Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

SINNий лес (рассказ)

Гундарин Михаил 

SINNИЙ ЛЕС

 

1.

На девять лет Поленову подарили красный резиновый мячик. Небольшой, с трудом, но помещающийся в ладони. Он запомнил именно это – ощущение пупырчатой резины на кончиках пальцев и выгнутом запястье. Этими мелкими пупырышками (ни дать ни взять гусиная кожа) мячик был покрыт, видно, для сцепления. В остальном он был таким же, как прочие поленовские мячики. В меру прыгучий, в меру прочный. Уцелел в зубах овчарки – собаки соседей по даче. Был выловлен чертыхающимся отцом из мелкой дачной речки. Найден в колючих кустах прибрежной облепихи. Дожил, сохранил годность до самой смерти бабушки, его подарившей.

Поленова тогда поразило это сопоставление. Бабушка лежала на кровати не такая, как обычно, с заострившимся лицом, с неестественно растопыренными пальцами поверх серого одеяла. Бабушка была уже не годна, а ее мячику -  хоть бы хны. Таким острым и обидным было это сопоставление, что Поленов не выдержал, вывернулся из-под руки грузного отца и, выскочив в соседнюю комнату, выкинул мячик в открытую форточку. Ему здорово бы за это влетело, но взрослым было не до того. Они, казалось, тоже были растеряны до слез, как будто сопоставляли с мертвой бабушкой что-то свое, принадлежащее только им. Сопоставляли – и, подобно Поленову, приходили в ужас.

Успокоившийся Поленов с удивлением и интересом наблюдал за ними. Делал выводы. Отец, офицер-ракетчик, легко крутивший, несмотря на габариты, солнышко на турнике, всегда гладко выбритый, рано полысевший, пожалуй, был годен к жизни куда больше матери. Заведующая самым крупным в городе рестораном, нервная, всегда ярко накрашенная, она явно отличалась от бессмертного мячика. И вещи ее того времени – змееобразные сапоги-чулки, сморщенные, словно состарившиеся уже в момент рождения,  короткие, ярко-оранжевые и ярко-зеленые полупальто, и шуба из химического меха – все было отнесено Поленовым к разряду малопригодных для дальнейшего существования. Однако здесь он ошибся. Отец разбился через год на купленным незадолго перед этим мотоцикле «Урал» с коляской. Мать вышла замуж за инспектора ОБХСС, проверявшего ее ресторан. Ее новый муж напоминал Поленову отца, но в отличии от того, благополучно перенес все эти годы, доживает свое на пенсии. Брошенный поленовской матерью, как и еще пара то ли мужей, то ли - ее слова - «подженившихся». Сейчас она ездила на полуспортивном автомобиле ярко-красного цвета, за рулем которого сидел длинноволосый юноша с бегающими глазами. Автомобиль был подарен матери Поленовым, кое-какие, неизвестные ей, расходы этого юноши, оплачивал тоже он.

Мать принимала это как должное, имея в виду, разумеется, благодарность за те связи, которые она некогда передала юному Поленову, начавшему свое дело с поставок в город окорочков и соусов «Анкл Бенс».  Он не стал разубеждать мать в  полезности этих контактов, хотя конец 80-х был не тем временем, когда все дяди Жоры и тети Кати могли ему чем-то помочь. Наоборот – подставляли, да так круто, что только случай спас его от разорения, или даже пули кредитора, в то время неизменно следовавшей за банкротством. При первом удобном случае Поленов и мать очень настойчиво отвел от настоящих дел. А они начались очень скоро после того, как подобралась его, поленовская, компания. Были там бывшие спортсмены, бывшие военные и милиционеры. А то и просто – бывшие студенты политеха,  одногруппники, вместе с ним отдавшие пять лет специальности ОМД. Единственной, куда смогла устроить мать категорически негуманитария, да вдобавок и троечника по математике Поленова.

Открывались магазины, пекарни, потом покупались мельницы и элеваторы. Как неизменный атрибут этого – какие-то дома в Европе, даже ранчо в Техасе. Поленов там никогда не был и, чувствовал, что вряд ли  соберется. Он пять лет как состоял в разводе, жена с дочерью жили в Швейцарии. Туда Поленов просто не хотел. А вот Китай ему понравился. Дело было не в заключаемых сделках (точнее – протоколах о намерениях, обычно  кончавшихся ничем).  Поленову нравилось демонстративное презрение китайцев к бытовой стороне жизни. Они плевались и сморкались на улице, чавкали при еде (забавно было смотреть как сквозь внешний лоск его деловых партнеров в дорогих ресторанах проскакивало вот это, природное, подлинное). Могли выжить везде и всюду. Как и я, думал про себя Поленов.

Выживу и здесь, решил он, выслушав  рецензию писателя Телятникова на свою историю про мячик.

- Нет, нет, Паша, это не то… Ну психоанализ, если хочешь, пусть, но не литература. Вот нет ведь в твоем рассказе жадности, первобытной такой готовности лопать, лопать все подряд, не разбирая… Рефлексия сейчас не идет, да и у тебя она, прямо скажем, не получается. Потому что слишком рациональна, слишком обоснована этим самым мячиком, матерью там, и всем таким прочим…

Телятников, высокий, худой, в продранном на локте сером свитере под горлышко, кажется, волновался, говоря это. Он махал отвратительно дымящей сигаретой перед носом Поленова. Тот, терпеть не могущий табачного дыма, сохранял спокойствие. Смирение, можно сказать. Сперва он думал, что у Телятникова есть какая-то сила, ему, Поленову, неизвестная.  Потом он решил, что писатель, как говорилось некоторыми, «понты колотит». Важничает, задается. Теперь он видел, что и силы-то никакой здесь нет, и говорит Телятников искренне, со всеми он так, наверное, говорит… Так что телятниковский тон и поведение – род безумия, подхватить вирус которого было бы Поленову ой как некстати. «Заплачу ему побольше», - сначала решил Поленов. Нет, и ста долларов хватит, понял он сейчас. Совсем не заплатить писателю было все же как-то неудобно.

Все началось с того, что Поленов, летя из Москвы, вдруг написал рассказ. Командировка была скорее неудачной, при том, что касалась важнейшей темы – северного завоза,  куда могла пойти его, поленовская, мука. А при удачном раскладе – и его пшено. Чиновник, с которым они обедали в загородном клубе, вел себя отвратительно. После первой рюмки он пообещал помочь «процентиков этак на 70», после второй – что-то забормотал о труднопреодолимых преградах. При этом он поглядывал на Поленова как-то лукаво, как будто намекал на такие деньги, которых у него, провинциала, просто быть не могло. Это была полная чушь, хотя бы потому, что вопрос о северном завозе имел свой естественный потолок. И платить больше этого потолка было бы глупостью – в конце концов, это не поставки сапог в действующую армию. Еще через час чиновник, как будто протрезвев, сказал несколько веских фраз про новые времена и новые требования. Сразу после этого он повалился лицом в блюдо неизвестного происхождения, к которому сам брезгливый Поленов и не притронулся. Возможно, его собеседник только изображал опьянение. То есть, ему было и самому неудобно так себя вести  после уже полученных от Поленова денег.

Видимо, от всего этого Поленов и впал в легкое забытье, отстукав на своем ноутбуке целую историю в современном духе – с любовью, бандитами, чудесным спасением. История занял три страницы. Несколько ошарашенный открывшимся писательским даром, Поленов на следующий день рассказал о случившемся своему старому другу и, в каком-то смысле, наставнику (вернее куратору). Иван Сергеевич, до того, как стать консервным королем (это его тушенку почти эксклюзивно  ела армия, и действующая, и простаивающая)  успел побывать секретарем обкома. Поэтому его опыт был несравним с окружающими Поленова молодыми да ранними – такими же, как он сам.

Иван Сергеевич, по обыкновению, ответил житейской историей, принимающей у него всегда характер притчи.

- Я, помню, по области ездил с инспекциями, кого только не встречал. Вот в самой глубинке, на банкете, первый секретарь райкома (хороший мужик, хозяйственник от Бога) мне однажды и говорит: взбрело мне, Иван Сергеич, поэтом стать. Ну, чтобы стихи на праздник изображать, и для себя, конечно, для души. Вызвал я к себе редактора нашей районки, он, я знал, пописывает, хотя печатается под псевдонимом. И спрашиваю его – как стихи научиться складывать? А он, шельмец, на полном серьезе выдает – выпить водки побольше, да выйти ночью на двор, посмотреть на звезды. И вдохновение покатит, а оно главное, все эти рифмы да размеры – чушь. Я (это секретарь рассказывает) ручку поэту пожал, а вечером влил в себя бутыль, взял бумажку, карандаш и на улицу. А холодно, август уже, и как-то облачно. И показалось мне спьяну, что лучше  звезды с крыши сарайки, где у меня боров живет, разглядеть можно. Ну, полез я туда, в одной руке листок, в другой ручка, а лестница возьми, да и обломись! И так обломилась, что застрял я между ступенек и ни тпру, ни ну. Стыдно, обидно, смешно до слез! Хорошо жена пришла, выручила… С тех пор как отрезало! Понял, Паша?

- Что не мое дело эта писанина? Да понял, конечно, Иван Сергеевич….

- Нет, не то! Я что, когда в партии состоял, думал разве, что вот всем этим займусь, вон, дворцов понастрою, как шах персидский? А вот сделал, и стало дело моим! Я говорю, что ты за свои деньги, Паша, волен получать все, что хочешь. Но при получении – знай, где и как расписаться. А то мало не покажется, купишь себе ляльку, а там внутри – бомба с пластидом. И будь здоров!

Однако никаких выводов Поленов из этой истории делать не стал. Просто потому, что не захотелось. Вместо этого он попросил свою помощницу Олю найти эксперта в литературной области. И вот она нашла Телятникова, а  тот уже  глумился над ним, как хотел. Хотя, чувствовал Поленов, Ольга не ошиблась. Этот и в самом деле был лучшим, болел за дело искренне, денег не требовал. Может быть, у него была такая идея, что он переучит этого нового русского, приохотит к чтению и все такое. Можно сказать, даже спасет. А за такое как деньги брать! (Но, повторил про себя Поленов, не давать нельзя  – будет воспринято как нарушение конвенции).

Начать с того, что Телятников с первого раза перешел на ты. Об имени-отчестве и говорить не приходилось! И опять же, так естественно это у него вышло, что Поленов сперва даже не заметил, а заметив, против обыкновения, не рассердился. Далее Телятников беспощадно разругал написанное Поленовым в самолете.

- Нет, это никуда не годится. Это сериал какой-то, да что там, еще хуже сериала, банальность на банальности. И не в том дело, что сериал – а в авторском дело прищуре, с которым ты смотришь на своих героев. Ты их выше, умнее, талантливее. Мол, все вы букашки, а я над вами хозяин. Никогда так не было и не будет! А если будет, то полная ерунда выйдет, что мы и наблюдаем здесь.

Потом предложил поработать над «этюдиком», как он это назвал – то есть, вспомнить что-нибудь такое, что не вспоминал долгие годы, и выстроить рассказ, исходя из этого якоря. А теперь, во время второй встречи, почем зря издевался над единственным в жизни Поленова воспоминанием, не поддававшимся анализу и оценке. Поленов чувствовал себя обкраденным и оскорбленным. Он поймал себя на мысли: хорошо бы, чтобы никакого Телятникова вовсе не было, чтобы сказанное ему, эта большая оплошность-проговорка, сказана не было никогда. Поленов знал, что Телятников никогда не воспользуется его тайной – и не сможет, и не захочет, презирая столь жалкую, по его мнению, мелочь.  Это немного успокаивало, но, в целом, ничему не помогало.

А Телятников, совершенно не обращая внимание на поленовскую реакцию, продолжал разглагольствовать и махать руками. Был он почти весь седой, с ввалившимися, плохо выбритыми щеками. «И ботинки у него наверняка грязные, а то и дырявые» - подумал Поленов, с каких-то пор неожиданно обнаруживший в себе страсть к хорошей, дорогой и модной обуви. Такими ботинками в его загородном доме было забито полок десять. В сравнении с литературой обувная страсть была совершенно неопасной и лаже негласно поощряемой в его круге, наряду со страстями аналогичными, понятными всем.

- Сколько вам лет? –  вдруг спросил Поленов, наклоняя голову с безукоризненным – волосок к волоску – пробором..

Прерванный на полуслове Телятников пару секунд соображал, что ответить. Как будто на бытовые темы ему не приходилось говорить совсем! Может быть, он все-таки вид делает?

- А, это… Мне, Паша, сорок пять, хотя, говоря откровенно, иногда кажется, что восемнадцать, иногда – что все семьдесят. Но ты от темы вот не отходи, тут тебе надо несколько вещей понять. Жадность, да, во-первых, во-вторых – внимание к подробностям. Любовь к подробностям, созерцание их, вырывание из окружающего хаоса…

Поленов с некоторым удовольствием подумал, что Телятников старше его на семь лет. Умрет быстрее, все что узнал о нем, Поленове, унесет в могилу, если не забудет раньше, уже через неделю.

И тут зазвонил телефон. Поленов с неприятным предчувствием протянул руку к трубке (чистый малахит с серебряными вкраплениями, подарок уральских партнеров). Да что предчувствие, все было ясно. Ольга не стала бы прерывать их беседу без надобности, а надобность тут могла быть только одна, он сам просил ее соединять только с этим человеком. Потому что ждал звонка,  но чего бы только ни отдал, чтобы этого звонка не было! Супрун это звонил, вот кто, его прежний товарищ и партнер, а теперь – враг не враг, но противник точно. И потому еще злился Поленов, что чувствовал слабость своей позиции, скрытую трещину в глубине чугунного, огромного и тяжелого монолита.  Трещина маленькая, тонкая, но с ней монолит уже и не монолит вовсе, а завтрашний вторчермет. Трещина эта появилась с недавних пор, и ничего поделать с ней Поленов не мог. Нет, не писательство было тому причиной, скорее наоборот – начал он писать, чтобы эту трещину как-то замазать, сцепить расходящиеся края вязким веществом. Таким, в его представлении, была вся эта богема, писатели, ее жизнь, ее восприятие мира. Но не получалось и с этим, и вот – звонок, призыв к безнадежному разговору.

- Это я, братан, - жизнерадостно сказал Супрун. – чо, в офисе штаны просиживаешь? Давай лучше приезжай ко мне на хату, перетрем делишки наши скорбные, да бухнем, как раньше, а? Давай, не жлобись, Пахан!

- А у тебя, вижу, дела идут сами по себе? – сухо сказал Поленов. После того, как он выкупил у Супруна его долю (проходило все тяжело, с тяжбами и разорительными займами) тот открыл крупнейший в городе магазин спорттоваров, потом еще несколько. Прошло три года,  и магазины приносили Супруну такие деньги, что Поленов иной раз только вздыхал украдкой. Нет, не завидовал, наоборот радовался, что довольный жизнью Супрун исчез с его горизонта, да и в любом случае масштабы «поленовской аграрной империи» (писали о нем и такое) были не в пример внушительнее. Но все-таки несправедливо, когда всякая мелкая, ненужная дрянь дает такие обороты,  ради которых ему, Поленову, приходится еще попотеть.

- А чо дела, чо дела? Народ лыжами затаривается, готовится к зиме. Новую коллекцию «адиков» завезли, хочешь, оставлю костюмчик. У тебя какой размер, не потолстел еще, в офисе заседая?

-  Некогда, знаешь, толстеть, крутишься тут, как не знаю кто…

- А, это типа ты мне намекаешь, чтобы базар заканчивал? Это можно, да. Только ты сам вот это и сделай. Понял, поди, о чем? Не, Пахан, ну чо вола за яйца тянуть, давай уже дело завершим.

- Это ты о чем?

- Ага, мы, в натуре, непонятливые. Ох, Пахан, ну ты интеллигент все-таки… Мы тут у меня с Моисеем заседаем. Намек понял?

Моисеем звали  лучшего в городе юриста по гражданским делам, молодого, да раннего. Кличку такую дали, говорят, ему еще в детстве, на самом-то дел он был Иван Иванович. Но гонорары имел точно моисеевские.

- А не понял, так поясню. Ты теперь, Моисей говорит, а я ему верю, выходишь мне должен не только по понятиям, но и по букве закона. Тут уж не отвертишься! Ну и все наши в клубе подтвердят, и сам Старик очень настойчиво советует тебе принять правильное решение.

Поленов поморщился, причем сразу по нескольким причинам.

- Значит, ты опять про «Синий Лес»…. Слушай, мы же поговорили уже, и много раз.

- А что толку! Ты ж уперся, как баран. Не отдам, и все. А он мой, понимаешь, по любому мой, лес этот с шишками и елками… Так что давай уже по пиву и оформим сделку.

Голос у Супруна постепенно приобретал оттенок металлический,  да не треснутого, а настоящего, стального массива, станины многотонной, не подверженной никакому агрессивному воздействию среды. И он был действительно прав – бывший заводской профилакторий «Синий Лес» должен был  при разделе имущества отойти ему, Супруну. Но Поленов в свое время, обозленный непомерными супруновскими аппетитами, дал кое-кому немаленькую взятку, чтобы  закрепить «Лес» за собой. Все делалось с помощью того же Моисея. Значит, гад, раскололся – или даже не раскололся, а просто без труда отыскал нужное место в законе, и правильно отыскал же, по справедливости…  Был этот «Синий Лес» просто капризом, но Поленов чувствовал, что от этого каприза отказаться не может. Иначе все пойдет прахом еще быстрее, чем, если говорить откровенно, идет сейчас!

- Пошел ты на три буквы, Супрун.- сказал он почти ласково, сразу сжигая все мосты. – И не заводи о «Лесе» базара больше никогда. Ты его не получишь. Ну а если вынудишь меня я, на крайняк, затолкаю его в твою толстую задницу. И глубоко затолкаю, ты понял?

Дальше можно было не продолжать. Поленов понимал, что нажил себе смертельного врага, особенно словами про задницу – Супрун был гомосексуалистом. Оттого, наверное, и крутизну на себя напускал, тоже, бандит нашелся – бывший комсомольский секретарь, да еще и не первый. А какой-то по идеологии или культмассовой работе… В девяностом они познакомились, провернули пару дел, а все остальное время, по большому счету, только  делили заработанное, пока не разбежались совсем. Единственно, что состояли они все в месте в одном неформальном клубе, во главе с тем самым Иваном Сергеевичем – тем самым Стариком… Не принято было ссорится в этом клубе, но тут уж дело принципа. Да этот «Синий Лес» завод им чуть не даром отдал, навяливал просто, чтобы на шее не висел, когда вся оборонка в одночасье накрылась. Впрочем, завод это не спасло, пару цехов тоже задешево Поленов купил двумя годами позже – под складской комплекс.

И все же супруновский звонок оставлять без внимания не стоило. Тут было о чем подумать.. Во-первых, о Клубе. Не случайно Поленов поморщился от наслаждения, с которым Супрун  выговаривал-вытягивал  само слово клу-у-уб – словно ссылался на истину в последней инстанции,  на авторитет, которому он, Поленов вроде бы и противопоставить ничего не мог. Звучало это вульгарно уже потому, что как-то не принято было называть вслух объединение нескольких  хорошо знающих друг друга людей именно так. Официально оно вообще  никак не называлось, а Клубом -   исключительно за глаза. Всем десяти его членам десять лет назад очень помог Иван Сергеевич, в отличии от них начавший отнюдь не с нуля. Частично из благодарности ему, частично потому, что это благодарность имела вполне ощутимый потенциал вследствие влияния Ивана Сергеевича, например, на областные власти, они признали Старика (он и в правду всем в отцы годился) кем-то вроде  третейского судьи. Обязательство на них это налагало только одно – выполнять все его просьбы и, в случае любых споров, считать его слово конечным. Причем с самого начала было очевидно, что в случае непослушания – не случиться ровным счетом ничего.  Но затевать споры со Стариком Поленову, тем не менее, очень не хотелось.

Во-вторых, стоило прикинуть, до каких пределов и какими способами можно будет отстаивать «Синий Лес» (Поленов ни на секунду не усомнился, что отстаивать придется – как и в том, что он это делать будет)..

На Телятникова между тем разговор не произвел ровно никакого впечатления. Он что-то черкал в своем крохотном блокнотике.

- Вот, Паша, смотри, я тут планчик тебе набросал, ты давай-ка придумай по нему подробненько сюжет, распиши по действующим лицам, а мы уже обсудим потом. И умоляю - никаких более трогательных подробностей из детства! Ужасно, ужасно это сегодня безвкусно! Когда встречаемся?

- Позвоните мне в приемную через неделю. – сказал Поленов, твердо решив Телятникова никогда больше не видеть и не слышать. Ольга будет предупреждена. А чтобы не бузил, выслать ему потом сто баксов. Рюмку водки и пять копеек серебром, как у классика. И все-таки, решил Поленов, Телятников притворяется, дурачка изображает. То есть его – как ни  крути, заказчика – неодооценивает и даже обижает.

- Ага, понял, - сказал рассеянно Телятников, укладывая блокнот в сильно потертый планшет офицерского образца. – Но ты сделай, что я  просил, Паша, иначе, считай, мы два дня с тобой потеряли. И твое время, и мое профукали.

- а сами-то…пишите? – не удержался Поленов. – ну, сейчас, то есть, я знаю, что раньше много писали, публиковались там и все такое.

- Нет, - очень сухо ответил Телятников. – Не пишу.  Творческий кризис.

Ботинки у него, на удивление, оказались мало того что чистыми и абсолютно целыми. С крайне неприятным чувством Поленов угадал принадлежность их к текущей коллекции одного небольшого, но высоко чтимого знатоками бренда, продающегося, пожалуй, только в Лондоне.  Где Поленов, и месяца не прошло, купил такие же – разве что другого оттенка, светло-голубого, а эти коричневые-«классика»,  Как-то неожиданно полюбил он следить за модой, делать достаточно смелые покупки, комбинировать их – и выходить победителем даже здесь, в игре, мало кому понятной. А для Старика и прочих – абсолютно чуждой, даже враждебной.

 Дождавшись, когда Телятников по весм расчетам, должен был выйти из приемной, Поленов вызвал Ольгу.

- Значит, про этого человека я вам позже указания дам, обдумаю минут десять, но дождитесь обязательно.

- Рабочий день не закончен., - невозмутимо сказала Ольга.

- Конечно, конечно… Вот что – готовьтесь, будем драться за «Синий Лес». Никому отдавать его не намерен, ни этому придурку Супруну, ни Ивану Васильевичу никакому… И  дела нет, чем все обернется. В общем, мобилизация и порядок. Ясно?

Помолчав он добавил, как бы оправдываясь:

- Проект с точки зрения бизнеса совеем небезнадежен.  Места там отменные. загородный гостиничный комплекс, ну, типа местный Холидей-Инн…

- И будет у вас SINNий лес…

Он промолчал, словно не услышал шутки, специально опытным секретарем так и произнесенной – вполголоса, чтобы можно было не реагировать

-  Так я пойду к себе?

- Конечно, идите… Извините, Ольга, за эмоции.

«Бывает» - сказала она на это – но самой себе.

 

2

Выйдя из Пашиного офиса,  Телятников поднял  воротник своей старомодной куртки, поправил на плече узкий ремешок потертого офицерского планшета,  поглубже засунул руки в карманы и поспешил по холодным лужам в сторону остановки. Запел телефон – какую-то откровенно дрянную, пошлую и сладкую мелодию. Телятников просто не знал, что с ней делать, как заменить на что-нибудь более пристойное. Впрочем, на что именно – он не знал тоже. Хотя телефон, который стоит столько, сколько этот, уж точно должен быть оснащен сотнями музыкальных вариантов.

- Да, дорогая, - сказал он спокойно, продолжая лавировать  между впадин в тротуаре, которых хватало и здесь, в центре – что за дрянной городишка! – Я ходил по делам, сейчас возвращаюсь домой. А у тебя что?

Его жена, председатель совета директоров одного из крупнейших в регионе банка, умело сросшегося с властями и неизменно передаваемого ими по наследству своим сменщикам, была в Сингапуре. На Азиатском экономическом форуме, что ли.. Она сохранила девичью фамилию – как тогда, двадцать пять лет назад, было модно в среде местной богемы. Поэтому-то Поленов и не признал в Телятникове  почти  своего. Но – заинтересовавшись ботинками, теперь легко узнает (а позвони кто Телятникову во время беседы - мог бы опознать и по телефону с платиновыми вставками, подарку от жены к серебряной свадьбе. Отдарком был венок сонетов). Однако поленовские разыскания Телятникова не волновали совершенно. Он забыл о начинающем писателе, едва покинув пределы его офиса. С женой было все куда сложнее.

- Да, направляюсь домой…На троллейбусе, дорогая. Ну на что мне машина? И вовсе даже не в пьянстве дело… Приедешь, сама все увидишь… О, тебя же не обманешь, я даже и не пробую!

Обмануть ее было и в самом деле сложно. Географическое положение и способ контактов  никакой роли тут не играли. Телятниковская жена просто чуяла всякое отклонение от заведенного порядка вещей – что, конечно, помогало ей и в профессии Да без этого никогда бывшая студентка кооперативного техникума, поклонница Игоря Северянина,  и не добилась бы того, чего добилась!

А Телятников между тем домой не собирался. Путь его лежал в общежитие филфака родного ему пединститута – к аспирантке Лене. Красавицей ее назвать было решительно нельзя. Мало того, что она была худа, узкобедра и плоскогруда, еще и лицо ее (как говорят в народе, с кулачок) покрывали какие-то странные пятнышки – не то расползшиеся родинки, не то сросшиеся веснушки. Венчалось все это небрежно стриженными (не понять, то ли длинно, то ли коротко) рыжими – крашеными – волосами и очками в ужасно немодной, пластиковой, с металлическими вставками оправе. В постели она ничего особенного из себя не представляла. Да еще и к жизни она относилась как-то слишком романтически – например, как сказала Телятникову по секрету ее соседка по комнате, разбитная, как и водится в таких случаях, Фаина, была уверена, что он, Телятников, непременно на ней женится. Ну не дура ли!

В общем, Телятников понимал, откуда все это – привязанность к странной, ничем не привлекательной девице (да она еще и современной литературы, тем паче самого Телятникова,  принципиально не читала, изучая у себя там средневековье). Все в возрасте дело. И кто знает, через лет пять, не будет ли бедная Лена – а вернее, та, что сменит ее к тому времени – иметь действительно неплохие шансы?  Впрочем, на самом деле все это  его мало заботили. Он вообще умел как бы выключаться из происходящего. Динамическая медитация, как он сам это называл, могла происходить в автобусе, в магазине, в кинозале – или на светском рауте, куда приходилось сопровождать жену. Ничему эта отрешенность не мешала, а только помогала в делах. Как говорили суфии, настоящий мистик должен быть проявлен во всех мирах – и этом, и том.

- Ох, и вот ведь что же это делается-то с погодой, -  остановила его вахтерша тетя Саша, неизвестно почему выбравшая Телятникова своим поверенным. – Вот спина-то вечером, смотри сюда, где болела, справа, то есть, а сейчас – слева внизу ноет. Не почка ли, не знаешь?

- Не знаю, - сухо ответил Телятников, в руках которого был тяжелый пластиковый пакет с двумя бутылками вина , мясной нарезкой и яблоками. – А вы бы фастум-гель попробовали. По телевизору видели рекламу?

- Как-как, говоришь? Ой, погоди, сейчас запишу, памяти не стало…

- Ну, я ведь не врач, я ведь тоже по телевизору видел – пробормотал он продвигаясь к дверям. Надо же, эта бабка его считает своим ровесником! Старая сволочь!

- Нет-нет, ты погоди, я вот нашла тут, на газетке запишу… Как говоришь?

- Фастум-гель, - молвил телятников, уже быстрым шагом поднимаясь на второй этаж. – И побольше мажьте. Не жалейте.

А почему это я к ней на вы, успел подумать он, открывая дверь Лениной комнаты. Что за наваждение, в самом деле.

- Привет, привет, телятинка, - самым интимным голосом сказала ему Фаина, курящая сигарету с длинным мундштуком. Сидя в неприличном халате прямо на письменном столе. – Что, баба Саша доставала? Ох, она тебя вообще любит, все спрашивает, когда придешь, другим в пример ставит. Вот, говорит, ходит к вам кто попало, а этот солидный такой, в  возрасте. Жаль, что семейный.

- Ну-ну, - неопределенно сказал на это Телятников, снимая куртку. – А где Лена?

- Будет попозже. Просила пока тут с тобой побыть.

- Так где она? – спросил неприятно удивленный Телятников.

- Где-где… По делам, сказано же. А ты садись, садись, разговор есть.

Телятников сел на узкую Ленину  кровать. Фаина уселась напротив, на свой диван. На стенах комнаты висел разные картинки, исключительно интеллектуального характера – портреты Ролана Барта и Жака Дерриды (первый был похож на пародиста Адександра Иванова. Второй – на актера Льва Дурова), несколько репродукций второстепенных (по телятниковскому мнению) абстракционистов, да известные  картинки из средневековых хроник (времена года).

- Так вот, телятинка, готовься.

- К чему это? – как-то сбивала его с толку  Фаинина манера разговаривать. Ну, то

есть, понятно, бравада, этакое вот напускное душевное расточительство, сами знаем, и видели, и испытывали, причем не так давно – но вот конкретно, в этом случае не очень понятно. Иногда Телятникову казалось, что  Фаина завидует Лене, иногда – что смеется над ней (и над ним заодно).

- К чему, к чему… Не все сразу. Как стихи, как проза? Творческий кризис не кончился? Ну, значит, есть шанс его побороть.

- Это как так?

- А вот как. Раз, два, три – отставка тебе от Ленки выходит.

- Ну-ну, - сказал Телятников совершенно спокойно. Уж что-что, а такое слышать мы за эти годы привыкли, этим нас не проймешь. – И в чью пользу, интересно? Или просто так, по причине внезапно вспыхнувшей ненависти к мужчинам?

Фаина засмеялась.

- Хорошо сказано! Да я не знаю…  Просто осознала, видно, что ты кадр бесперспективный. Во всех смыслах. Ну и правильно сознала.

- И что? – сказал Телятников по-прежнему абсолютно спокойно.

- И ничего. В каких смыслах? Ну, и семейном, и творческом. Она, видишь ли, подалась в писательницы, и написала рассказ не хуже твоего. Даже лучше – свежее. Сам знаешь – молодежи теперь всюду дорога. Вот рукопись, Ленка просила дать тебе почитать, пока она не вернется. А потом, судя по твоей реакции, решить, стоит ли ей вообще с тобой встречаться, или подождать лучше, пока ты не успокоишься. Хочет все же твоего совета узнать. Мне-то кажется – всем так только лучше. Ладно, разбирайтесь сами.

- Что это такое? – спросил телятников машинально беря протянутые Фаиной несколько напечатанных страниц.

- Говорю же – рукопись ленкиного рассказа.. Вроде как трактат, или притча, про вас всех. Я прочитала, мне понравилось. Забавно, на самом деле. Да тут два листика всего, прочитай.

Рукопись называлась «Железо».

«ЖЕЛЕЗО. Рассказ о простой вещи.

Глава первая. Поехали!

Глава вторая. Размышления и страдания.

Глава третья. Приехали, и что дальше?»-

прочитал Телятников вслух, хмыкнул, и собрался было уйти, бросив этот бред на кровать… Но не ушел.

- Ты читай, читай, а то Ленка, можно сказать, за углом стоит, тебя дожидается. Винца попьем, тут у тебя, я вижу, все в порядке… Я пока  яблочки помою.

Он начал читать.

«В окрестностях города, в одном из санаториев, состоялся театральный семинар. Как всегда, пригласили кого-то из столиц,  причем приехали не те, а кто-то совсем левый, неизвестный. От нас поехали студенты академии культуры, из соседних регионов тоже приехали какие-то люди, вроде них. Собрался полный автобус. Все рассчитывали, конечно, хорошо побухать, а так как получится.  Из наших пригласили двух педагогов академии и завлита местного молодежного театра, 45-летнего Сергея Сергеевича. Сергей Сергеевич в молодости подавал надежды, написал несколько пьес, две поставили в годы перестройки в местном молодежном, куда его теперь за это и взяли. Одну собирались даже ставить в Москве, да что-то раздумали. Про себя Сергей Сергеевич думал, что оказался неудачником, а ведь кто же мог предположить, ведь все же уверены были, что далеко пойдет. Жил он бедно, выпивал, но не слишком. Жена его хотела бросить, но не бросила, и все они, плюс ее мать жили вместе, в двухкомнатной хрущевке. Все от него чего-то хотели, ему обещали, но ничего не получалось. Вот и теперь его пригласили бесплатно, только за проезд и жратву, даже за бухло приходилось самому платить. Ну да тут он рассчитывал упасть на хвост кому-нибудь из соседей или москвичей, а то и соблазнить кого-нибудь из девушек своим представительным видом. Был он высок, худ, хотя спортом и диетами вовсе никогда не занимался, рано поседел, что придавало ему благородство. В автобусе досталось ему место рядом с симпатичной девушкой-студенткой, двадцати, как скоро выяснилось, лет. Звали ее Наташа.  У нее были голубые, широко расставленные глаза, вздернутый носик на бледном лице, большой рот и пухлые губы. Белокурые локоны, без всякой парикмахерской завивки, немного волнясь, падали на плечи, едва укрытые полупрозрачным летним платьицем. Девушка сразу понравилась Сергей Сергеевичу, и воспользовавшись правами соседства, он все три часа рассказывал Наташе театральные истории и байки, которых знал очень много, причем как из жизни местных полузвезд, так и настоящих, столичных знаменитостей. Наташа слушала, то трогательно, по детски, раскрыв глаза, то охала-ахала. То  заливисто смеялась, то испуганно качала головой. Причем все это делала именно в тех местах в которых и нужно было Сергею Сергеевичу. Под конец он стал учить ее различным пословицам и выражениям для исправления артикуляции. Вслед за ним она послушно повторяла «Шла Саша по шоссе и сосала сушку, сучка», «корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали». Когда автобус доехал до санатория, Наташа, казалось, смотрела на него уже влюбленными глазами. Сергей Сергее6вич не подавал вида, но внутри у него так все и пело. Про себя Наташа тоже чуть-чуть рассказала, у нее оказался богатый отец-предприниматель, он торговал на экспорт железом, которое сам же и собирал на многих сборочных пунктах в регионе. Приехали в санаторий. Пошли переодеваться к ужину. Сергей Сергеевич надел свой красивый блейзер, шелковую водолазку, отсвечивающую при свете ламп. Переоделась и Наташа, став еще красивее. На ней была голубая блузка с искусственными стразами, красивые полупрозрачные газовые брюки и босоножки на высокой сплошной подошве. Когда он хотел сесть с ней рядом, оказалось, что место занято. Каким-то худощавым белокурым парнем, по виду из очень простых, одетым как попало – в черную майку безо всяких рисунков. Он оказался знакомым Наташи, и весь вечер они о чем-то шептались, причем видно было, что скорее ругаются, чем наоборот. Парень был очень хмур, а Наташа, скорее, раздражена. Сергей Сергеевич подумал, что это ее бой-френд, и он ее ругает за разговоры в автобусе с ним, Сергей-Сергеевичем. Ему стало даже приятно, он понимал, что такого рода упреки – верный путь к охлаждении. Ну а то, что у нее в эти годы уже есть бой-френд, это даже хорошо, это свидетельствует о ее популярности, и вообще проблем будет меньше. Оставлю  до завтра, решил Сергей Сергеевич, лучше потомить человека, чтобы потом, доведенный до зрелости плод, сорвать легким движением руки. Идя спать в свой домик, он улыбнулся Наташе, та улыбнулась в ответ, но очень печально. Сидящий с ней парень посмотрел очень хмуро. Что поделать, опыт берет свое над юностью и свежестью, так было, есть и будет всегда. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ. Спал он в своем домике плохо. Жужжали комары, сквозь щели этой времянки пробивался лунный свет, ну да ведь санаторий же. Лето, природа. То засыпал, то просыпался, и в итоге, к утру уже, решил от Наташи отказаться, пощадить ее как бы. Вот что навело его на эту мысль, это благородное желание. Такие чувства, иногда ужасные, заставлявшие его просыпаться и вскакивать в постели, чтобы потом упасть в нее, как подкошенный. Ужасная ночь! Можно разбить  их на несколько пунктов (всего 10). А). Почему же так плохо все, почему же жизнь не удалась, ни личная, ни творческая. Но пора уже разобраться, и личное забыть, отдав приоритет творчеству. Так почему же с этим так плохо, то есть, почему ничего не пишешь, а если пишешь, то как-то дребезжит это, корябает, фальшивит? Что и другие чувствуют, вот и отвергают тебя вполне справедливо. Б)  Да потому, что таланта мало. А тот, что есть, очень нежного свойства, который нужно лелеять и поощрять, и поливать лейкой, образно говоря.  Иначе он из каменистой земли, здесь, в провинции, не пробьется. Уже не пробился, можно сказать так. В) Все справедливо, по большому счету. Не можешь не писать – не пиши. А ты не хочешь писать, ты считаешь, что тебя и за написанное надо превозносить как кумира. Мол, сначала отдайте мне мое, а уж потом посмотрим, осчастливлю ли вас чем. Г) Ты стареешь, у тебя стариковские болезни, хотя можно было бы и попозднее им начаться. Ты даже никому почти не завидуешь, что есть явный признак угасания. А если завидуешь, то так внезапно и сильно, что вплоть до сердечного приступа. Д) Тебе даже нечем компенсироваться, неудачи твои постоянны и очевидны всем-всем-всем буквально во всем, от писания пьес до починки унитазного бачка»

Телятников не стал дочитывать до конца. Конечно, это был пасквиль, направленный против него лично. Он рассказывал как-то Ленке про подобное, вполне платоническое, к слову, приключение. Ну и не беда, даже интересно. Вот так с ним еще не расставались. Нет, это и в самом деле ему льстило.

Появилась Фаина с яблоками. Халат ее, казалось, стал еще меньше, а пухлые (в меру) бедра еще соблазнительнее. Разумеется, и нагнулась она, ставя общежитскую тарелку с яблоками, так, чтобы подчеркнуть грудь. Татарников увидел все, что она хотела и легко, опять же, по ее хотению, вообразил остальное. Ну а как же, все естественно. С Леной закончено, ищем замену… Эта, однако, так просто не отпустит. Вот она, пожалуй, точно  разрушит любую семью.

- Ну что, - сказала Фаина, потягиваясь (это уже на грани фола). – звать Ленку-то?

Но тут она появилась сама, совсем по детски волнуясь, даже закусывая острыми зубками платочек с голубой каемочкой – точно такой же, как на тарелке с яблоками. Ну что за глупые наблюдения, пополняющие багаж лишних знаний!

Телятников прикинул – ругать совершенно невозможно, хвалить – за что же? За проникновение в его, телятниковский внутренний мир? Да ведь все по поверхности, по социальным контурам. Провинциальный писатель, неудачник. Стареющий мужчина, заглядывающийся на молодых девиц. Бедность личная как символ бедности духовной. Но – с женой не угадал, да и с мотивами не-писания тоже.

- Забавно, - сказал он. – Ну, кое-что есть все-таки. Хотя на удивление несовременно. Давайте хоть вина выпьем, Фаина, распорядись.

Лена посмотрела на Телятникова как будто с благодарностью, Фаина фыркнула, но стала распоряжаться. Со временем беседа потекла более непринужденно. Берег Телятников, конечно же, нащупал в части литературного разговора.

- А слова как неправильно употребляются – «искусственные стразы», «волнясь»… Еще – «поливать лейкой». Стразы – это и есть искусственные брильянты, а волнясь – вообще слова не существует. Ну и поливать этот самый талант нужно все же из лейки. Из – а не ей. И потом, вот у кого дребезжат фразы, так это здесь у тебя. Совсем с этим плохо!

- Это я точки специально расставила, чтобы предложения длинными не были. – не без вызова сказала Лена. -  Мне кажется, они должны быть короткими, резкими, бить сразу в точку. Ну а слова… Да, есть такое замечание. Можно исправить, а можно и нет. Ведь сейчас многие так пишут.

- Вот как? Так ты, Елена, ради такого случая преодолела свою брезгливость и погрузилась в зловонную клоаку современности?

- Ей парни с химфака показали, - вмешалась Фаина, - там какие-то сайты, форумы. «ПРевед, красавчег». Вот она и вдохновилась.

- А про одежду, ну, там где подробности и детали – как тебе? - спросила Лена.

- Да никак. – с искренним равнодушием ответил Телятников.

- И что, понравилась  писать? - довольно зло спросил он после всеобщей паузы.

- Да! – восторженно сказала она. – Может быть, именно это – мое?

Ну, еще одна…. Выпили обе бутылки.

- Ах, - воскликнула подвыпившая Лена, мечтательно глядя в потолок, - мне даже нравится, что наши с тобой творческие манеры сошлись в поединке. Старое и молодое, дионисийское и аполлоническое.  Это так напоминает мне «Степного волка»!

Дура, подумал Телятников. Фаина снова фыркнула. Нет, положительно, в этой знойной девице что-то есть. Конечно, вульгарность, но больше наигранная, такая  оттеняющая сущность. Говоря иначе – живопись, а не грунт.

И тут зазвонил его телефон. Ольга предупредила его, что господин Поленов уезжает в длительную командировку, и ближайшая встреча состоится нескоро. И что пусть он, телятников, назовет адрес, по которому придет курьер с оговоренной суммой. Телятников хмуро буркнул в трубку, что перезвонит сам и отключился с неожиданной мыслью, что ему пора, просто остро необходимо,  менять жизнь.

 

3.

Поленов вышел из своего кабинета уже в плаще и с портфелем. Кивнул Ольге на прощание, и вышел за дверь. Слова тут были бы лишними – Ольга прекрасно знала, что направляется он сейчас в закрытый оздоровительный центр, на свои еженедельные процедуры. И что завтра они, как обычно, увидятся в  девять ноль-ноль.  Из машины он позвонил Моисею, попросил приехать с бумагами через час.

Ровно через час Поленов, завернутый в махровую простыню, перелистывал толстую папку с документами – все по злополучному профилакторию.  Лицо его не выражало ровным счетом ничего. К возможным проблемам с Синим Лесом он внешне отнесся совершенно равнодушно.

Только сказал Моисею, несмотря ни на что, так и оставшемуся в своем костюме и при галстуке:

- Может быть, Супрун прав? Лучше использовать Синий Лес именно как загородную гостиницу?

- Послушайте моего совета, - сказал очень вежливо Моисей. – Откажитесь вы от этого пансионата,  проблем не оберетесь.

- Возможно, - сказал Поленов. Потом добавил. – даже очень возможно, однако – не откажусь. Объяснить я вам этого не могу, да и не буду, пожалуй.

Моисей кивнул, поднимаясь.

- Еще одну минутку, пожалуйста. Я прекрасно понимаю ваши мотивы,  вы ведь работаете ни на меня, ни на Супруна, вы человека Ивана Сергеевича...

Моисей слегка поклонился, как бы в знак согласия и приглашения продолжать мысль.

- Ну, или всего этого…Клуба, - поморщился Поленов, - не суть важно. Так вот, можете передать всем, кому это интересно, что «Синий Лес» я отдавать не намерен. А почему – никого не касается. Спасибо. В том числе – и за предупреждение.

Моисей удалился. Поленов, нажал кнопку коммутатора – продлил свой сеанс еще на два часа. Не нужно ли чего? - очень ласково поинтересовался голос диспетчера на том конце провода. Поинтересовался, надо полагать, просто по привычке – они знали, что Поленов никогда не заказывал никаких дополнительных услуг. И если он оставался здесь больше заказанного времени, то исключительно, чтобы побыть одному – подумать.  Могли бы, вообще-то, и не предлагать, зная все это. И что за скрытые намеки в диспетчерском предложении? Да нет, нет никаких намеков, разумеется, нет.

А подумать следовало вот о чем. Во-первых, о Клубе. Он за последний год-полтора практически прекратил свое существование. соскочил Коля («кино и казино», дразнили его; сфера развлечений). Продал свой бизнес каким-то кавказцам, а сам уехал на Запад – в Прагу, потом в Лондон.  При этом он сначала, и очень незадешево, выкупил долю Старика в своем бизнесе. С кавказцами, которые вскоре перепродали все кино и казино по отдельности, Иван Сергеевич, как казалось Поленову, уж точно не мог бы найти общего языка. Да он и не пытался!

Потом из игры вышли еще двое, тоже разъехавшиеся кто куда – Равиль в Москву, Аркадий - в Штаты. И тоже только добрая улыбка Старика была им напутствием. Тем не менее, само существование Клуба оказалось под ударом  Поленов понимал, что за власть над оставшимися Старик будет драться вовсю – как он умеет.

И была еще  мысль… Не мысль, а так, смутно какое-то облако… Очень не хотелось Поленову это облако приближать к себе, рассматривать подробнее. Но иначе было бы совсем плохо. Да-да, вот о чем речь… О смерти, о самоубийстве, точнее. Поленов одно время посещал психоаналитика, потом заскучал но, по обыкновению, усвоил кое-что полезное. Самое главное как раз было в том, чтобы ничего от себя самого не скрывать, а наоборот, все рассматривать как под увеличительным стеклом. Ну самоубийство, ну, собственно, и что? Большая чушь, что нет повода, что дела идут блестяще. Прежде всего – очень даже не блестяще. Ну а главное – разве дела плохо шли у его отца? А может быть, он вовсе и не разбился по неосторожности. А сам направил свой «Урал» на придорожное дерево, такие случаи тоже известны?

Может быть, вся история с Синим Лесом – это и есть скрытая тяга к самоуничтожению? Десять лет назад это только так и следовало понимать, грохнули бы, не задумываясь. Да и сейчас придурочный Супрун может все обострить… Или, что вернее,  внезапное литературное озарение есть попытка уйти в другую сферу, в другую жизнь, но уйти?

Об этом стоило порассуждать подробнее, однако Поленов, устроившись специально для этого поудобнее, не заметил, как сладко задремал. Разбудил его звонок Ивана Сергеевича, с которого, собственно, и начался новый этап поленовской жизни.

 

4.

Следующий раз Поленов и Телятников встретились только через полгода – в маленьком ВИП-зале местного аэропорта, по привычке называемом здесь «депутатским».  Телятников, первым увидевший Поленова, спокойно пьющего шампанское у стойки бара, много бы дал, чтоб тот его не заметил. Даже сделал судорожное движение – подняться из мягкого кресла, спрятаться, что ли, за его спинкой – но потом, рассердившись сам на себя, помахал Поленову рукой. Тот, как будто обрадовавшись, тут же подошел с дешевым аэропортовским фужером в руках.

Телятников от жены и ее знакомых много слышал о поленовских неудачах в эти месяцы. Он умудрился рассориться и  с партнерами, и с властями, потерял несколько крупных контрактов, был вынужден полностью уступить  среднеазиатский рынок. Почти полгода тянулась тяжба и с  банком телятниковской жены, причем перспективы были вполне очевидно не в пользу Поленова.  Местные газеты, захлебываясь, пророчили Поленову то ли тюрьму, то ли поспешное бегство за границу (причем последнее более всего походило на настоятельный совет).  Поговаривали даже о двух покушениях на него, оставшихся тайной  - заявлять в милицию Поленов благоразумно не стал. Да и Телятникову пришлось поучаствовать в этой кампании, готовя материалы для Сергея Ивановича Супруна, несколько месяцев назад внезапно (а говорили, по большой протекции) назначенного вице-губернатором. В виновность Поленова – в смысле, бОльшую, чем у всех остальных деятелей его круга, чем у того же Супруна, некогда поленовского партнера -  Телятников, конечно, не верил. Да и ненависть Супруна, лично курировавшего антиполеновскую кампанию, была уж чересчур откровенна и обстоятельствами дела немотивированна.  

В общем, досталось Поленову по полной, продолжало доставаться и теперь. Однако  выглядел он  по-прежнему – разве что рубашка могла бы быть более модного фасона, да ботинки - из более свежей коллекции. Хотя это Телятников списал на счет своего воображения, как-то разыгравшегося в последнее время от неприятной все-таки службы.

Сам он выглядел на первый взгляд вполне разгильдяйски - вытертые джинсы да рубашка-поло неопределенного цвета, и только тот же гипотетический взгляд, могущий отревизовать поленовские ботинки, дал бы всему этому по отдельности, как и ансамблю в целом, самую высокую оценку.  По крайне мере, чудесные телятниковские мокасины апельсинового цвета Поленов  приметил сразу. Без слов понявший это Телятников машинально подтянул ноги под кресло, потом, досадливо крякнув, встал навстречу своему бывшему ученику.

- Рад Вас видеть, - сказал Поленов, -  напитками пренебрегаете?

- Да вот, в глухой завязке, как выражаются наши соотечественники…

- Говорят, если резко бросить пить или вдруг начать - помогает, - как-то грустно улыбнулся Поленов, -   почти от всего. Надо попробовать.

- В Москву летим? – почти перебил его Телятников.

- Как и вы, очевидно.

Телятникову немедленно увидел в поленовских словах упрек – но тут же взял себя в руки. Вряд ли Поленову было дело до его персоны. А между тем за полгода многое изменилось. По настоянию жены, Телятников поступил на госслужбу – пока на скромную должность консультанта губернаторской пресс-службы, но с  перспективами. Пришлось ему там нелегко. Насилие над собой было беспрецедентным (один обязательный галстук чего стоил, или безобразно-самоуверенное начальство, моложе его в два раза) – зато обо всем прочем Телятников благополучно забыл. С юной писательницей он расстался еще тогда, никакого хода ее прозе, разумеется, не дав. Пылкая Фаина совсем было взяла его в оборот, но ненавязчивая опека жены, да новые обязанности – на грани предынфарктного состояния -  благополучно заслонили все остальное. Даже пить он действительно бросил, жалуясь теперь разве что на бессонницу и неуравновешенность – но зато не на печень.

Он летел на международный семинар (за бизнес-класс в оба конца доплачено), предвкушая вовсе не радости, описанные в «Железе», но возможность отоспаться, да побродить по Москве, как в юности,  теперь уже почти забытой.  Поленов тут был как-то совсем некстати. Помимо всего прочего, Телятникову сильно не хотелось вспоминать о бесславном окончании своей писательской карьеры… Или, как думал он иногда, в хорошую минуту – о длительной паузе с последующим (триумфальным?) возвращением.

- Не сочиняете больше? – кстати поинтересовался Телятников с достаточно ядовитым видом. На самом деле получилось очень некстати, потому что кто бы на месте Поленова не задал встречный вопрос?

- Нет. Как-то, знаете, пережил… - равнодушно ответил Поленов. - Ну, или другим заменил. Само заменилось, вернее. А вы?

 Называется, нарвался. Оставалось только развести руками с нелепым, вроде как ироничным видом.

Поленов кивнул, будто в знак понимания, и, вежливо простившись, пошел к бару. А вот по неожиданной сутулости, да по вихрам, недозволенно пересекающим границу серого пиджачного ворота, было совершенно понятно: лучшие дни для него миновали навсегда.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.