Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 68 (май 2010)» Поэзия» Никуда не улетишь (подборка стихов)

Никуда не улетишь (подборка стихов)

Картузов Стас 

далеко

 

Выйдешь из троллейбуса поддатый, вприпрыжку,

и бабки смотрят, как на демона, или ещё чего хуже,

бормочут в спину, будто сосут невидимую пустышку,

а ты идёшь к дому, ведь дома жена и остывающий ужин.

 

Да какое им дело вообще, и куда они на ночь глядя?

Наверно, и ехать-то некуда, так – катаются,

вот и морщатся зло, что, как мальчик, я, такой дядя,

да плюс ко всему – жена дома – красавица.

 

Во дворе, дай бог, из листвы мерцают два фонаря,

у соседа Серёжи ревёт дискотека восьмидесятых,

если не выключает до часу, то вызывают наряд

бодреньких, серьёзных, красивых, нарядных.

 

Входишь тихонько, смотришь – дремлет,

а на столе – плов, какие-нибудь бутерброды, молоко,

бесишься про себя, как те бабки, вот ты, мол, гремлин,

и до человека тебе так безжалостно далеко.

 

 

 

из нефтекамска

 

Улыбаясь советскими фарами кругло,

автобус нездорово урчал,

я протиснулся телом и распластался, как кукла.

В откинутой назад голове – откинутая печаль.

 

Рядом со мной некто взгромоздил зад,

и я подумал, что каждый из нас, кто сел,

невольно явился продолжением предыдущих тел,

сидевших здесь, может быть, тысячу лет назад,

 

и так будет, наверно, тысячи лет вперёд,

а если тоска всё же взяла,

то пускай она заберёт

все ваши предыдущие тела

 

в этом же автобусе, что издали как комбинезон,

а на водителе шахтёрская каска,

и каждый втайне ликовал: сейчас он будет увезён,

оттирайте ладони от черноты, и прочь из нефтекамска.

 

 

 

***

Секретарша туристической фирмы несёт диски,

в офисе душно, где-то в другом конце слышится кашель,

румяный блондин Володя раздаёт сотрудницам ириски,

а у самого на столе глубокая тарелка с гречневой кашей,

 

нужно заметить, его изрядно уже поправившей.

Там, где кашляли, это Маргарита Леонидовна Берг,

у неё талант величественно бить пальцем в клавиши

с таким лицом, будто бог на них разозлился и поверг.

 

Секретаршу, несущую диски в главный кабинет,

зовут Люда, она застенчива, трудолюбива, стройна,

весной – веснушчата, исполнилось двадцать пять лет.

Насколько знает блондин Володя, Люда живёт не одна.

 

Володя женат, жена – красавица, как говорят друзья,

купили квартиру недалеко от метро, появились дети.

Только вот Володя терзается, мол, у него изъян:

он приносит детям ириски, оставшиеся в пакете.

 

 

 

***

Люда сидела прямо на неубранной постели,

я молчал, чтобы казаться умнее, чем есть на самом деле;

иногда она говорила, что в моём доме не хватает живности,

она приезжала раз в две недели, а дни летели,

и даже без неё я уже не видел ни нехватки, ни необходимости.

 

Она была на шесть лет меня старше,

работала в московской фирме, кажется, на должности секретарши.

Я встречал её с электрички, и она, как ребёнка, тискала,

дай ей    волю, покупала б мне пеналы, ролики, гуаши;

возможно, она хотела уже детей, ну или кого-то, равноценно близкого.

 

Ночью, если ей не спалось, она смотрела в окно,

и глаза большие-большие, а лицо – веснушчато, и почему-то сразу смешно.

На утро мы шли к станции, она уезжала на две недели,

и каждый раз мне как будто бы не было всё равно,

еле-еле,

но я молчал, чтобы казаться умнее, чем есть на самом деле.

 

 

 

лица

 

У палача что ни казнь, то печаль.

Печальный палач

рубит с плеча

и слушает плач.

 

У толпы что ни день, то праздник,

приходит, нарядная, на казни,

на кровь радостно крича.

Жаждет на место палача,

 

а у него что ни ночь, то стыд,

вот уже с год не спит,

начал пить, начал молиться,

помнит все отрубленные лица.

 

У матерей что ни казнь, то сын,

головы с замершим взглядом, косым,

падают сочно, как плод.

Сказочно плодородный год.

 

 

 

море и тропики

 

Не хватает лексики, нету строфики,

сидишь, как болванчик, стопами в песочек,

справа море, слева тропики,

ничего у тебя нет, и ничего-то ты не хочешь.

 

У пристани мечется рыбацкая лодка,

Над деревней взъерошен утренний дым,

в лачуге твоей зеркало, лампа и Лорка.

Избранное, ставшее настолько родным,

 

ставшее родным настолько,

что вся тоска его теперь и твоя,

и ближе тебе только манговая настойка

да безызвестные загоризонтные края;

 

края, где не будешь и не был,

но жадно хотелось, по-детски жадно,
смотришь, как болванчик, на небо,

а небо субтропически грустно сжато.

 

 

 

***

Ты, похожая на Мэрилин Монро в профиль,

надеваешь джинсы, немного подтанцовывая,

завариваешь кофе, обжигаешься этим кофе.

Я наблюдал: каждый раз ты такая новая.

 

Каждый раз ты ставишь часы на десять,

но просыпаешься раньше почти что всегда.

Возможно, тебя, как и меня, просто бесит

этот звонок, и ты боишься этого звонка:

 

часы вращаются на полу, как бы волчком,

и непонятно, то ли жужжат, то ли звенят.

Ты, совсем ещё сонная, напоённая сном,

судорожно выключаешь, чтоб не будили меня.

 

А чтобы услышать их сейчас, я всё бы отдал.

И кажется, было всё так безгранично давно,

будто тогда была ты – это Ты, а я ещё мал,

чтобы увидеть профиль Мэрилин Монро.

 

 

 

никуда не улетишь

 

- Знаешь, Стасик, махну-ка прям завтра в Тайланд;

всё заброшу, а там буду пить и таскаться по пляжам.

Хочу измениться, хочу, чтобы весь мой убогий талант

был навсегда-навсегда неузнаваемо обезображен, -

 

он тяжело вздыхает. И, очевидно, ему приходится туго.

Он садится на подоконник и смотрит вверх, где стая.

- Ты только глянь, небо поставлено в улетающий угол,

а ветер, раздражённый, пальцы слюнявит, деревья листая.

 

И вот, что мне с ним делать?! Взрослый умный дядька,
а ведёт себя, как я, - почти что. Я ему говорю: - Миш, -

и тут запнулся сразу, смотрю на него. – Ты пересядь-ка,

а то подоконник не дело, простудишься, никуда не улетишь.

 

Скомкал плед, скинул на диван, усадил его на кресло,

а он как будто в трансе, в глазах ничего: ни тоски, ни зла.

Я перепугался. А он мне сразу говорит: «Знаешь, что интересно?

Когда я цветы ей дарил, она отрывала бутоны и в сумочке несла».

 

 

 

привкус

 

Год семьдесят шестой.

Ты работаешь на заводе, ты – буфетчица,

глаза у тебя так и бегают, голова – так и мечется,

как у бешеного чудовища, если честно.

Но я холостой,

 

поэтому я продолжаю ходить и простаивать обеды,

надеясь услышать твой жирный бабский гогот.

Не уверенный, что твои женские чары ещё что-то могут,

я всё пытаюсь пригласить тебя на Красную площадь

в День Победы.

 

Чиста посуда, подносы сухи,

ты всё шуткуешь, гремишь тарелками,

всех ребят в цеху ты кличешь «мелкими»,

даже тех, кто старше,

и от этого они, суки, липнут, как мухи

в каше;

правда, не в твоей каше.

 

Я сажусь подальше, ем к тебе спиной,

чтоб не видела моего широко раскрытого рта,

чтоб не видела, что не лезет в меня ни черта,

потому что в глубине своей совковой души,

сколько её ни мусоль, ни глуши:

твой привкус, свиной,

и тошнота,

тошнота.

 

 

 

черновики

 

Я возьму тебя за руку, по стране проведу,

посмотрим тогда, ты патриотка какая.

Если не хочешь, так и скажи  и имей, пожалуйста, ввиду,

что это тебе не в жж сидеть, в чай печенье макая.

 

*

 

Если «хачом» обозвал чемпиона,

скажем, по греко-римской борьбе,

посмотри на него немного смущённо

и скажи, как бы вскользь: «да я не тебе».

 

*

 

Мне казалось, что неправ божий промысел,

что не так должно всё быть, а проще.

Поглядел на библию, как на кирпич, и бросил

лежать одиноко на лавочке в парковой роще.

 

*

 

Моя женщина голая ходит по пляжу,

а приходит домой – кладёт голову мне на колени,

и пока я волосы её зачарованно глажу,

она мне скулит про моё поколение.

 

*

 

Спрятался снег за футбольные коробки,

весь измученный, грязный, как чёрт.

Дни стали длинные, юбки короткие,

и слюна, как апрельский ручей, течёт.

 

*

 

Радостен парад на девятое мая,

на Тверской катаются танки,

задраны вверх их сердитые пушки.

Только зелёненький Пушкин

стоит, не меняя осанки

и ничего на дивиди не снимая.

 

*

 

Женщина за тридцать на станции Сокол,

читает книжку марининой, чередует с cosmo,

из сумочки торчит бутылочка сока,

рядом с ней мечется бисер. Видимо, космос.

 

 

 

дурак

 

Иван натянул тетиву, передавшую рукам его дрожь,

он прицелился куда-то в очертивший горизонт лес,

отец наблюдал позади: «Сынок, стреляй, а то уснёшь»

Иван оглянулся: «И что же? Уже не будет в лесу невест?»

 

А за лесом растеклось солнце и напоминало теперь наряд,

янтарный, с синеватыми камнями, да украшенный златом.

Но Иван не стрелял, боясь, что давным-давно не хранят

края те чудес. И поэтому он чувствовал себя глуповатым.

 

И вообще он не разделял старческой веры отца в судьбу,

а царь негодовал, настаивал, просил решить всё поскорей.

«Допустим, стрела найдёт цель, а цель, со стрелой во лбу,

найдут завтра же. И будет такая полужена-полутрофей», -

 

так думал Иван, и поднялся над ним лениво месяц хмурый,

стало царевичу спокойно. Перестал чувствовать себя идиотом.

Но плюнул с досады при мысли: «Какой же надо быть дурой,

чтобы бродить в ночь по лесам, когда я пущу стрелу на болота».

 

 

 

***

Не писал стихов с тех пор, как ты уехала к мужу.

Ты, такая бархатная, и имеющая все книги, что я хотел.

Не удивлюсь, если среди всех своих вечных дел,

я любовь к тебе, как забытую вещь, обнаружу.

 

Бог, конечно, подобных нелепостей не допустит,

ведь я с каких-то пор правильный, любящий Я,

убедивший себя, что моя любовь одна, и она настоящая,

поэтому я лишь скучаю по тебе и переживаю твоей грусти

 

насыщеннее, чем ты сама, интересующаяся, поливал ли я цветы.

И когда я теперь думаю об этом. О твоих цветах, в смысле.

О господи. Прости. Прости. Меня так легко сбить с мысли.

Так вот, я о цветах. Мне кажется, я поливал их усерднее, чем ты.

 

 

 

автопортрет

 

Всё равно я тебя покину,
сколько ни становись ты лучше, стройнее, мудрее,
сколько ни занимайся восточными танцами, йогой,
будь я художником, я подарил бы тебе картину,
но я не художник, а мудак скорее,
и ты меня, тварь, не трогай.

В детстве я ходил в бассейн,
пытался стать лучше, стал? Нет.
Смотри, к чему это привело:
я бесконечно и как-то не по-человечески рассеян, 
как не взошедшая в срок зерновая культура,
как холодный, зимний рассвет, 
и язык у меня, как помело,
и ты у меня – дура.
Была у меня. Дура.

Хотите стать лучше? Вы-вы! 
Площадка может быть любая:
живопись, религия, литература,
знание России ну или хотя бы – Москвы,
с бомжами на казанском вокзале,
с гопотой в районе Бирюлёво,
которую там как будто привязали,
и теперь всем: и нам, и ей хуёво.

Я всё равно тебя покину,
тебя, уже желавшую детей не раз,
я из-за тебя, любимая, боюсь теперь вагину
и порно не смотрю совсем, как какой-то педераст.
Будь я художником, я подарил бы тебе картину.
Это в безызвестном величии 
был бы мой автопортрет, и подпись размашисто 
«Картузов Стас».

 

 

 

***

Не упомню точно, но ты сказала «Не можем»,

а я без тебя как-то, знаешь, не то, чтобы очень,

будь у меня вместо отца какой-нибудь отчим,

я бы сбежал к тебе и немного у тебя пожил.

 

Твои брови – как комната слишком прибрана,

и не знаешь, где скрепки, где диск Slipknot’а.

С одной стороны это, конечно же, выгодно:

если у тебя гости - порядок видит хоть кто-то.

 

И неважно, кто это. Может, твой новый друг,

он художник, в своих казаках проходит в зал,

и ты не разрешала, но, не зная, с чего он взял,

вытираешь свои брови, или каждый его каблук?

 

Звали бы тебя не Алиса, я бы смог. Впрочем,

мне даже пробовать в первый раз не по себе,

словно отец держит и отпускает велосипед,

и ты уже сам, но оглядываешься, а сзади отчим.

 

 

 

человечность

 

Напишу о ректоре худо,

окажусь в какой-нибудь ссылке

и, почёсывая в затылке,

сыграю в Робина Гуда.

 

У богатых стану красть,

бедным раздавая.

- Мэри, дорогая,

это всё какая-то напасть!

 

В ссылке зябко и тесно,

ну, а я же человек,

и обычен этот век,

и что дальше – неизвестно.

 

Горе мне, что я герой,

люди яро ждут чудес,

а я всё в Шервудский лес,

и стыдно порой.

 

А небо над лесом вечно,

сколько ни играй в Робина Гуда,

сколько ни пиши о ректоре худо,

не исчезнет человечность.

 

А люди всё ждут,

а я в ссылке прозябаю.

- Мэри, прости, дорогая,

никакой я не Робин Гуд.

 

 

 

***

Будь у меня четыре руки, стал бы идолом для диких племён,

поклонялись бы, просили дождя. А я был бы немым и красивым,

как в тот день, когда навсегда тобой оказался запечатлён.

Если быть откровенным, уж лучше бы я остался твоим негативом.

 

Создавал бы я города, были бы все они ярковаты и тесны,

люди расходились бы с трудом, но плакала бы ты от счастья зато,

каждый сантиметр зассанных переулков был бы полон весны,

и на твоих фотографиях на мне никогда бы не было пальто.

 

Тебя не Алиса бы звали, и быть мне другим, - это точно, -

ждавшим для кипы написанных писем обстоятельств стечения,

как сейчас, я был бы смешным или смешон, но предан тебе заочно,

и настолько, насколько это позволяет заочное отделение.

 

Поменяй я тысячи лиц, никто бы и не заметил подвох,

одна ты усомнилась бы, подошла бы и пальчиком ткнула в глаз,

и, если от этого касания, единственного, я сразу бы не подох,

то, наверное, потом я героически нашёл бы выход. Для нас.

 

 

 

полое место

 

Драконы прячут в вулканы

свои драгоценные вещи,

сверху вливают лаву, ставят капканы,

и те становятся действующи и зловещи.

 

А люди живут на равнине,

зубы и перстни прячут под полом,

и нет места такого под ними,

чтобы то место оказалось полым.

 

 

 

родней

 

Из родного города меня погнал собственный конь,

он сердито попятился и скинул седло.

Я угрюмо поплёлся к границе,

и тем вечером было ещё светло.

 

В такие годы ты похож на забавное тёплое удобрение,

одиночество транжирит тебя на всякую тлю,

оно транжирит твой голос, твою точку зрения.

И тебе так горько, что кажется, будто спишь,

то есть, я – сплю.

 

В проплывающих мирно мусорных залежах

ты без интереса разглядываешь людей,

и у тебя смутное унижающее чувство, что ты знаешь их –

как будто бы все они стали внезапно тебе родней.

 

На свободных участках пытаясь рыться,

ты находил то наплечники, то пластины, и,

может, и вышел бы из тебя ещё рыцарь,

да только порывы твои все были крысиные,

то есть, мои.

 

 

 

жало

 

- Брось ты всю эту чепуху, этот бабский бред,

не звони, не пиши, а на письма – плюнь,

сто раз ещё придёт такой же июнь,

а не придёт, ну и хер с ним. Тушите свет.

 

Было бы правдоподобно, если

зеркало в допотопной стенке не отражало

тупорыло упёршееся в палас солнечное жало

и меня в качающемся кресле.

 

- Ты – великовозрастное дите,

и к самому себе такая жалость,

что сердечко раболепно сжалось,

но хватит трёпа, свет уже тушите.

Коментарии

Chaweb-model.info | 02.07.18 02:16
работа в комсомольске на амуре для девушек http://web-model.info/page/rabota-v-komsomolske-na-amure-dlya-devushek/
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.