Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 66 (февраль 2010)» Для умных» Политика (статья для «Энциклопедии современной жизни»)

Политика (статья для «Энциклопедии современной жизни»)

Корнев Вячеслав 

ПОЛИТИКА
(статья для «Энциклопедии современной жизни»)

 

Существует несколько моделей для описания политики, как явления современной жизни.

 

Во-первых, политика – это рынок товаров и услуг, на котором действуют не персоналии, а конкурирующие брэнды, марки, фирмы-посредники, интернациональные корпорации, масс-медиа и прочие, не имеющие никакого отношения к народным чаяниям инстанции. Политика по-американски – это игра по узаконенным правилам, где покупатель политических услуг, продавец, надзорные органы, средства массой информации и прочие участники политических отношений почти гарантированы от откровенного надувательства, и пользуются «лицензированными» средствами и методами ведения игры. В этом варианте, разумеется, возможны подлоги и скандалы, но при этом шулер цивилизованно удаляется из-за карточного стола. Другое дело, что даже лицензированный политический товар не ориентирован на массового потребителя (собственно электорат), а продается и перепродается в новые сезоны политической активности другим фирмам-посредникам. Мифическая поддержка партии или кандидата населением (характерно, что население не платит за этот товар ни цента, он поставляется бесплатно, как реклама) подобна власти телевизионных рейтингов – она просто повышает стоимость данного продукта на рынке и возбуждает интерес конкурирующих корпораций. Брэнд республиканской или демократической партии имеет значение узнаваемой торговой марки, но он не связан с реальной политической программой и даже реальными людьми (по причине их легкозаменимости). Этот брэнд равняется чистому означающему и опознается как обычная эмблема, картинка («Слоники», «ослики», «медведи»…). Именно такая символическая пустота создает охранительную зону вокруг реального политического пространства (где осваиваются крупные бюджеты, обращаются денежные массы государства и частных институций), блокируя всякий контроль и даже просто оценку политических процедур со стороны населения. Собственно у электората нет никакого морального и финансового права на такой контроль, ибо в политической игре его функции сведены к рейтинговому голосованию, а настоящие (и очень серьезные) денежные ставки проходят по совсем другой статье. В отличие от принципов деятельности акционерных предприятий, у населения здесь нет на руках никаких акций, а стало быть – нет и дивидендов, нет способов воздействия на характер и результат игры.

 

Отсюда – вторая модель описания данного феномена современной жизни: политика – это чистая симуляция, это производство «симулякров третьего порядка», в терминологии Ж.Бодрийяра. Если «симулякр» вообще – это репродукция репродукции, копия без оригинала, символическая пустышка, то симулякр третьего порядка есть копия, снимающая сам вопрос о реальности. В современной социальной действительности, симулякр заменяет реальные ценности, историю, интересы, потребности, но при этом осознается населением, как первостепенная необходимость (например, сейчас уже невозможно объяснить, что сотовый телефон, автомобиль, Интернет таковыми не являются; что тысячи лет человечество не имело в этом ни малейшей потребности). Но именно в политике, где используется специальный обтекаемый дискурс (в котором подменяются понятия: война становится «миротворческой операцией», насилие и убийство – «замирением», «зачисткой», «гуманитарной интервенцией; и в котором блокируется понимание вообще), где партии или персоналии неотличимы друг от друга, где после уже состоявшихся выборов и «перемены политического курса» обнуляется вся историческая память, процесс симуляции достигает высшей точки. В уникальной ситуации, когда масса вообще не имеет механизмов реального управления государственной жизнью и давно не стремится к политической активности, эта симуляция уже не подменяет некую реальность, а является ею. Как пишет Ж.Бодрийяр, именно там, «где реальная ставка равна нулю, там симулякр достигает максимума» [1, с. 142]. Кстати, в одной заметке я уже анализирован конкретный симулякр-проект [2], и потому не буду подробно останавливаться  на особенностях функционирования политических копий. Отмечу лишь, что в отличие от обычных продуктов и услуг, политический симулякр обладает повышенным иммунитетом против сезонных девальваций и инфляций. Ведь любое, изначально бессодержательное, политическое заявление принципиально не верифицируемо. Скепсис, научная фальсификация, логика, журналистская критика – всё это бессильно против политической демагогии, в которой нет живых слов и мыслей. Но это составляет и проблему для восприятия политиков в качестве живых людей, ведь за широкой американской улыбкой должно еще что-то быть. А где взять политическую харизму, когда любая индивидуальность отсеивается в самом начале политической карьеры (в лучшем случае, она пародийно сохраняется в формате политического клоуна, трикстера или, напротив, чудовища, пугала, монстра)? Харизма тоже создается поточно в качестве продукта PR-технологии: имиджмейкеры продумывают виртуальные характеристики своего персонажа: например, он лично садится за штурвал самолета, берет на руки ребенка, отправляется на рыбалку, как нормальный человек, делает громкие заявления, типа «будем мочить террористов и в сортире» и т.п. Зачастую средством оживления политического гомункулуса служит выдуманный конфликт (война, происшествие, подвиг). Ведь сегодня, как писал в «Симуляции и симулякрах» Ж.Бодрийяр проблема состоит не в сокрытии скандала, а в отсутствии скандала.

 

Так закономерно возникает третья (конфликтологическая) модель: политическая жизнь сегодня строится на имитации скандала и с помощью эксплуатации фактора негативности. Если товарная реклама использует, как правило, «позитивные образы»: чистота, красота, молодость, влюбленность, ослепительная улыбка и т.п. (всякий негатив в рекламе – нездоровье, неулыбчивость, старение, грязь – обязательно побеждается в финале нарратива), то политическая реклама, это поистине – антиреклама[1]. В досовременную эпоху, когда политические технологии еще не превратились в безотказный и совершенно автономный механизм, любая песчинка компромата могла вызвать крушение всей системы. Собственно последним таким скандалом с традиционной реакцией населения был, наверное, «Уотергейт». Зато уже «Моникагейт» вызвал обратные ожидаемым последствия: вместо импичмента – укрепление имиджа президента Клинтона, как живого, не без недостатков, человечного политика. Это именно то, что нужно симулякру – признание его реальным, живым, наделенным хотя бы негативными, но индивидуальными характеристиками. Выяснилось вдруг, что президент Соединенных Штатов умеет играть не только на саксофоне и политической сцене, но и на человеческих слабостях (а, помимо, сексуального скандала, важно и публичное раскаяние в прямом эфире – это та человеческая слабость, которую можно назвать трусостью).[2] Еще более удивительные похождения президента РФ Б.Ельцина (падение с моста, дирижирование оркестром, отправление малой нужды прямо у трапа самолета и пр. приключения в пьяном виде) также не только не привели к отставке, но и повысили рейтинг данного продукта в глазах российского обывателя, с удовольствием находящего в своем избраннике черты самого обычного мужика: недалекого, вспыльчивого, упертого алкоголика. На подобной отрицательной имиджевой стратегии строится и деятельность целых партий и властных элит. Раньше их успех и само существование были увязаны с положительными репутацией, образом и результами политической активности. Теперь на фоне общего недоверия к печатному слову, масс-медиа и официальной аксиологии, девальвации подвергается любое позитивное утверждение: фраза «политик N заботится об интересах народа или делает такие-то добрые дела» звучит совершенно издевательски. В сознании массы любое доброе действие политика N будет автоматически связано с корыстным расчетом и осуществляется только для PR-кампании. Иначе выглядит ситуация, когда политика N уличают в подкупе, лоббировании, злоупотреблении служебным положением, браконьерстве и т.п. Почему-то в РФ это давно не приводит к отставке, тем паче – к уголовному наказанию. Напротив, данный политик получает какую-то парадоксальную «народную» санкцию на свою энергичную деятельность, а то и зарабатывает репутацию «борца с системой» (как тот же Б.Ельцин). «Что ж этот хотя бы наворовался, ему хватит, а придет другой – будет грабить по новой» - так примерно рассуждает обыватель в обычной сегодня плоскости негативных политических категорий. Ведь политика, как известно – дело грязное, хороший человек заниматься ей не станет, хороший человек только пострадает от политики. Так что пускай ей занимаются нехороший, но хотя бы известный и понятный человек, «наш сукин сын». Такова стереотипная платформа рассуждений массового человека о политике, итогом которой становится бесконечный кредит действующей власти. Поэтому обыватель не ходит на выборы или голосует за знакомых «сукиных сынов» - кандидатов партии власти. Это именно то, что от обывателя требуется – он сам создает символический щит для власти, отделяя свои «чистые руки» и «чистую душу» от грязных, подлых, беспринципных политических технологий. Топос нынешней власти – уже не храм, дворец, агора. Место, где осуществляется реальная власть – это какая-то сплошная криминогенная зона, где перетаскиваются коробки с долларами[3], взрываются автомобили с конкурентами, тысячами подбрасываются фальшивые избирательные бланки, выкручиваются руки или просто покупается «свободная пресса», разыгрываются маленькие победоносные (катастрофические) войны, за бутылку водки покупаются электоральные голоса и т.п. Окружается эта преступная зона кольцом анонимных паразитов, бюрократов, воришек, которые не относятся непосредственно к области политической деятельности (поскольку лишены индивидуальности и не участвуют в рискованной политической игре, это всего лишь безымянные фишки передвигаемые с места на место более весомыми фигурами), и которые своей местечковой жадностью, тупостью, серостью вырабатывают у населения стойкую антипатию к власти как к таковой. Однако именно этой отрицательной энергией недоверия и даже презрения (не случайно, что наша история начинается с легенды о добровольной уступке власти пришлым князьям – «володейте и правьте нами», дескать, самим нам не по душе это стыдное дело) питается политическая структура. Она напоминает инородного монстра из типовых фильмов ужасов, вампира, мутанта – словом пришельца из другого места, который подчиняет своей негативной власти целый город, страну, планету. Такой «похититель тел» (политические коннотации пионера фильмов на эту тему «Вторжение похитителей тел» Дона Сигела очевидны, ибо картина была снята на закате маккартизма и вообще в эпоху битвы больших идеологий) и душ безошибочно опознается в этих картинах как правящая или конкурирующая политическая система. Для меня лично вообще нет более удачного образа политика, чем злобный, чавкающий, уродливый, алчущий жизни человеческой инопланетный мутант.

 

Забавно, что демонизируя политику, я тоже укрепляю тем самым её властный ресурс. Такова проблема всех критиков идеологии, которые предлагают взамен действующей только лишь какую-то иную идеологию, но не могут переместиться волшебным образов в некое чистое рефлексивное место. Ведь самое это разделение социального космоса на «грязное» политическое и «чистое» остальное пространство есть главное условие политического мышления (его вариации – полярные отношения «демократии» и «тоталитаризма», «цивилизации» и «варварства», «коммунизма» и «капитализма», «рабов» и  «господ»…). Разделяй и властвуй, определяй и господствуй! Но, между тем знаменитое «свобода – это когда забываешь отчество у тирана» (И.Бродский) есть тоже не выход из-под ярма политизированного мышления. Это лишь оправдание той самой аполитичности, которая удобнее всего власти и конкретным политическим силам.

Я бы рекомендовал в противовес этой мифической политической чистоплотности нечто обратное – принцип максимальной политизированности, принцип предельной политичности социального мышления. В самом примитивном виде это могло бы превратить занятие политикой в ремесло, требующее полной ответственности перед населением, осознавшим свои права, как права, например, потребителей, придирающихся теперь к малейшей попытке вручить им некачественный товар или воспользоваться рекламной риторикой. А в лучшем виде это было бы реализацией ленинского лозунга партийности, где политической себя осознала бы литература, вообще культура (хотя странно объяснять, что она по умолчанию выполняет политические функции, раз уж она встроена в систему образования, воспитания, обмена информацией и т.п.), каждый, пользующейся словом, образом, газетой, кафедрой, как инструментом власти (что опять-таки заложено в самой природе слова или изображения). Это могло бы сделать политику, как в античном полисе, естественным правом и обязанностью каждого гражданина. Это превратило бы политическую деятельность в политическую культуру. Так было у древних греков, употреблявших понятие «калокагатийность» («прекрасно-благое»), помимо эстетического или этического, еще и в смысле правильного политического воспитания, благородного политического сознания. Хотя сегодня эпитеты «благородный», «прекрасный», «благой» меньше всего относятся к политической сфере. Но это не фатально. Это удобно для современных политиков-паразитов, политиков-спекулянтов, политиков-мутантов, но так было и будет не всегда.

 

Что касается самой теории такой новой политики, то она злободневна, как никогда, ибо заметно, что сегодняшняя философия испытывает настоящую идиосинкразию по отношению к тому, что воспринимается просто как идеология. Ленинский принцип партийности в нынешней философии будет поднят на смех, хотя относительно партийной принадлежности или просто политической ангажированности штатных вузовских философов особых сомнений нет. По мысли Луи Альтюссера настоящая ненависть, например, к Ленину со стороны университетской философии имеет двоякое объяснение:

«Во-первых, для нее нетерпима мысль, что она может чему-либо научиться у политики вообще и у какого-то политика в частности. А во-вторых, она не допускает мысли, что философия может быть предметом теории,  то есть объективного познания» [4, с. 22].

Впрочем, первое связано со вторым: отрицая свою политизированность, философия (по крайне мере, академическая) осуществляет своего рода вытеснение. Она бессознательно стирает любого рода указание на идеологическую окраску, поддерживая иллюзорный образ чистой, высшей формы знания (со времен Платона ее частный интерес понимается как космическое Благо или, как у Гегеля, в качестве хитрости Абсолютного духа). Поэтому ленинское заявление о тождестве философской теории и политической практики уязвляет прекраснодушных мыслителей: «господствующей философии наступили на любимую мозоль, указали на подавленный, глубоко скрытый импульс: политику» [4, с. 24]. И ясно, что такое вытеснение блокирует любую попытку философов взглянуть со стороны на предмет своих занятий – вот почему из первого вытекает второе, и вот почему, по мысли Маркса и Ленина, официальная история (теория) философии есть только пережевывание старой философской жвачки.

Резюмируя, напоминаю знаменитый 11-й тезис о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Это единая задача для философии и политики. Но задача не решится, пока первая обосновывает необходимость интеллектуально чистоплюйства, а вторая манипулирует нашей жизнью без всякой рефлексии и попечительства о настоящем общественном благе.

 

1. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

2. Корнев В.В. Путин как симулякр (аналитическая заметка)

http://www.lik-bez.ru/archive/zine_number2215/zine_chitalnya2222/publication2252

3. Бодрийяр Ж. От фрагмента к фрагменту. Екатеринбург, 2006.

4. Альтюссер Л. Ленин и философия. М., 2005



[1] Мне давно приходил в голову, кстати, пример подлинно бескомпромиссной антирекламной кампании: она строилась бы на живой некупированной речи самого кандидата в местные органы власти (куда стремятся за депутатским иммунитетом обычно местные олигархи, крупные торговцы, а то и преступники), на подлинной, неретушированной фотографии для афиши и раздаточного материала (достаточно оценить только внешние данные большинства кандидатов – здесь полный простор для криминофизиогномики); на собственно пустой типовой политической программе и т.п. Думается, что у поданного в таком натуральном виде политического продукта не было бы и малейших шансов пройти настоящие выборы.

[2] Побочным следствием этого инцидента стало укрепление самого института власти, поскольку ее высшее должностное лицо было поражено в правах, и необходимость для президента держать отчет перед прокурором и «американским народом» стала лучшей рекламой системы американской демократии в целом. В работе «От фрагмента к фрагменту» Ж.Бодрийяр на эту тему пишет: «Указывая президенту на граничащую с преступлением юридическую некорректность избранной им тактики защиты, судья вносит свой вклад в создание образа «чистой» Америки. И в результате у Соединенных штатов – готовых воспользоваться ростом их морального авторитета как страны подлинной демократии – появляется возможность дополнительной эксплуатации остальной части мира» [3, с. 27].

[3] Имею в виду знаменитые коробки из-под ксерокса, набитые доверху долларами, с которыми были пойманы подручные А.Чубайса в ходе одной из самых грязных политических кампаний- переизбрания Б.Ельцина на должность президента РФ в 1996 г. Парадоксальным, но вполне понятным образом этот скандал привел не к отставке А.Чубайса, а к отставке уличившего его главы президентской службы безопасности А.Коржакова.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.