Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 65 (январь 2010)» Поэзия» Ключи от поля (подборка стихов)

Ключи от поля (подборка стихов)

Токмаков Владимир 

СВЕРЧОК

 

...Усталые и запыленные,

мы шли по степи целый день,

так и не встретив на пути

человеческого жилья.

 

Наконец, решили расположиться

на ночлег под открытым небом,

благо, что погода вот уже месяц

стояла хорошая.

 

Постепенно все заснули,

а я сидел у костра, под этими

низкими, огромными звездами,-

такими низкими и такими огромными,

что можно было прикуривать о них

сигареты,-

все сидел и думал

о мужестве маленького степного

сверчка, который каждую ночь

совершенно один, затерянный

в этой бескрайней степи,

уверенно играет свою спокойную,

вечную и мудрую музыку,

хотя наверняка знает,

что здесь на многие километры вокруг

нет никого, кто бы ее услышал

и по достоинству оценил.

 

Но это его родина.

 

 

НА НОВОМИХАЙЛОВСКОМ

 

1.

В период кризиса и упадка

Я поехал на кладбище

поправить на могиле матери оградку.

 

Мне никто больше не звонил, не звал в гости,

И я решил провести выходной

На материнском погосте.

 

Я встретил там странного человека,

Да не человек он был,

а обрубок, калека.

 

Он катился на самодельной коляске

с улыбкой до ушей,

Он был специалист по «палёнке»

Собиратель блох и вшей.

 

Он подъехал ко мне вплотную

И протянул пластиковый стаканчик: «Пей до дна…»

Я не сказал ему – к чёрту! «Иди ты на…»

 

Я посмотрел на серое небо,

Зачерпнул с могилы горсть земли,

Выпил, занюхал землицей и подумал:

«Господи, почему мы хотели, но ничего не смогли?!»

 

А калека взял у меня пластиковый стаканчик

И указал на горизонт:

«Пошли, если хочешь, там теперь истина

И тёплый фронт…»

 

Я стал на колени вровень с его высотой,

И захлебнулся от ужаса, увидев

Какой наш мир маленький, а его – большой!..

 

…Я поправил оградку, разгрёб мусор

Опять посмотрел на небеса –

Там по облакам катился весёлый калека,

А по моим щекам текла божья роса…

 

2.

На кладбище, где мертвым места мало,

Он протянул стакан и чебурек:

«Двадцатый век Россия проиграла,

и проиграет двадцать первый век…

 

Уходят лучшие, и мы их не забудем,

Учителя, товарищи, друзья…

Такие разные и значимые люди…

Твоя семья – моя теперь семья…»

 

Там где тоска и ночь полуокраин,

Собачий лай и пьяный женский ор,

Лежал в снегу тот самый Ванька-каин,

Ментом убитый выстрелом в упор…

 

Мы хоронили нашего героя,

Он был героем, этот человек…

Двадцатый проиграли мы, не скрою.

Но выиграем двадцать первый век!..

 

3.

Бабушка, милая бабушка,

Всю жизнь

Что-то засаливала в банках,

 

 

Закатывала под железную крышку,

Для детей, для внуков, для правнуков,

Пока ее саму

Не закатали в банку, деревянную,

И в землю,

На вечное хранение…

 

 

 

* * *

1

В тишине, на сцене, в виде муляжа,

лежу, поджав колени, в кармане – анаша, -

пиджак актерский старый, дырявые штаны,

у края биографии и посреди страны, - 

несыгранные роли летают надо мной,

и тут я главный самый, и там – почти герой!

Здесь, в фимиаме, дыме, пожаре и огне,

скачу на самом лучшем, на шахматном коне!

Смеюсь и тут же плачу, и снова – хохочу…

Мне море – по колено, и небо -  по плечу!..

2

Цветы на сцене, в зале кричат мне: «Браво! Бис!..»

Я – Гамлет, я – Ромео, я – Дон-Жуан, Парис!..

И что мне – эта водка, и что мне – конопля?!

Я - в пьесе, я - в газетах, я снова у руля!..

Нет больше комнатушки, где я живу один:

Теперь я Марко Поло, теперь я Лоэнгрин!..

Скрипят на сцене доски, качается театр, -

Мир к финишу подходит –  я выхожу на старт!..

Комедия и драма, трагедия и фарс, -

Я больше не массовка, не театральный фарш!..

3

В разгар великой драмы и пьесы на крови,

не жди аплодисментов, и зрительской любви,

Ты – алкогольный гений, ты – спившийся талант…  

Ты в смокинге, цилиндре, на шее – алый бант;

Звонок звенит – на сцену, второй – дерзай, артист!..

 

А третий, он последний – выносят гроб «на бис»…

 

 

 

К МУЗАМ

 

                               М. Гундарину

Смерть огромным богомолом

шла по лезвию ножа,

кровью мыли протоколы

с того света сторожа.

 

Солнце встало над страною,

день, звеня, ушел в зенит:

с непросохшей головою

с пляжа Леты брел пиит.

 

На обочине дороги

состоялась встреча их:

богомол читал эклоги,

а поэт свой акростих.

 

Неразбавленное пиво

молчаливый пил народ.

А поэт глядел лениво

в постаревший небосвод.

 

...Духовой оркестр играет -

духи в дудки дуют. Вот

остановка "Кольцевая",

ключник курит у ворот.

 

Саквояж, очки, рубашка.

Все забрал? Пальто, пиджак,

с коньяком седая фляжка,

ключнику за вход пятак.

 

Богомол сидит в кармане

у поэта... Пять минут

им осталось жить в стакане,

если музы не спасут.

                               

 

 

 

* * *

Друзья уходят, оставляя после себя воронку,

Фонящую воронку, как после большого взрыва.

…Стоишь на сцене, в окружении юных подонков,

Одинокий старик на грани нервного срыва.

 

Кто-то после смерти обращается в прах, а кто-то в порох,

Тот, кто хотел быть всем – всем и будет,

Но для этого надо поднять бунт на корабле, а не наводить тихий шорох,

Гласная буква, не ставшая согласной цифрой, уже не подсудна.

 

Много нас было на примете, еще больше на мушке,

Много мы запланировали, да ничего не успели,

Сняли с нас культурный слой, когда снимали стружку,

Надо было кричать во весь голос, а мы шептали еле-еле.

 

Говорят, чтобы остаться на месте, нужно быстро бежать.

Мудрее отшельником просидеть всю жизнь на берегу речки.

Рояль в шкафу, скелеты в кустах,  нас – миллионы, нас – рать!

Друзья уходят в ночь, я не закрываю дверь, говорю – до встречи…

 

Хорошего человека должно быть мало, а плохого – вообще не быть.

Друзья мои! Любовь не проходит, даже если мы проходим мимо!

О чем молчал здесь, там буду с вами без умолку говорить,

Обо всем прекрасном, что на человечий язык непереводимо….

 

 

 

* * *

                                                С. С. С.

Люблю читать зачеркнутые строчки,

они - несостоявшиеся жизни,

их зачеркнули, но они ведь были,

пусть кто-то - автор, писарь, пекарь, токарь,

решил по новой их переписать.

 

Вот я, к примеру, тоже может строчка,

уже зачеркнутая кем-то, как ошибка,

а я живу, не зная, что зачеркнут...

 

Я думаю, что в будущем, возможно,

появится какой-нибудь пытливый

(а в прошлом тоже - токарь или пекарь)

начнет листать, зевая (нужно делать

работу, он доцент и все такое,

а тут жара, и пиво, девки, лето)

заглянет в черновик бессмертной драмы

великого творца (который свыше)

и там среди бесчисленных помарок,

невнятных вставок, вклеек и ремарок,

уставится в зачеркнутую строчку

(скажи, ведь неплохой был вариант?),

и сбившись с ритма, шевеля губами,

забудет о бессмертной драме, пьесе,

за буквой буква, слово тянет слово,

он будет пробираться в полном мраке

чернильной ночи, где одни лишь кляксы,

ухватит смысл, неясный даже Богу,

и расшифрует может быть меня.

 

 

 

 

КАНИКУЛЫ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

 

День умер на бульваре и истлел.

Лежит его скелет, белея белой ночью.

И это – Петербург, я утром прилетел,

вокруг густой туман и видимость не очень.

 

Здесь люди, как и я,  - двуногие, но все же

в них светится звезда совсем иных широт.

А в полночь, говорят, Петр отпускает вожжи,

и лошадь не спеша поить к Неве ведет.

 

Нева совсем черна, блестит в коня, как ножик,

но, не пугаясь, конь пьет медной глоткой ночь.

Я вспоминаю, что в провинции ведь тоже

смотрел, как кони пьют. Как этот же, точь-в-точь!

 

Да, я люблю тебя, хоть ты мне и не ровня.

Ты -город, я – народ, ты – в вечность, я – в продмаг.

Когда еще найдешь в своих карманах строфы

вот эти, и пожмешь плечами: «Вроде, так...»

 

Ты знаешь, я ведь слаб по части женской ласки,

но девушек твоих я обижать не стал.

Хоть у тебя они умеют строить глазки

и тут же увезут на дискотечный бал!

 

Я видел, по ночам в трамваях ездит Ленин.

С завязанной щекой и в кепке – как живой!

Он на меня глядел прищурившись: «Изменник!»

Я вышел не простясь. Он кинулся за мной.

 

Раз увязался – пусть. Он больше не ругался,

 и тут я разглядел – он в кедах, без носок.

(...а Петербург, смеясь, на цыпочках поднялся

и шел за нами вслед неслышно, сколько мог.)

 

Да ладно, не таись, раз я смешон – так смейся!

Я от Сибири всей вез для тебя привет.

Мне до тебя лететь в ракете целый месяц,

чтоб здесь, за три часа, прожить сто тысяч лет!

 

Ну вот  и все... Прощай... Когда еще на праздник

приеду я к тебе, по Невскому пройтись.

...Луна взошла, плывет Невой, как желтый тазик -

женатые мосты вдруг тут же развелись.

 

Прощай и ты, герр Петр, и памятником честно

работай и коня поить не забывай.

Не нужно провожать... Я с Лениным... Нет места...

Ты лучше город свой опять не прозевай!

 

 

* * *

Когда меня совсем не будет,

Я буду где-нибудь не здесь

Со злыми ангелами студень

Из одного корыта есть.

 

И поперхнувшись костью старой

Закашляюсь до слез. А Бог

Дыхнет над миром перегаром,

И выпнет душу за порог.

 

 

 

* * *

Огонь горит, как будто не огонь,

как будто кто-то протянул ладонь.

 

И хочется пожать мне эту руку,

как старому испытанному другу,

 

но пальцы обожгло мне... Стариком

я не забуду, как дружить с огнем;

 

виднее пламя в темноте ночной -

а завтра чудо станет лишь золой;

 

закон огня - закон и для людей,

чем выше пламя - тем сгорит скорей...

               

               

...Я спички взял, я ворох взял стихов -

и пламя в пламени взвилось до облаков!

 

Пусть мой безумный, жертвенный костер

ворвется в небо, выйдет на простор!

 

Стихи любимые! Гореть вам до зари...

А там - как вывезет... Гори, огонь, гори!

 

Язык огня древнее наших лет.

Я повторяю пламени вослед:

 

"Огонь горит, как будто не огонь,

как будто кто-то протянул ладонь..."

 

 

 

* * *

1.

…И воды набравши в рот

Спит река наоборот,

Спит неправильно гора –

Потому что в ней нора,

И неправильная птица

Спит во мне… А мне – не спится…

2.

Остановка Покровский Собор…

Все религии – просто вздор,

Дальше идет – остановка Конечная…

Жизнь моя – простая и вечная,

Не проехать бы, не промахнуться…

Кольцевая – чтоб снова вернуться,

Но уже с другой стороны, -

Где ни Бога, ни этой страны…

3.

Каждый знает себе цену, –

Тигр выходит на арену,

Осень дышит нам в затылок,

Осень – ночь пустых бутылок,

Глупых, мелочных обид…

Я не сплю, и Бог – не спит…

 

 

 

 ПРЕДАННАЯ ДРУЖБА

 

...Не заперта дверь. Я вошел к нему.

Туго жилось тебе здесь одному?

 

"Всему свое время, всему свой срок..."

Десять в записке прощальных строк.

 

В первых строках: "...Можно чувство спасти

только расставшись. Пепел в горсти -

 

все, что возьму я в дорогу с собой.

Ложь ведь страшнее, чем вечный покой..."

 

Далее что-то размыло слова:

"...помнит не сердце, а голова;

 

если ты любишь, то будь готов

к выбору: все - или только любовь.

 

Ты выбрал всех. Я тебя не виню:

порознь пойдем мы с тобой ко дну.

 

Только предательство дружбы мужской -

это не ревность, не женский вой.

 

Это - молчание. Даже Там

я не отвечу твоим словам."

 

В конце дописал: "Жизнь лишь план черновой.

Ты сделал выбор. Я сделал свой.

 

Будь осторожен и помни одно:

дверь заколочена. Но есть окно..."

 

Эту записку никто не читал.

В ванной, на стенах, кафель был ал,

 

тут же валялась бритва. А он -

стал, как раскисший в луже картон.

 

Эту записку не видел никто.

Я ее спрятал быстро в пальто,

 

вызвал милицию - и был таков:

не нужно им знать, что такое любовь.

 

Вышел на улицу. Пасмурно, смог.

...Дома, на кухне, записку ту сжег.

 

Горсточка пепла. Косяк с травой.

Все, что осталось от нас с тобой.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *                       

Заберешься на гору хлама передохнуть -

дух займется: сторонушка хоть куда.

Саша Соколов. "Между собакой и волком"

 

Провинция стоит на трех китах:

на продолжительных запоях, лени, скуке,

там ходят по двору в одних трусах,

на площади там кобели и суки

 

любовью занимаются, пока

их постовой, ругаясь, не прогонит.

Там Ленина протянута рука,

приходят с опозданием законы.

 

Там длинен день, как ведьмина коса,

и даже птицы медленней летают.

Там чаще раздаются голоса -

сбиваться всем в спасительную стаю.

 

В провинции скучающий народ

аплодисменты дарит гастролеру,

а он порой такую чушь несет,

что думаешь, давно уже к позору

 

приговорила б публика столиц.

В провинции предпочитали сроду

не журавлей - держать в руках синиц

и валенками бить любую моду.

 

Провинция стоит на трех китах:

на бестолковщине, на скуке и на лени.

Там нет секундных стрелок на часах,

пространство сдвинуто, как женские колени.

 

И разъезжаются во все концы земли,

сыны провинции, ее родные дети,

чтобы вернуться через сотню лет могли

в музей провинции великие поэты.

 

 

 

               * * *

...Я подохну в России, с ее несчастливым народом,

с ее холодом вечным, абсурдным смешеньем идей,

с ее лучшими, с теми, кто в запой уходил на полгода,

когда было честнее жить в стае зеленых чертей.

 

Я подохну в России, с пророками в каждом поселке,

где в тюрьме каждый пятый, а каждый четвертый - с сумой,

где и овцы не целы, и вечно голодные волки,

где вожди все на кухнях. Кухарки их правят страной.

 

Я подохну в России, с ее мировыми долгами,

с дураками-царьками, с пехотой, ходящей конем,

с общей мыслью: что завтра? и, Господи сжалься над нами,

с русской верою в чудо, с которой живем и умрем...

 

                

 

 

 

 

КАФЕ "СТОЙЛО ПЕГАСА". ГОД 1922

 1.

В "Стойле Пегаса" народ - не пробиться.

Странный бывает, сомнительный люд:

шлюхи, ворье, из провинции лица

(очень подробно котлеты жуют).

 

В прошлый четверг полупьяный Есенин

стукнул бутылкой кого-то по лбу.

После, лаская девице колени,

все обещал, что откроет стрельбу.

 

Мариенгоф в элегантном костюме

пил небольшими глотками вино.

Как-то зашел Маяковский, угрюмо

бросил, что "Стойло" пропахло говном...

 

В. Шершеневич читал свои вирши,

(будто кому-то стихи здесь нужны),

нэпман с моноклем, бутылку открывши,

выдал: "Названья весьма недурны..."

 

В темном углу осторожно на спичках

нюхала (тс-с-с!) кокаин молодежь...

"Вы мне за все ответите... Лично!" -

крикнул один из них, выхватив нож.

 

Прямо у сцены стрелялась курсистка:

"Леночка просто объелась стихов, -

дамы шептались, сидевшие близко. -

То кокаин, то по пять мужиков..."

 

Старый артист проститутке о чем-то

шепчет на ухо, пуская слезу.

А на стене все понятно и четко:

Троцкий железную доит козу.

 

Стены в заплатах подобных художеств.

Каждый свое что-то пишет на них...

...Время убийц и миндальных пирожных.

Синяя птица из марксовских книг.

 

 2.

"ИГРА В КЛАССИКИ"

...Не прошел бы,

если бы не Хлебников.

С ним пропустили.

 

Хотел спросить:

где Пастернак?

А это и есть Пастернак.

 

Долго бродили

в лабиринтах домов:

весна с запахом улыбок,

хлеба из булочной,

люблю...

 

(В проходном дворе

мелькнул молодой Маяковский.

Что-то крикнул так громко,

что из носа пошла

кровь.

Не поняли.)

 

Возле булочной Ходасевич и Брюсов

познакомили с А. С. Пушкиным.

Стало стыдно, что раньше

не был знаком.

Веселый,

все наровил надеть мне на голову

свой цилиндр.

 

Потом задумался,

взял за руку,

вывел за город

в чистое поле:

дальше -

иди сам.

 

 

 

СОНЕТ  В  КОНЦЕ  ЛЕТА

 

Проходит лето. Прохожу и я.

Готовлюсь к листопаду, охлажденью,

к морозам, к полноценным невезеньям,

к тяжелым снам чугунного литья.

 

Проходит лето. Заживут колени

у детворы, и съедется семья

из отпусков (проклятая статья

написана - конец июльской лени...)

 

Проходит лето... Но смотреть, как сам

проходишь - тоже, в общем-то, наука,

точнее - тайна приобщенья. С ней

 

 

вновь обретаешь веру в чудеса,

и право входа в прошлое без стука,

и честь сидеть в присутствии теней...

                

 

 

СОНЕТ О ДУШЕ

 

Моя душа, тебе как будто тесно.

Да, для тебя мой рост ничтожно мал,

к тому ж болезнями я, как сырой подвал,

завален. Занимает много места

 

гордыня (от которой, если честно,

я не спешил избавиться). Забрал

грех сладострастия (кривляка и бахвал)

так много. Остальное съела плесень

 

неверия... Чего ж ты еще ждешь?

И тело - ложь, и дело - тоже ложь...

Когда же ты мешок гнилой прорвешь

 

 

и улетишь дышать свободным светом,

забыв навеки, что жила в поэте -

ведь ты с собой ни строчки не возьмешь...

 

 

 

КЛЮЧИ ОТ ПОЛЯ

 

Вот так сидеть и ничего не делать.

Смотреть вперед – там дождь сшивает поле,

Как скатерть старую, в прорехах, дырах, пятнах

Оставленных людьми, а дальше – горы,

и море, и возможно тоже жизнь.

Почём я знаю? Мне это не важно.

Стихам необходима лень и праздность;

Четырнадцать часов прекрасной лени,

И десять – праздности, чтоб не мешал никто.

 

Дождь завершил работу и уходит.

 

Когда забудешь имена и даты,

Пароли, явки, правила, законы,

Все обещанья, глупые советы -

Тогда и приходи смотреть на поле.

В футболках, джинсах, кедах – мудрый Будда,

Христос и Магомет. На ржавых рельсах

Сидят и смотрят, как заходит солнце.

Красиво, правда? Поезда не бойся -

Ведь здесь тупик, трава, и нет движенья.

Мазутом пахнут шпалы, гравий, мусор,

Сортир дощатый завалился набок,

Летают бабочки и тишина вокруг.

 

 

 

* * *

Я как-то живу не так.

И флаг у меня – не флаг,

 

И друг у меня – не друг,

Семья моя – замкнутый круг.

 

Я как-то живу не так.

И враг у меня – не враг,

 

Любовь у меня не та,

Душа моя не чиста:

 

Шел к Богу – попал в кабак,

Был мудрым – а стал дурак.

 

И пил, и жил наугад, –

И брат у меня – не брат,

 

И черный весь белый свет,

И вроде бы выхода нет:

 

И в этом, и в том я не прав…

Спрячь, Боже, меня в свой рукав!

 

Поглубже во мрак запихни –

Туда, где звезды одни…

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.