Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Железо (рассказ)

Файзуллин Роман 

ЖЕЛЕЗО

Поле начиналось там, где Он сделал свой первый шаг. И заканчивалось там, где сейчас находились его ноги, т.е. в том месте, где был сделан шаг последний. У него часто болела голова, оттого, что он представлял, что там дальше, за пределами открытой поверхности, не сделав шага. И хотя поле и не всегда препятствовало своим абсолютно темным войлочным пространством движению, каждый шаг давался с трудом. То ноги кряхтели несмазанными железными суставами, то голова становилась тяжелой, и отдать команду изрядно проржавевшему телу становилось практически невозможно. Когда ему представился выбор, умереть через месяц, или умереть в течение его, он ничего не выбрал. «Глупо», – сказал он, - «что–то выбирать. Я даже не знаю, что такое месяц, а уж тем более, как это, быть в его течение?». Дальше шаги менялись по ощущениям обволакивания собой идущего. То это была мягкая, подчас приятная на вкус вата, то глицериновая ванна, высасывающая из тебя капли света, оставляя затем, лишь ужас и темноту. Но выбора не было, стоять на месте тоже было страшно. И приходилось время от времени предпринимать какие-то действия, заставляющие проржавевшие суставы приводить в движение ноги. Ноги вязли в зеленой жиже, проваливались под лед, их жег раскаленный песок, но идти все равно приходилось. Солнца как такового здесь не было вообще, его просто не существовало. Поэтому говорить, о каких то мыслях по этому поводу не приходится, хотя в его голове изредка и появлялись смутные догадки, о существовании того, чего он никогда не видел. Нравились ему эти минуты, и он наслаждался ими и нежился в их теплоте, насколько это было возможно в условиях непроглядно темного поля. А поле, насколько мы знаем, никогда никого не прощало. Разве только оттягивало шаги, дающиеся с таким порой искренне тяжелым трудом и борьбой. Черепа, которые то и дело попадались под ноги, хрустели как картофельные чипсы, извергая черные облачка дыма из едкой пыли, которые въедались в нос, надолго оставляя горьковато прогорклый привкус во рту. Но, случалось, и цветок мог попасться на пути. И тогда, его нога останавливалась прямо над цветком и меняла свою траекторию. Мозг его, хоть и находился в изрядно потрепанном состоянии от времени движения, но сохранил одну важную функциональную особенность, что тело не должно приносить вреда ничему, что можно назвать цветами, первозданностью, первородной нетронутостью. Эта сохранилось в нем лучше всего. Были дни, когда поле до оцепенения пугало его своим холодным дыханием. Тогда он не мог и пошевельнуться. Кряхтя окисляющимися пальцами, изо всех сил сжимался он в клубок, не в силах выдерживать накатывающего на него ужаса. Из пустоты не увиденного доносились дикие вопли, которые изначально, как ему казалось, рождались в нем самом, и были лишь эхом окружающего его поля. Природа их ему была не ясна. Он часто задумывался, почему все так, а не иначе? Ответа никогда не следовало, но задаваться вопросом он не прекращал. Запах тухлой рыбы мог последовать за этими мыслями, и тогда приходилось открывать отсек, ведущий в полость туловища, и прочищать тщательно наформалиненной тряпкой, что была всегда в ящичке для тряпок и прочей утвари для личной гигиены, в плече путника.

Однажды, после длительной паузы смятения и ужаса, он прибывал в хорошем расположении духа. И, набравшись смелости, сделал за раз несколько больших размашистых шагов. На открывшейся местности он увидел большого Степашку, изрядно побитого в небольших кровоподтеках по всей морде лопоухого зайца. Перед ним в шеренгу стояла группа молодых девушек, одетых не по погоде легко.

«Заяц?» - спросил он.

«Степашка», - ответил заяц.

«А что вы тут делаете, Степашка?»

«Стоим. Девочку для долгого пути не надо?»

«У Дровосека и шлюхи не может быть ничего общего», - холодно перебил он, и, затерев вновь до абсолютно темного открывшееся пространство, сменил он курс, повернув немногим вправо. Остановился. Задумался.

«Неужели на всем поле никого, кроме Степашек и шлюх? Должен же быть кто-то еще. Ну, кто знает, откуда появляется запах тухлой рыбы, когда ни какой рыбы и в помине нет. И откуда эти вопли во мне из поля? Или в поле из меня? Совсем запутался».

От мозгового напряжения из носа его потекло ржавое машинное масло. Он присел, чтобы не упасть.

«Нет, нет. Страшно. Сидеть нельзя. Надо двигаться. Вот сейчас передохну и пойду. Масло из носа подотру и пойду».

Достал махровую тряпочку из плеча и стал шмыгать маслом в нее. Когда масло закончилось, аккуратно уложил тряпочку в ящичек. Встал и задумался над следующим шагом, который предстояло ему сделать в ближайшее будущее.

«Абсолютно не знаю, что делать дальше. Что ждет меня там, за шагами. И ноги износились. Идти все сложней и сложней. Ржавчина всего покрывает. Масло часто носом идет, когда думаю сильно. И прошел, казалось бы, совсем немного. Не знаю точно, сколько, но, уверен, не достаточно, чтобы чувствовать себя стариком. А чувствую. Что будет дальше? Рад, что ничего. Вот если бы детали заменить, то было бы ничего. Движения бы так не сковывало, и самочувствие было более сносным. А так, будто грипп вечный».

На этой мысли он одернул себя. «Нет. Хватит. Идти, только идти. Не останавливаясь, пока детали окончательно не выйдут из строя. А лимит эксплуатации у меня, слава богу, еще многое позволяет сделать».

Открывающееся, как всегда было холодно и чуждо ему. Но он давно привык к данному положению вещей и порой, даже не замечал себя среди всего этого. Ну, знаете, как привыкает человек к мысли, что умрет, и уже ее присутствие, - данной мысли, нисколько не стесняет его. Только изредка, застопаривает внимание он на этой особенности жизни, чтоб затем, снова, навсегда забыть.

Немногие картины запомнились ему. Некоторые казалось, оставляли след, но вскоре все исчезало, не оставляя и малейшего привкуса пройденного. Виделось и то, что оправдать не получалось никакой эфемерностью короткой памяти. И это были случаи исключительные и из ряда вон выходящие. Как правило, боль, рождаемая ими, не иссякала со временем, и носила клинический характер, постоянно и неумолимо окисляя внутреннее устройство Дровосека.

Во дворе у одного их подъездов восьмиэтажного крупнопанельного дома стояла большая черная машина с тонированными окнами.

Он остановился. Неожиданно появившаяся зарисовка нарушила привычный ход происходящего.

Из подъезда вышла юная девушка. Привычным движением открыла переднюю дверь и села в машину. Из окон автомобиля клубился черный дым, наподобие того, что получается, когда горит резина. Только этот нес в себе запах жареного мяса и паленых перьев. Она не выходила. Дым начинал валить все сильнее, застилая копотью все вокруг в радиусе нескольких метров, в том числе и саму машину. От едкости происходящего у нашего героя потекли маслом глаза. Он стал их настойчиво тереть, что только увеличило выделения смешанного с ржавчиной машинного масла. Дым стал убывать. Копоть окончательно осела. Девушка вышла из машины, на лице ее было умиротворение. Безразличие? Она непринужденно оторвала кусок плоти от своего бедра, бросила его в открывшийся багажник, и жестом попрощалась с машиной. Та уехала в неразличимом далее направлении, неизвестная же проследовала в подъезд, из которого и возникла ранее.

Раздражение немного прошло. Он убрал руки от глаз, все это время так старательно натирающие их. Внезапный прилив слабости во всем теле подкосил его ноги. Он упал на колени, упершись ржавыми болванками в песчаную поверхность. Мигающая красная лампочка на левом запястье сигнализировала, что механизм разрушается, и срок его эксплуатации подходит к концу.

«Вот и все. Наверное, в этом месте я должен заплакать, ну или, по крайней мере, пустить скупую дровосечную слезу по металлической щеке. Но плакать мне не хочется. Потому что, здесь все закончится тогда, когда этого захочу я».

Он стиснул зубы. Уперся правой рукой в песок. Напрягся, что было сил, и поднял с колена левую ногу. Усилие. И он встал.

«Дальше будет хуже. Но хуже будет и не дальше. Мне ничего не мешает стоять, и ничего не мешает идти. Разница лишь в усилиях над собой при этом».

Почему-то ранее уже привычный и не замечаемый холод, теперь продувал насквозь. И чувствовалось, как обволакивает он инеем изнутри весь механизм, до последней гайки и шестеренки. Слабость уже не проходила. И приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть. Думать было и вовсе болезненно, и потому он по возможности старался этого не делать.

Большой термитник из черепицы открылся его взору. Видимо, из–за своего плохого самочувствия он стал совсем рассеянным, и не заметил его, при последнем шаге. И только присев, обратил внимание на чей-то, по всей видимости, дом (были различимы дверь и надпись), возвышающийся над ним серым валуном. Надпись на двери говорила о том, что здесь живет большая Крыса, вернее Крыс, - мужского рода. Терять, как и ждать было нечего и он, не раздумывая, решил зайти, предварительно постучавшись в дверь глиняного жилища.

«Осторожней стучись!» - заговорил ворчливый голос: «Термитник-то, гляди, развалится». Со стен и вправду осыпалась глина при каждом стуке.

«Ты кто такой? Проходи».

«Я? Да это, никто. Просто мимо шел».

«А, ну проходи тогда. Садись. Эту хату мне один термит знакомый оставил. Сам уехал куда-то на месяц, ключи оставил, все оставил. На, - говорит, - Поживи пока у меня. А муравьев тоже из-за одного месяца пускать не вариант. Если пускать, так на квартал хотя бы, а он через месяц приедет, так что не вариант. Вот он меня и пустил к себе. Поживи, - говорит».

У камина сушились человеческие уши.

«Да это я еще в первую войну привез», - продолжил Крыса: «Уши моих поверженных врагов. Вчера ожерелье какой-то урод пьяный на улице сорвал с меня. А дождь был, в лужу упали они, разлетелись. Ну, я его уработал, конечно, а уши потом все собрал. Вот, сушится добро».

«А они не загниют у тебя, от попадания во влагу?» - не зная о чем еще можно с ним поговорить, спросил Дровосек.

«Нет, они у меня формалином обработанные».

«Ясно. Я пойду».

Он вышел из глиняной хижины. Немного передохнул, не присаживаясь, теперь уже от общества Крысы, а не от усталости, вызванной проделанной дорогой, и продолжил движение. Со временем, он стал замечать, что некоторые объекты открывающейся ему реальности, видимо, за ненужностью и неиспользованностью таковой, сворачивались в кубик, вырываясь куском из общей картины, который зависал в пространстве, а затем рассеивался бесследно. Порывы ледяного ветра достигали уже такой силы, что порой, ему едва удавалось устоять на ногах. Вся конструкции тела трещала по швам, и, казалось, вот-вот развалится, но ему удавалось сдерживаться. Его даже посетило, как-то видение колодца с чистой пресной водой, до которой ему никак не дотянуться.

«К чему бы это? - подумал он. Ведь мне холодно. А тут вода?». Он был не склонен задумываться над природой сновидений, поэтому вопрос недолго терзал уставшую голову, прежде чем исчез сам собой. Красная кнопка продолжала мигать. Но того ужаса, что принесла пульсация в самом начале ее появления, уже не было. Видения становились периодическими. Это были уже большие и красочные пейзажи. Ему виделись бескрайние зеленые поля, усеянные цветущими ромашками, зеленеющие дубравы, с островками мухоморов и…Солнце. Откуда же он узнал о Солнце? Не знал он и сам. Но наблюдать все это в себе, ему было до боли приятно. Вот только усталость все чаще опускала его веки, и повальная тяжесть глушила движения, напоминая о том, что лимит службы механизма уже практически израсходован. Но он шел.

В один из дней, после очередного открытия, перед ним вырос огромный желтый бункер. Чувствовал он себя крайне ослабленным, поэтому сил на раздумье войти или нет, у него было, и он залез, не раздумывая, в люк, расположенный в самом центре.

Красивая металлическая девушка рубила дрова. Серебристое покрытие, позолоченные кисти с орнаментами на запястьях, начищенный блеск тела, - выдавали в ней полноту сил и жажду жизни. Часть помещения была украшена в готическом стиле, это были роскошные шелковые бабочки, украшающие окна и мебель. Черные бархатные покрывала на креслах. К потолку были подвешены большие пчелы с матерчатыми белыми крылышками, выполненные с явным дизайнерским вкусом и тяготением к отстраненности. На письменном столе сидел большой Желтопузик, - гипсовая пчелка – горшок под цветы. В нем росла большая ромашка, только лепестки её были не белые, как у обычных, а фиолетово-оранжевые. Желтопузик улыбался. По тому, как бережно он был обложен кусками ваты, и поставлен в надежное место, где им можно любоваться, но достать нельзя, чувствовалось, что эта вещь особенно дорога хозяйке.

«А ты совсем такой, как я тебя и представляла».

«Ты тоже, только еще красивее».

«Что будет дальше? Скажи?»

«Не знаю. Вместе мы и все. Остальное не важно».

«О чем ты?»

«Я это,… кнопка мигает. Срок эксплуатации к концу подходит. Не долго…»

«Это ничего. Главное, что мы теперь вместе».

«Вместе».

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.