаманн: Конечно, как же иначе? Другого и представить невозможно, но… может возникнуть вопрос… что такое контроль?

Нео: Если мы захотим, то можем выключить эти машины.

Член совета Хаманн: Конечно… вот именно. Прямо в точку! Это и есть контроль, не так ли? Если захотим, мы можем разобрать их по винтикам. Хотя, если мы сделаем это, придется подумать, как нам добывать свет, тепло, воздух…»

Итак, фатальная зависимость потребителя от скрытой, но ощутимой власти производителя, и формируемая эти фактом фобия – это одна из ключевых тем современного масскульта. Иногда она даже становится предметом специальной рефлексии, как в серии голливудских фильмов о «Планете обезьян», основная мораль которых сводится к пафосному предостережением обществу заевшихся господ, всему неработающему человечеству.

Но выброшенное  в двери означающее возвращается в окно: символика труда появляется в самых неожиданных темах и сюжетах масскульта. Например, потерянный трудовой сектор самым затейливым образом всплывает в нарративах дешевых эротических фильмов: именно здесь фигурируют водопроводчики, чистильщики бассейнов, кабельщики и другие непопулярные профессии рабочих-иммигрантов. Первая мысль на этот счет состоит в том, что таким образом коллективное бессознательное возвращает вытесненное цензурой официоза и гламура. Ведь именно в таких низких жанрах действие институций цензуры приостанавливается и ослабляется. Другая же идея касается именно особой связи работы и эротики или даже порнографии, как в этом наблюдении К.Кобрина:

«Какой образ порнографии идеально соответствовал бы ее сущности? Вообразим: просторный фабричный цех, станки, автоматические линии, все неустанно и механически работает, маховики ходят туда-сюда, летят искры, льется охлаждающая жидкость, закипает смазка. Урчат моторы, пронзительно взвизгивают токарные и фрезерные станки, постанывают вентиляторы. И вот, между станков, на полу, политом разноцветным маслом, усеянном металлической стружкой, на небритых деревянных ящиках, на сочленениях конвейера, устраиваются пары, тройки, пятерки, прилаживаются, распределяют функции… Кажется, я где-то видел подобное; да-да, точно видел – в советском фильме «Крейцерова соната». Видел я и нечто противоположное, тоже в кино. «Забриски Пойнт». Итак, порнография есть «механизм», «машина». Как выразился бы Гваттари, «техническая машина», которая заменила, вытеснила «машину желания». Универсальная буржуазная машина. В XVIII веке машинное производство заменяет ручное, мануфактурное; конвейерное порно де Сада заменяет рукодельную барочную непристойность. «Порнография» насквозь буржуазна, как, впрочем, насквозь буржуазна и фабрика» [6].

Впрочем, это понимание сексуальной работы как машинного конвейера принадлежит еще Саду, развивавшему тему «рентабельности» и процедурной организованности сексуальных актов:

«Между тем, образцом для садовской эротики служит труд. Оргии – организованные, с распределением ролей, с руководителями, с наблюдателями, подобные сеансам в мастерской художника; их рентабельность сродни той, что бывает при работе с конвейером (но без прибавочной стоимости): «Никогда в жизни не видела, - говорит Жюльетта у Франкавиля, которую содомировали 300 раз за два часа, - чтобы со службой справлялись так проворно, как с этой…» То, что здесь описывается, на самом деле является машиной (машина – возвышенная эмблема труда в той мере, в какой она его совершает и в то же время от него освобождает): дети, Ганимеды, подготовители – все участники образуют громадную и хитроумную систему шестеренок, тонкий часовой механизм, функция которого в том, чтобы делать наслаждение связным, производить непрерывное время, подводить удовольствие к субъекту на конвейерной ленте». [7, с 163]

Однако дело не только в этом метафорическом сближении машинной и сексуальной техник. Мысль о том, что лишенный фантазии секс превращается в чистую технику, конвейер, не так нова и глубока. Возможна даже целая семиотика, толкующая значение профессиональных жестов и поз в качестве сексуальных стратегий и перверсий (заметно, что современная формализация трудовой деятельности превращает ее в большинстве случаев в простую имитацию позы внимания или послушания: например, в супермаркете регламенту подлежат обязательное вертикальная положение тела для обслуживающего персонала, приветственные улыбки, речевые штампы и т.п.). Конечно, можно было изобразить ряд современных профессий, как садомазохистские, фетишистские, гомосексуальные и другие перверсии. Далее следовало бы еще сделать вывод о буквальной (то есть, заключенной в самой проформе, позе, букве трудовой деятельности) истине такого отношения к работе: наниматель элементарно имеет своих наемных работников. В самом обычном учреждении или офисе (как в типовой фантазии эротических фильмов) действительно происходит секс прямо на рабочем месте: это еще более очевидно, если принять во внимание интерпретации (начальственного) садизма именно как формы полового извращения и как способа сексуальной компенсации.

Но дело, повторимся, не в этом, не в простом отождествлении сексуальной и трудовой технологий. Важнее другое: в работе как таковой есть некое первичное удовольствие, избыточное наслаждение, которое не расходуется в формах современной профессиональной деятельности, подменяющих творчество – рутиной, коммуникацию – протоколом, качество – количеством… Отчасти это именно либидинальная энергия, отчасти – энергия удовольствия в самом широком смысле слова. Миром движет страсть. Труд – тоже порождение страсти, желания, жажды признания. Классики политэкономии это прекрасно понимали. Ведь по М.Веберу трудовая активность – вариант религиозного благочестия, по Т.Веблену – это желание быть замеченным, по В.Зомбарту – героико-эротическая аффектация. «Я не хотел бы оставить невысказанной мысль, - пишет Вернер Зомбарт, - что в конечном счете способность к капитализму коренится все же в половой конституции и что проблема «любовь и капитализм» и с этой стороны стоит в центре нашего интереса» [8, с. 158].

Итак, маргинальный статус производительного труда в современной массовой культуре связан с потерей его эмоциональной, творческой, даже эротической составляющих. Работа превращается в повинность, дисциплинирующий регламент, способ пустой растраты значительной части личного времени и психологической энергии. Работа в офисе от звонка до звонка под строжайшим присмотром администрации мало чем отличается от принудительной работы заключенного в тюрьме. Работа без желания, без творческого самоутверждения, без свободы и риска, без смысла и воображения деградирует до примитивного рабства. Труд в таких условиях поистине становится проклятием человеческого бытия, хотя такое отчуждение труда от человека содержит и диалектическую возможность поворота, качественного «скачка». Правда, пока возвращение либидинальной энергии в рабочую деятельность может выглядеть чистой пародией (просмотр порнографических сайтов на экране служебного монитора), но хочется верить, что работой будущего должна стать именно работа фантазии и желания.

В противном случае нас ожидает дальнейшее недиалектическое выхолащивание эмоционального содержания труда и регресс его к первобытному статусу средства выживания и стадной социализации. В духе различных зловещих антиутопий можно представить себе такой перспективой суровый симбиоз архаики и футуристических технологий, где зоной дисциплинарного трудового концлагеря становится уже сама территория внутреннего мира человека. В таком случае сама человеческая фантазия будет порабощена и эксплуатируема внешними силами, выступающими под вывесками экономической или политической рациональности. Собственно, за вычетом философского гуманизма и оптимистичной диалектики, такой вариант представляется куда более реальным.

 

Литература:

1. Гройс Б. Порабощенные боги: кино и метафизика // Искусство кино. 2005. № 9. С. 77-88.

2. Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994.

3. Жижек С. Хрупкий Абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие. М.: Художественный журнал, 2003.

4. Леви-Стросс, К. Структурная антропология. М., 2001.

5. Кожев А. Введение в чтение Гегеля. СПб.: Наука, 2003.

6. Кобрин К. Порнография и буржуазия. http://nlo.magazine.ru/

7. Барт Р. Сад, Фурье, Лойола. М, 2007

8. Зомбарт В. Буржуа. М., 1994.

 

Коментарии

vvkornev | 27.01.10 13:01
Странно, почему комментарии не в хронологическом порядке отражаются. Раньше не было такого. Может, проблема-2010?
Посторонний | 28.01.10 10:18
Крайне любопытная статья, я бы даже сказал, что она имеет очень много общего с реальностью (надеюсь вы простите мне столь явно выраженное оценочное высказывание).Действительно, немного обескураживает тот факт, что автор статьи не определился изначально с термином работа. Порхающие по верхам умы читателей, могут не понять, в каком именно смысле употребляется понятие работа: рассматривается ли она с позиции Камю как абсурд, с точки зрения Маркса как социальная необходимость или же сквозь призму оптимистического социализма как героико-воспитательный процесс. Читая статью, я терялся в определениях, но в итоге осознал, что в материале представлен строго наемный труд: будь то фрезировщик, офисный клерк или даже режиссер, снимающий под заказ. В этом случае (по крайне мере для меня) все укладывается в логическую последовательность.Вызывает яростный пролетарский отклик в душе высказывание автора «измерялась не качеством, даже не количеством труда (произведенного продукта), а просто проведенным на должностном месте временем». Простите за разорванность цитаты, но с ней нельзя не согласиться. К примеру, в современной банковской сфере установилась вполне определенная корпоративная культура, навязанная сверху. Дело в том, что банки работают по, так называемому, ненормированному рабочему дню, правила которого заставляют служащего заканчивать важные дела сверх восьмичасового рабочего дня. Это очень важная оговорка, работник должен трудиться, если есть какая-либо важная работа, то есть не исполнение которой может пагубно сказаться на производственном процессе. (В случае с банками, это процесс марания бумаги). Так вот, в офисной культуре считается плохим тоном уходить минута в минуту по окончании рабочего дня. Нужно задержаться, как минимум, на час, иначе ранний уход воспринимается как тот неоспоримый факт, что данный работник недостаточно занят (выполняет слишком малый объем работ). При этом даже не идет речь об эффективности работы и о скорости исполнения. Ты можешь половину рабочего дня потратить на чай и сигареты, но обязан делать вид, что ужасно загружен после шести, когда дома ждет голодный ребенок и одинокая жена, которая вынуждена записываться на прием, чтобы увидеть мужа. Задерживаться после работы стало хорошим тоном и правильным пониманием стратегических идей развития кампании. Никто не вспоминает про не очень популярное исследование, которое установило, что средний офисный служащий работает (не говорим эффективно работает) около 3,5 часа в день.Мне вспоминается один молодой банковский служащий, который на полном серьезе уверял меня, что все банковские бумагомараки засиживаются до допоздна по своей воле и во имя общего блага экономического преуспевания.Рассматривая такие элементы офисной работы как «не отвлекался на внеслужебные моменты» или обязанность носить форменную офисную одежду, мы не можем не согласиться, что речь идет о сведении человека к функции. Труженикам часто приходится слышать фразы начальства типа «ты представитель кампании, ты специалист по ….(что бы там ни было), ты старший майор...(наименование должности искаверкано не случайно)» При этом, естественно, стирается представление о работнике, как о просто мужчине или просто женщине. По поводу просто женщины, следует сказать, что в атмосфере офисной работы идет агрессивная политика стирания сексуальности. Печально, что женщина тоже сводится к функции делателя чего-либо (должности), при этом офисный социум не приемлет репродуктивную или сексуальную функцию женщины. Всех в офисе раздражает, когда женщина уходит в декретный отпуск и на них сваливается ее работа. Так же всеобщий ропот возникает, когда женщина в офисе позволяет себе надеть чулки в крупную сеточку. Забавно, что в современном офисе в том числе и руководитель (какой бы он ни был тиран) сводится чисто функции руки, подписывающей документы. И это уже ведет к обратной тирании.Секс на работе возможен только как доминирование, как сношение механизмов, и в этом я согласен с автором. Говорят, предводитель стаи горилл не снашается с самками, он насилует самцов, чтобы показать свою силу. Это тоже многое прояснят в современной РАБОТЕ.Работа в современности является уже не просто средством добычи пропитания и обеспечения жизнедеятельности, она соответствует библейской традиции о том, что Адам был проклят богом за первородной грех и в наказании получил необходимость работать. Работа — это всеобщее проклятие потомкам Адама. Кстати, в подобной семантике работу рассматривает Карл Маркс, который еще черти когда сказал, что человек не должен работать больше 4 часов в день.За 30 лет представление о работе, действительно, трагически изменились в сторону, где мы лицом к лицу сталкиваемся с Абсурдом. В фильме «Москва слезам не верит» герой рассуждает: «Мне нравится моя работа, потому что, когда я туда прихожу, там начинает вертеться то, что до этого не вертелось». На лицо включенность рабочего в производственный процесс. А в недавнем фильме с пугающим названием «Машинист» с Кристианом Бейлом, герой оказывается на фабрике по производству запчастей в качестве самонаказания за случайное убийство мальчика. По ходу производственного процесса его преследует монструозное альтер эго, а напарнику отрывает руку станком. Весь фильм насыщен негативными коннотациями.Возвращаясь к офисным служащим, можно утверждать, что современное поколение работников безмерно устало, за мониторами компьютеров трудится армия уставших 25-летних недорослей. Отсутствие смысла труда и стирание индивидуальности ставит пред ликом Абсурда, а как сказал один невротичный мужчина, усталость — это неизбежное следствие осознание абсурда.Единственное, что мне хотелось бы оспорить в позиции автора, так это финал. «...можно представить себе такой перспективой суровый симбиоз архаики и футуристических технологий, где зоной дисциплинарного трудового концлагеря становится уже сама территория внутреннего мира человека». Дело в том, что по моему глубокому убеждению вторжение во внутренний мир человека уже произошло и прогрессирует. Процесс занимает в среднем от 1 до 3 лет. На глазах выпускники вузов, пришедшие в офис превращаются в роботов с промытыми мозгами. Это сопровождается рядом симптомов. 1) Осознание важности осуществляемой трудовой деятельности; 2) Утрата сексуальности; 3)Самоутверждение себя в работе; 4)Усталость. Люди слишком быстро отказываются от Мысли, их мозг подстраивается только под необходимость думанья. Дело даже не в отказе от чтения книг или просмотра фильмов, требующих рефлексии. Весь ужас работы заключается в том, что Я начинаю думать и осознавать мир в парадигме своей профессиональной деятельности и в пределах императивов приказов, пожеланий, правил, инструкций и методических указаний.
Yu | 27.01.10 13:06
"работать без удовольствия от текста, конечно, нельзя"...Великолепно звучит!
vvkornev | 28.01.10 17:49
Спасибо всем, откливнувшимся словом на эту скромную заметку. Особливо - Владимиру, красноречием превзошедшему самого Плутарха. Правда не без стилистических заскоков ("работа... соответствует библейской традиции о том, что Адам был проклят богом за первородной грех и в наказании получил необходимость работать), но да кто без греха, в самом деле. А вообще много ценных наблюдений, которые можно было бы оформить в самостоятельную статью. Юля и Владимир, мерси!
chantie | 28.01.10 10:16
Один момент не был затронут. Это то, что работа - всегда процесс, направленный на достижение результата. Рабочий изготавливает деталь, врач излечивает больного, поэт пишет стихотворение. А какой результат работы у так называемого "офисного планктона"? Перелопатить тонну бумажек, сделать н-ное количество звонков, убить большую часть рабочего времени в социальных сетях и спокойно отправиться домой? Вот это действительно работа ради самого статуса "работающего человека".
Посторонний | 29.01.10 04:54
По поводу ошибок, каюсь и посыпаю голову пеплом. Возможно меня оправдывает то, что я писал ответ на работе в перерывах между "приходами" начальника в кабинет, приходило.ь постоянно жать alt-tab.
vvkornev | 27.01.10 12:59
Юля, молодец, спасибо!Статья с таким трудом давалась, что это отражается на её тягучем стиле и общем тоне. Впрочем, это ведь заметка, в которой выбран один ракурс (как и во всех заметках для "Энциклопедии современной жизни") - потребление, массовое сознание, какая-то внешняя ипостась для всех анализируемых явлений. Отсюда и такая некапитальность и фрагментарность моих мыслей. Наверное, в том и назначение заметки - оставить какие-то заусеницы смыслов, за которые будут цепляться в дальнейшем ниточки живой рефлексии. А вообще работать без удовольствия от текста, конечно, нельзя. Это сказалось.
Женя Михайлова | 22.01.10 13:10
Комментариев нет - не уж-то никто не осилил? Я решила почитать - пробежалась глазами и не нашла ярко-выраженной визуальной зацепки - слов В.В.Корнева - придется читать всё)
guest | 27.01.10 12:28
Странная статья. Много дельных мыслей, местами хочется прямо в ладоши захлопать от радости, какая бывает у немого, которого поняли и выразили за него то, что сам он в силу ограниченных возможностей вербализовать не в состоянии: "в работе как таковой есть некое первичное удовольствие, избыточное наслаждение, которое не расходуется в формах современной профессиональной деятельности, подменяющих творчество – рутиной, коммуникацию – протоколом, качество – количеством…" Да!Сравнение процесса поточного производства с порнопроцессом - да!Модель отношений "работодатель-работник" = "господин-мазохист" - да!Но! Не покидает ощущение квазинаучности, стилизации под научную статью. Вроде всё есть: ссылки, обоснование аргументов, авторитетные источники... Но нет определения самого слова "работа".Так, например, если мы возьмем определение «работы» как «определенной функции, закрепленной за работником», то считается вполне возможным, что работник доволен и счастлив, он ПОЛУЧАЕТ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ от работы (например, ведущий прогноза погоды на ТВ-МИР вполне может быть доволен своей, пусть и несложной трудовой функцией). Тогда утверждение о том, что «работа может доставлять удовольствие лишь в том случае, если она перестала быть работой, если она превратилась в один из многочисленных предметов потребления» является если не безосновательным, то недостаточно обоснованным к данному определению. Аргумент Гройса скорее подошел бы к определению работы как к некой трудности, усилию, с трудом и без удовольствия преодолеваемому. Так, например, словарь Брокгауза и Ефрона дает подобное понятие механической работе (той, что мы изображали прописной буквой А в задачах по физике): «работа - полезный эффект силы, выражающийся в преодолении сопротивления». Что ж, вполне логичным было бы определение: работа – усилие во времени по преодолению инертности и лени индивида. Но тогда работой можно было бы называть, например, и «подлинную РАБОТУ ЛЮБВИ, состоящую… в сносе «забора», чтобы напрямую обратиться к отвергнутому страданию Другого» (Жижек). Согласитесь, что в выражениях «работа любви», «я пошел на работу», «работа мозга», «работа над собой», «работа почек и сердца» - везде используется термин «работа», однако контекстуальные смыслы его различны. Автор же смело смешивает работу в прямом и переносном выражениях, научном и обыденном смыслах. Кроме того, он немотивированно приравнивает понятия «труд» и «работа», что делать так же некорректно, как синонимировать понятия «зарплата» (сокращение понятия «оплата за работу») и «получка» (полученные деньги).Труд предполагает ЦЕЛЕСООБРАЗНУЮ деятельность человека, направленную на изменение предмета труда. Поэтому толочь воду в ступе или смотреть в потолок, к примеру, трудом не является. Однако вернемся к статье (смотрим далее): работа начинает рассматриваться как некое место. Пустое означающее «место работы», запись в трудовой книжке, пространство безделья и тянучки рабочего времени: «Работа превращается в повинность, дисциплинирующий регламент, способ пустой растраты значительной части личного времени и психологической энергии». Это не работа, это «график работы»! И тут же следующее предложение начинается со слов «труд в таких условиях»… Это не труд! Это безделье! В общем, статья интересная и живая, отражает современную действительность, однако рассматривать ее в качестве научной (или околонаучной) не представляется возможным, пока автор не даст точное определение понятия работы (по найму, как я понимаю), которым он пользуется: на что опирается, что опровергает. Иначе это просто сбор афоризмов различных современных философов и публицистов, хоть немного отражающих понятие работы в жизненном, обыденном, баечном смыслах.
snurk17 | 28.01.10 08:45
Наконец-то я отошел от ярости настолько, чтобы написать хоть несколько строчек о содержании этой статьи. Но я по прежнему взбешен, и поэтому моя рецензия будет страшной, обшметки самомнения некоторых личностей заляпают стены одной из Баз. У меня как у экономиста по ТРУДУ, работника кафедры экономики и социологии ТРУДА, есть один авторитет - Адамчук. И он сейчас грызет отросшими клыками крышку гроба изнутри. Прости учитель, но когда ты выбирешься на свободу тебе достанется лишь кучка описеного пепла.
Страницы:  1  2 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.