Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 68 (май 2010)» Поэзия» … Слабоумие сна, бесконечный «Титаник»… (подборка стихов)

… Слабоумие сна, бесконечный «Титаник»… (подборка стихов)

Сухарев Валерий 

***

 

ИЗ ПОЛЬСКОГО

 

Умираешь не ты, умирает она…

Ей – под крест немоты и венки, что весна

отдала ей за так, заготовила впрок;

прах ко праху, медяк к медяку – не порок.

 

Но подумай о ней, отпустив ее в даль,

где ни слов, ни теней… Так кому же печаль

она выльет в мехи, чтобы стало вином?

Пусть она там туманится сном.

 

И она отошла, за собою маня;

и сухая весна – от нее до меня.

Не гляди в эту даль – как воронка она,

а отдашь эту дань – станет вечной весна.

 

И за снами планет, за остывшей золой, -

ничего, видишь, нет: там не страшно, не зло,

лишь одна пустота, словно тень от небес,

замыкает уста – слышишь – голос исчез.

 

 

 

ИНДУСТРИАЛЬНОЕ

 

Под углом 45% и под градусом «сорок»,

человек преодолевает холм, затем – буерак;

впотьмах восклицает собака, средь розного сора

покрышек, бутылок, жестянок, в виду у других собак.

 

Время – после заката, по-летнему пусто, не поздно,

ветры лижут ковыль, гоношится дикий укроп;

и выйдет видимо так, что, держась по звездам,

человек потухнет в пролеске, как в ранке микроб.

 

О окраина! Индустриальный лопух в печали,

пыльные осы, как гетры после игры

иль синоптические колпаки в начале

взлетно-посадочной; приметы летней поры.

 

Здесь кулички жизни, периферия

фантазий о мегаполисе, мекка фабричных труб,

сплошной конотоп, и что ни говори я, -

не на лютик скорее здесь набредешь, а на труп

 

собратьями недообеданной жучки…

Здесь ночью стрекот ржавых цикад, светляки, тишина,

как у имярека, что, не напившись с получки,

швырнул свое тело вон из окна.

 

 

 

КОРОТКОМЕТРАЖКА

 

Самим себе во снах мы привираем –

по цвету – ад, а странно – пахнет раем…

Развилка, тропы, некий истукан,

похожий на флакон или стакан,

бабай пространства; видишь, вдалеке

ожившие и злые барельефы

мытарств, кометы делают пике

и падают, преобразив рельефы

округи; ты проснулся, три часа,

от ночника на кресле полоса.

 

Октябрь, ноябрь отгуляли, в окна

ползут прохлады длинные волокна,

как будто дым в стоячей пустоте –

каляки и маляки на листе

ребенка бесталанного; зима

рисует лучше, но пока не в форме,

не в тонусе рука, и жизнь сама

похожа на поземку по платформе:

все смазано, растянуты штрихи

вагонов, здесь и там дерев верхи

сбиваются в колтун – мы едем и

едим, и мы не делимся с людьми.

За окнами зима в плохом пальто

идет за литром, сетки решето

вмещает также хлеб, паштет и «яйцы»;

шмыгнул бигборд, где алчные китайцы

вам телевизор дарят, чтоб смотреть

в HD на вашу собственную смерть –

на отражение в стекле, в просторе

за ним – лица на фоне косогора;

вот рюмка с Менделеевым – и та

там отразилась, залпом выпита.

 

Закатные на небе витражи.

И думаешь: «А ну-ка, покажи

соседке по купе тихонько дулю –

что будет?» Может быть, как на ходулях,

поднимется и выйдет, может, нет;

в купе висит зловещий синий свет;

и спать невмочь, а пить да говорить,

на полустанках обрывая нить

беседы – легче ей и проще мне,

слова – одне, и тьмы в окне – одне.

 

 

***

 

Я забываю недавнее, хоть и не был под «мухой»:

на сцене дождь и от рояля тень,

и к шороху нот прижавшееся ухо

партера, лысеющего в темноте.

Чей это был концерт и куда мы потом ходили?..

Вытерто тряпкой с доски, остался матовый след,

от которого плохо зрачкам, как пальцам от пыли...

В комнате воспоминаний афиши нет.

 

 

 

ПРИВЫЧКИ ЗИМЫ

 

Что более чешуя под слюдяным

и невразумительным зимним солнцем – брусчатка

с наледью или же черепица? что дым

хотел бородато изобразить на небе? кто шатко

движется средь сугробов узкой стезей,

помавая локтями, точно пингвин неловкий –

зачатками крыл? и зачем этот мезозой

зимы здесь развели? отчего отсырели головки

фонарей в метель?.. Так выглядит день,

если таращиться из тепла наружу,

попивая едкую дрянь – бледную тень

крепких коньячных букетов, пахнущих в стужу

не псиной, как в шансонетке, а старым йодом

и каким-то веником с пектусином;

зима вообще – если не цедра и хвоя – то ода

аптечным запахам, и ее парусиновый,

траченный снегом, угрюменький небосвод

кого склоняет к философичному пьянству,

кого к ситуативному блуду, а третьих берет

размеренное отупение, похожее на постоянство.

Привычки зимы, навыки жизни зимой.

И тем не много, и вариаций мало:

выуживание любого тепла из самой

его вероятности, ныряние под одеяло

при первой возможности, когда не надо ходить,

готовить ужин, мыться и строить рожи

зеркалу, бреясь; и все, что есть впереди

заманчивого – это залечь и множить

в себе, как некое сборное «итого»,

все теплодающие излучения:

приятельницу, не снимая со своего,

кошку в ногах, чай в стакане, чтение

хорошей прозы; все, что есть под рукой

и способно прельстить возможностью встречи

с любыми формами согревания – широко

приветствуется, а иначе нечего…

И это пишет если не патриот

заморозков и не седов прогулок

по сопкам сугробов, то человек, чей рот

никогда не кривился при слове «зима», чей гулок

отзвук в пространстве и чей грандиозен размах

в забытых людьми полях и любезных стуже

лесах… Зима – это онтологический страх

живого перед броском из пещеры наружу.

 

 

***

Остывший чай заката, и наискосок

и порознь гуси в небе тянут выи;

у променада шторм, и в рытвинах песок,

и ревуны гудят сторожевые.

 

Ноябрь лежит, как медная доска,

на этих склонах, склонных к анемии,

прохожего спина – она тоска,

и драпает под ветром драп… Прими я

 

еще грамм двести – стану громко петь

из «Тоски» или «Битлз» или марши,

один на склонах, в лиственной толпе,

и дело это в общем-то не ваше.

 

Уже по вечерам седеет ствол

платана и упорствуют эолы,

раскачивая тяжких штор подол,

и отсвет ночника метут подолы.

 

И в доме тишина. Она сидит

в пижаме в кресле, и меня листает,

и жадный полумрак дает в кредит

и блик, и тень. Их розница простая

 

вас примиряет с жизнью за окном,

с тоской водопровода в полвторого;

и воздух спит, мерцает волокно

ноябрьских заморозков, и пустеет слово,

 

слетая сгустком пара изо рта,

драконом смысла, что давно утрачен…

На перекрестке пляшет пустота,

чтобы согреться так или иначе.

 

 

 

ПЛЕД

 

Отыскав в кладовой старый плед и открытку

с закоулками Ялты (мекка для падших духом,

особенно – в несезон), я вспомнил осенний и прыткий

дождичек, и себя, отраженным витриной; над ухом

тарабанило по зонту и стекало по коже,

и куртка казалась кварцем, вовсю блистая;

помню, денег кому-то дал, чтоб не видеть рожи;

помню – «форд» пролетел, что та холостая…

 

Это было червонец с гаком тому. Распростившись с женою

(думалось – не навсегда), а с отцом – навеки,

я приехал сюда к друзьям; тучи шли стороною,

за кудыкины горы; и мысли шли, как калеки –

неизвестно куда, у них ведь своя забота…

А моя была – продышаться от гари лета,

а точнее – угара; и пить было неохота…

И ночами, когда друзья, как хлеб и котлета,

съединялись, - я думал: «Ну что еще может

случиться тогда, когда уже все случилось».

И придумывал разное, аж до озноба по коже,

пытаясь высчитать очередную немилость.

 

Осень в Крыму похожа на даггеротипы

или картинки Тернера – всюду туманно:

так, не разглядеть ни руку, ни пипу,

стоя в пару на смертоносном кафеле в ванной.

И даже эта баня у моря порою

что-то там вылечить может, хоть пар и ломит

кости дерев и столбов, и висит над горою…

Жаль – не бывало тихо в ялтинском доме.

 

 

 

РОЖДЕСТВО

 

1

 

Старухи молятся, кошки спят, дребезжат трамваи.

Между прочим, падает снег, невпопад и не в такт

механизмам судьбы, на которые не уповаю,

ибо чему пристало – будет и так.

Или эдак; или во сне, как наводнение,

череп затопит щепой причин и трупами следствий, –

неожиданное, но ожидаемое решение,

за которым – гуськом – толпа босоногих бедствий.

 

В околотке – холод, в мире тихо, как под

одеялом в избушке, в лесу; сумрачные небеса

за щекою прячут звезду, как флюс; и дуют от

севера к югу вьюги на разные голоса.

Но звезда прожигает ткани и плавит плоть;

так – нарывает, и нерву орешь: – «Попусти!»;

и волхвы задирают головы – там Господь,

и идут, ибо знают пути и куда идти.

 

2

 

Не изба и не лес, но скала и пещера в ней.

стужа судит свое, как, за волами, молвят волхвы,

и, сдается, звезда в невозможной своей вышине, –

не светило пространства, но нимб вокруг головы.

Вы прошли этот путь, волхвы, и рады Дарам:

прикровенно – Мария и, удивленно, – Иосиф;

Все растворяется в Свете, и черного входа дыра

охраняет вертеп, и ангелы простоволосы.

Се – начало грядущего, ужас комет и планид,

завершение драмы, кровь и грязь судеб…

Переменчивый снег, неизменный рождественский вид, –

как две тысячи с лишним тому, как вино и хлеб.

 

 

 

ПОБЕРЕЖЬЕ

 

Слабоумие сна, когда бесконечный «Титаник»

тонет и тонет, под воду идут валторны,

гобои дымящих труб, прощаясь заранее,

а после, в виде воронок на глади – повторно.

 

Декабрьский хруст пространства, соленая влага

смывает пену с выбритого побережья,

и ветер на ощупь сух, как гуашь на бумаге,

и то, чем является даль – рисовали небрежно,

 

на скорую руку; и все эти дни – зарисовка;

не ври, что увидела ангела, это, в белом плаще,

дама с собачкой-переводней, сама – полукровка,

а тот унылый рыбак не похож вообще.

 

Что бы мы делали, если бы вдруг лишили

тебя и меня этой жажды – видеть иной

покров бытия, если б небо, ставшее шире

от взглядов твоих, вдруг обернулось стеной

 

с евразией и мозамбиком сырых проплешин?

Я знаю – тогда возвращаться в линейный ад

городской геометрии, словно идти к заболевшей

родственнице, ей принося наугад

 

бильярдные апельсины, торт со съехавшим кремом

(и вам ничего не отпишется, нет ничего);

сколько еще доказательств к одной теореме

нужно, чтоб обнаружить тень своего

 

присутствия в зимнем просторе? И сколько

грядущих рождественских скидок уму

нужно, чтобы ущербного месяца долька

в твой окунулась чай? Я вообще не пойму –

 

как мы еще, в обставшей нас энтропии,

чувствуем вермутность воздуха, терпкость стен?

Если слова остались – не торопи их,

скажешь потом, в приватной своей пустоте.

 

Небрежное побережье в пене наката,

мы его не запомним, как тысяча сто

седьмую картину мира, взяв напрокат и

вернуть позабывши: нечто стало – ничто.

 

Вот, значит, сколь неумело мы смотрим в оба,

туч распадается связь, а за ними, где

мыслился кто-то очитый, – зияет, в микробах

звезд, подкладка пространства, искрясь на воде.

 

Мерзнешь, в себя забираясь поглубже. Это

симптом стоящего у бесконечной воды

под нескончаемым небом; штришок силуэта –

он тоже был, он тоже оставил следы.

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.