Клязьма - Клизьма (из цикла "Невыдуманные истории")
Дмитриев АлексейКЛЯЗЬМА – КЛИЗЬМА
из цикла «Невыдуманные истории»
* * *
В те давние времена было мало развлечений, а уж пансионатов было и совсем – по пальцам пересчитать… Вообще, рядом с Москвой были два известных пансионата – Клязьминский / ясно, где он находился – на Клязьминском водохранилище/ и другой – чуть дальше, но тоже все на том же водохранилище, который назывался довольно вызывающе «Березка» - прям, как сеть сертификатных магазинов…
В названиях иногда бывает скрытый смысл… В «Березке» во время студенческих каникул жила элитная молодежь – не золотая, конечно, но обильно позолоченная: будущие дипломаты, дети директоров автосервисов и известных артистов, мясников и парикмахеров… Попасть туда было сложно, путевка стоила дорого, да и не достать ее было – короче, эдакая элитная закрытая зона…
Клязьма была попроще… То есть, подоступнее… Но доступность была мнимой – туда тоже было путевку не достать простому человеку, которому так хотелось поехать на природу… Отдохнуть и подумать о своей непонятной жизни… Тихо повеселиться и почитать умные книги…
Впрочем, в обоих пансионатах никто книг не читал, а … Ох, ну не читались там книги… Не до того было…
* * *
Я не знаю, на сколько человек была рассчитана Клязьма которую на местном жаргоне было принято назвать Клизьмой, но с уверенностью могу сказать, что жило в ней в 10 раз больше человек, чем могло поместиться официально…
Математики и физики что-то говорили спьяну о кривизне пространства, и это было чертовски лирично и загадочно. На деле все было много прозаичней – за немногие годы существования пансионата, разработалась четкая схема, по которой мы все – нелегалы – туда и попадали…
Но – подчеркиваю: все это касается только Клязьмы, в «Березке» народ был жлобоват до крайности и очень законопослушен…
* * *
На деле, система была проста: кто-то покупал путевки. 3. Одновременно. И в один номер. То есть – кто-то, это родители, конечно… И не простые – а с положением. У Гены Соболева и Сережи Фещенко мамы работали в МИДе… Вот, они и покупали 3 путевки – Гена и Сережа объясняли им заранее, что номера маленькие. Повернуться негде, даже лыжи поставить негде… Мамы в том пансионате никогда не были, верили детям на слово и безропотно покупали не две путевки, а три.
* * *
Насчет лыж – это тоже был некий такой фирменный знак Клязьмы: все туда тащились с лыжами, в лыжных костюмах и с выражениями лиц завзятых спортсменов. Потом лыжи складывали на балконы и больше к ним не прикасались до самого отъезда – считалось, что прикасаться к лыжам – равен сглазу. Вот такое там было суеверие…
* * *
Итак, я про систему. Покупались три путевки, получалась – отдельная комната. Ну, да, были какие-то тетеньки на этажах, которые должны были следить за общественным порядком и прочими глупостями, но им давался рубль – и с того момента любой приезжий нелегал становился им родным и близким человеком…
У Гены с Сережей образовалось человек 8 гостей… Не сразу – но дня за полтора наехало… Да… Старый, но проверенный вариант Васисуалия Лоханкина: « Я к вам пришел навеки поселиться… « Ну, не на веки – до конца каникул – уж это точно…
* * *
Сам я туда приехал тоже с лыжами, конечно. Мама меня не хотела отпускать – мне было тогда… Ну, да, 15 моих лет мы справляли именно там, на Клязьме-Клизьме…
Но так получилось. Что меня выгнали из школы за антисоветскую пропаганду, я поступил в другою – даже не вечернюю, а заочную , была одна такая в СССР/, там была зачетная система – а меня надо было сдавать математику за 2 класса сразу: решил я быстренько закончить школу. Экстерном.. Ну, вот. А Гена – математик, а как же мне без бесплатного репетитора???
Короче, маму я уломал, она дала мне с собой в путь мудрые наставленья и деньги на прожитье… И я – уехал…
Помню, зашел я в номер – и… Ну, зайти я мог, то есть дверь открыть – а дальше было сложно пройти, потому что повсюду валялись полуобнаженные тела без всяких видимых признаков жизни… На одной кровати лежали Сережка Фещенко и его вечная невеста Ира: они целовались так страстно, что даже и не заметили моего прибытия… На другой кровати сидели Гена, Колеся и Виноградов… На третьей спало человека три, одна из которых было обнаженная девушка…
Я остановился на пороге… С лыжами, что б их…
Гена убедительно говорил:
- Нет… эпикурейство – это осознание мгновения, которое должно быть вкусным и аппетитным… Срез реальности, который можно окунуть в мадеру и потом облизать…
- Не пизди много, но пизди мало… - отвечал Виноградов.
- Да… Если говорить о топологии и взять новое поле, конторе будет иметь 6 измерений… Ну, да… Всего шесть… - бормотал Колеся.
Я вежливо кашлянул.
Гена меня увидел и расцвел в улыбке:
- О! Алексис приехал! Алексис! Беги за ящиком!
Я растерялся – куда бежать, за каким ящиком. И вообще – бежать с лыжами или как? Или на лыжах?
Примерно все эти вопросы я тут же и задал…
Виноградов был деловит. Он пробрался, как змея между колючками, до двери, взял у меня лыжи и побитый временем и путевыми трудностями старенький чемоданчик, и сказал – тебя Колеся доведет и все покажет и объяснит…
Колеся пошел по сонным телам напрямик – он не любил мудрствований… Ну, если только в математике и философии. А тут была жизнь – какие уж тут мудрствования…
* * *
Колесю – то есть Сережу Колесова – я знал, но довольно плохо. Так же, как и он меня… Я знал, что он учился с Геной во 2 математической школе в одном классе и считался гением… Вот, наверное, и все…
Мы с ним плутали по коридорам и каким-то очень хитрым способом достигли столовой…
- Ящик пива, – сказал Колеся продавщице… - Алексис – плати.
Цену я помню и теперь – ящик стоил 7-40, прямо, как известная песня. Мама мне дала с собой на 2 недели 30 рублей… Я понял, что впоследствии мне придется голодать – в чем, собственно. И не ошибся… А еще говорят, что интуиции не бывает…
Я заплатил, взял ящик и мы пошли обратно…
- А как ты относишься к Гегелю и его триадам?
Я подумал. Что надо будет на досуге почитать Гегеля – чтобы поддерживать пьяные светские беседы, и ответил:
- Тут мало положительно ответить или отрицательно, тут надо дойти до сути… Но суть всегда ускользает…
- Да… - согласился Колеся. – НО троичность вообще принцип мироздания, хотя и это спорный вопрос…
- А что не спорный вопрос? – ответил я, как одесский еврей на Привозе? – Скажи мне – что?
- Но ты ведь Бёме читал… Ты помнишь его понимание триады?
Я запомнил еще одну нужную мне фамилию – что, дескать, надо б и прочитать потом труды этого друга, но тут же ответил тоном знатока:
- А что нам Бёме? Он лично мне – не указ!
- А и мне он тоже не указ…Вот, блядь… Тоже мне… Все правильно…
Мы уже подошли к двери. Колеся открыл ее и торжественно сказал:
- Алексис не только матер, но и витиеват…
- А я что тебе говорил? – заорал Гена. – Он очень матер!
- И витиеват… - заметил Виноградов. – Ладно, тащите пиво… Жажда измучила…
* * *
В каждой компании есть свой сленг, жаргон, узнаваемые фразы – что-то вроде членского билета принадлежности к той или иной партии…
Ну, у нас были клички. Гена. Кстати, был – Гена… Хотя Фещенко к нему обращался всегда так: - Ну, что. Геннадий? Пойдем по блядям?...
Сам Фещенко был Фердыщенко или Фе… Так к нему обращались…
Сережа Колесов – Колеся…
Сашка Василенко – Панфилыч…
Пинский… Ну, там целый стих был, а не кличка:
Минский, Пинский, Залупинский, Карамзин, гвоздин, пиздин…
И только Лешка Виноградов был Виноградовым, хотя у него тоже была кличка: 22 см.… Это его Гена так повсюду рекламировал, на что сам Лешка реагировал спокойно и с достоинством.… Ну, у него было достоинство – целых 22 см…
И еще коронные фразы, типа:
- Матер и витиеват. / похвала/
- Не матер. / сожаление/.
- Не витиеват. /сильное сожаление/
- Не матер и не витиеват / приговор/.
Ну, что там еще было? Много всего… НО что запомнилось:
- Не пизди много, а пизди мало…
- Какая на хуй может быть любовь?
* * *
Последняя фраза была вообще строкой из песни…
Гена ездил на Хатангу со стройотрядом, и там в каком-то заброшенном селе или деревне… Ну, короче – умершей бывшей жилой - точке - наткнулись они там на одинокого однозубого старика… Они с ним познакомились – а самогон у них был, они для этого и ходили по тем мертвым местам. Налили стаканчик… Тут старика и повело… Он пошамкал однозубым ртом и вдруг запел:
- Какая на хуй может быть любовь?
Какая на хуй вера в человека?
Какая на хуй в жилах кровь течет?
Из человека сделали калеку!
Он замолчал и попросил налить ему еще стаканчик…
Народ был заинтригован – всем было интересно продолжение – а потому полстаканчика ему налили… Не больше…
Старик выпил и вновь запел:
- Вы поглядите на эту проститутку…
Она устала своим телом торговать.
А вы поглубже в ее душу загляните –
И вы увидите ебену в душу мать…
Потом он – как Качалов в « На дне» выдержал паузу и продолжил:
- Какая на хуй может быть любовь?...
Ну, припев был такой у этой песни…
* * *
Мы находили друг друга по голосам, своему жаргону и теплому дружескому участию… Впрочем, тогда мы и не терялись…
* * *
Однажды я пошел за водкой через водохранилище и отморозил щеки и нос…
Однажды я клеил девушку и говорил, что я пишу роман «Люди и волки» - девушка мне так и не дала, хотя и восхищалась моими талантами.
Однажды я лежал на полу и думал о вечности…
Однажды меня рвало так, что я вышел из тела и воспарил… Правда. Потом пришлось вытирать все тряпкой…
Однажды…
* * *
Девочки наши… Милые и хорошие… Ну, насчет хорошести сложно сказать – там, на Клязьме. Все были не совсем теми, кем были на самом деле: эдакие ролевые игры… Вика… Она спала у нас там в туалете – потому ее называли Вика-из-под-унитаза… Спал с ней Виноградов… А потом женился Панфилыч… Люда… Блюда… Золотой запас. Ну, и Лариса еще… Гена пришел к ней в комнату, когда я лежал на ней, сказал, что мне всего 15 лет и предложил – очень строго – срочно дать ему денег в долг…
* * *
Иногда мне кажется – со мной ли все это было? Начинаю проверять свою память – клетку за клеткой – и понимаю: со мной… Но это меня не успокаивает совершенно… Ну, может, клетки врут? Или вся память? Или я сам себе?
Нет… Никто и ничто не врет… Даже о стыдном надо вспоминать с благодарностью…
* * *
С Клязьмы я уезжал один… Даже не знаю теперь. Почему… Сонно тянулся автобус… Потом метро… Дошел до дома… Зашел. Плюхнулся на кровать и уснул…
Вечером меня разбудила мама…
- А где лыжи? – спросила она.
И тут я вспомнил, что лыжи я оставил на балконе нашей комнаты…
- Сломал… - устало ответил я. – Катался слишком много с горок…
- Ну… - обрадовалась мама. – Хорошо, что сам себя не сломал…
Она выключила свет в моей маленькой комнатке – 6 кв. м, комната для прислуги в наркомовском доме – и я поглядел в окно… Узкое. Как бойница… И в нем не было звезд – одни облака с покатыми плечами…
И я уснул…
И снился мне огромный мир, над которым я лечу, как бабочка, и травы с деревьями шепчут мне нежно: «Да… Ты матер и витиеват…»
