Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 68 (май 2010)» Поэзия» ЛСД (подборка стихов)

ЛСД (подборка стихов)

Деревянченко Игорь 

СОНЕТ

 

Поверь, мой друг, не всё так просто,

как кажется на первый взгляд,

к чему привык ещё подростком…

Смотри, как над тобой горят

 

во тьме трепещущие звёзды,

когда созвездий стройный ряд

из-за темнеющих громад

встаёт торжественно и грозно!

 

Но если б все мы были слепы,

каким бы странным и нелепым

стал в этой непроглядной мгле

 

мир без рассвета и полудня,

где мы ходили б не по круглой,

а по расплющенной Земле.

 

 

 

* * *

Этот призрачный город разросся зловещей фигурой  

в заболоченной низменной пойме равнинной реки,

где на апофеоз обездушенной архитектуры

сиротливо взирают старинные особняки.

 

Здесь теряются люди. Не выйдешь без дрожи поджилок, –

могут череп пробить или шилом живот проколоть.

Русь беззубой колдуньей окраин клыки обнажила

и смакует, ощерясь, детей сладковатую плоть.

 

Здесь пропитано всё достоевщиной, маргинализмом:

теплотрассы, подвалы, вокзалы, домов чердаки.

Обитатели местных кварталов, инъекцию впрыснув,

проникают в иные миры, докторам вопреки.

 

Здесь подростки сбиваются в стаи и ищут поживы, –

то дадут тебе в глаз, то стакан самогона нальют…

Это всё – затянувшийся бред шестирукого Шивы,

что ушёл с головой в созерцаемый им абсолют.

 

А мучительность будней, тупая размеренность быта

умножают в трущобах количество самоубийств.

Пролетающий спутник не видит с высокой орбиты,

как живёт этот город с нелепым названием «Бийск».

 

 

 

* * *              

Центр Евразии. Юго-восточный край Западно-Сибирской равнины.

Лесостепь, постепенно переходящая в предгорья Алтая.

Середина июля. Солнце пылает, как щит былинный.

Я сижу на бордюрине, – ожидаю трамвай и газету листаю.

 

Здесь когда-то носились свирепых джунгар легкоконные орды,

а теперь – лишь дома громоздят бастионы своих этажей

и гигантским подобием древних кочевий плывут облаков белогривые морды,

повергая в уныние старожилов и сторожей.

 

Город смотрится в реку. Вот уже тридцать десятилетий

длится этот затянувшийся нарциссизм.

Отражённые сосен стволы, словно ножки красоток из кордебалета,

у пологого берега неустанно колеблют пловцы.

 

Здесь – в зловонных парах ацетона и политуры –

гордо гибнем, туго стянув столыпинским галстуком шеи,

мы – осколки незародившейся контркультуры,

распавшейся на пороге эпохи великих свершений.

 

 

 

* * *

Распался старый круг. О, где они теперь,

те верные друзья, с которыми я прожил

немало долгих лет, – открыт реестр потерь! –

лишь память иногда их призраки тревожит.

 

О, городской кошмар! В толкучке площадей

я чувствую себя затерянным, как в джунглях.

Но, повстречав в толпе знакомых мне людей,

я отвожу глаза и молча обхожу их.

 

Распался старый круг, – классический сюжет,

в котором роли всех отдельных индивидов

так схожи меж собой, что и надежды нет,

что станет жизнь иной, свои загадки выдав.

 

Мне нечего терять. Я знаю свой финал:

цикута не грозит – окончу в богадельне

остаток скорбных дней. А всё, что я познал,

я унесу с собой в иные сновиденья…

 

 

 

* * *

Заблуждения юности – терпкий и пряный настой…

Всё казалось так искренно, так безнадёжно серьёзно,

что, как Фаусту, хочется крикнуть мгновенью: «Постой!

Я хочу умереть от открытого туберкулёза!»

 

Мы росли как спартанцы, мы свой поэтический дар

развивали в глуши, далеко от столичной культуры,

собирая по каплям познания горький нектар

и страшась, как чумы, бюрократов от литературы.

 

Мы в истории города всё же оставили след,

все заслуги по полочкам время расставит толково,

но уже не вернуть беззаботность студенческих лет

и тусовок, пронизанных мистикой Гребенщикова!

 

Я прощусь с вами, словно с отечеством. Издалека

как структура реальности всё же легка и воздушна, –

эти кроны деревьев, похожие на облака,

где разобранный купол театра торчит, как ракушка.

 

Что такое стихи и зачем они нам, подскажи, –

Ты, кому ни имен, ни молитв, ни курений не надо?

Для чего мы живем в этом мире безжалостной лжи?..

Наступает сентябрь – золотая пора листопада.

 

 

 

* * *

Лето прошло, и промозглая сырость

заполонила понурое небо.

Вяз распластал по земле гобеленом

жёлтый костюм, из которого вырос.

 

– Бабушка. Слышишь? Зачем – мне не ясно –  

на зиму  листья снимают деревья?

«Полно. Не спрашивай, внучек, напрасно…

Скушай-ка лучше варенья из ревня».

 

– Но почему загрустил он внезапно,

вниз опуская скрещённые ветви?

«Просто сегодня его безвозвратно

вновь покидает ещё одно лето…»

 

Взгляд от окна отвела – и за пяльцы,

тонкими иглами быстро мелькая…

Вяз облетевший костлявые пальцы

клонит устало на крышу сарая.

 

 

 

* * *

Тополя облетели – стоят словно призраки.

У подножий их листья циновкой расстелены,

на которой – едва уловимые признаки

желтизну пробивающей блекнущей зелени.

 

Силуэты прозрачные множатся лужами.

Серовато-бледны, утомлённые, сникшие,

их костлявые кроны под небом простуженным – 

под чахоточным небом, от сырости выцветшим.

 

Как мучительно длился процесс увядания!

Долгожданный покой, наконец, ими выстрадан…

О, как хочется, глядя на серые здания,

со страданьем покончить единственным выстрелом.

 

 

 

ПСАЛОМ  НА 7-Е НОЯБРЯ

 

Рёв репродукторов призывный

терзает площади с утра:

и гимн о том, как брали «Зимний»,

и громогласное «Ура!».

 

Ноябрьский ветр срывает флаги, -

трепещут алые клоки!

Патриотические саги

сейчас подхватят старики.

 

И, присягнув в своем безверье,

в гордыне дьявольски слепой

воздев портрет и имя Зверя

на транспарантах над собой,

 

колонны двинутся помпезно…

О Ангел Божий, – поспеши!

Приди! И посохом железным

пустую глину сокруши!

 

 

 

* * *

Восемь огненных спиц промелькнут в мельхиоровом небе,

полыхнут и погаснут двенадцать багряных зарниц.

И отправятся в путь, позабыв о посеянном хлебе,

вереницы паломников к праху священных гробниц.

 

О, их призрачный мир пусть не кажется вам иллюзорным, -

сам Аллах начертал в нём порядок знамений и дат.

И орнамент бежит по стене минарета узорной,

словно стих из Корана, одной из крылатых цитат.

 

Мы живём на клочке, ограждённом стеной горизонта

и обтянутом сверху резиновым сводом небес,

отделяя себя полосой атмосферного фронта

от заоблачных сфер и от ветхозаветных чудес.

 

Но плывут над землёй кучевые воздушные башни

небывалыми сценами из фантастических снов,

и Спаситель спешит в этот мир с испытанием страшным,

чтоб подвергнуть сомненью незыблемость наших основ.

 

А скитальцы, покинув свои обветшалые замки,

чтоб искать в эмпиреях небесный Иерусалим,

чудотворных мощей прославляя святые останки,

в неизведанных далях навеки растают, как дым.

 

 

 

* * *

Ты идёшь пустыней Палестины.

На тебя с небес струится свет.

Но вдали – за полосою синей –

притаился ветхий Назарет.

 

На руках покоится ребёнок,

на сердце головку наклоня.

Взгляд его пронзителен и тонок…

Что он видит в облаке огня?

 

Видит ли Голгофу и распятье,

колкий терн Давидова венца,

как с креста, раскрыв свои объятья,

мир зовет в объятия Отца?..

 

Ты идёшь пустыней Палестины

и, прикрыв младенца рукавом,

утаить пытаешься от сына

знанье о призванье роковом.

 

 

 

* * *

Мы с тобой конгруэнтные люди, -

ни кола у нас нет, ни двора.

Чью там голову вносят на блюде

зачарованные вечера?

 

Но не нужно ни слез, ни проклятий, -

всё давно предрешила судьба!

Мы, как серапионовы братья,

ненавидим проклятых рубак.

 

Гой-еси! – выйдем в чистое поле

посмотреть, как за дальним бугром

расхрабрившийся народоволец

тычет в небо багровым багром.

 

У тебя богатырская хватка,

двинь ему промеж глаз – не сробей!

Пусть в кармане всего лишь двадцатка,

а в загашниках жук-скарабей…

 

И когда, опрокинутый навзничь,

он исторгнет восторженный крик,

все грядущие казни и язвы

нам отменит всевышний старик.

 

У него милосердное сердце,

он не станет нам строить козу,

а в багряном венце страстотерпца

расстреляет толпу из базук.

 

 

 

* * *          

«Коллапс» – это слово как резкий сухой хлопок

в ладоши, – и схлопнется перед глазами мир

до точки единственной. Где твой исток, Восток?

В каких измереньях теряется твой пунктир?

 

И снова, теряя все шесть степеней свобод,

ты смотришь в пространство, чьи рамки, как боль, узки.

И время вонзается в плоть, словно скалы в борт,

всё туже сжимая на сердце тиски тоски.

 

И разум, за эту точку хватаясь, как

хватается тот, кто тонет, за бритвы грань,

страшась погрузиться навеки в кромешный мрак,

выталкивает в гортань площадную брань.

 

 

 

ПАМЯТИ ШУКШИНА

 

Суров он был. Он в молодые годы

любил сходить поссать за камыши.

Учил нас жить для славы и свободы

Василий по фамилии Шукшин.

 

Сознательно мирские наслажденья

в себе он мастурбацией глушил.

Он жажде сердца не дал утоленья,

открыв России тайники души.

 

И если мне сомненье тяжело,

я у него опять ищу ответа, –

не потому, что от него светло,

а потому, что с ним не надо света…

 

О Бия-мать, когда б таких людей

ты иногда не посылала миру,

заглохла б нива жизни для блядей

и я бы не писал свою сатиру!

 

 

 

* * *

Есть грань, за которой теряются ориентиры

пространства и времени, – стены обычной квартиры

сдвигаются с мест и, впуская иные пространства,

становятся снова ареной заманчивых странствий.

 

Есть некая грань, за которой ни дна, ни покрышки

и жизнь – как цветная картинка из красочной книжки,

которую в детстве листал мальчуган лупоглазый,

маразмом насилуя свой созревающий разум.

 

Есть некая грань, за которой, как эпос былинный,

на каждом шагу вырастают вокруг исполины,

тогда мифотворчество переплетается с бытом

и новая жизнь обернётся корытом разбитым.

 

 

 

* * *

Наверно, я схожу с ума, -

кричат обшарпанные стены!

На штукатурке – письмена

чужой, неведомой системы.

 

А под нависшим потолком

парит уныло беловатый

плафон. За пыльным колпаком

пережигая киловатты,

 

выдавливает гнойный свет…

А стены стонут, стонут, стонут!..

Тревожный пепел сигарет

на фоне серого бетона

 

ложится горкою у ног,

растёт развалинами Рима…

Переплелись в тугой клубок

провисшие колечки дыма…

 

Наверно, я сойду с ума –

сойду с ума, открыв случайно

в наштукатурных письменах

весь ужас тайны мирозданья.

 

 

 

* * *

Горит зелёный меч.

Ползёт тупой костёр

суровый гроб испечь.

Косматый день остёр.

Бряцанье синагог

развеяло рассвет.

Сплетает суть дорог

мерцающий потрет.

 

Прозрачный козодой

заблеял сквозь звезду.

Вода струится в бой.

Мохнатый зуб – в бреду.

Бурлящий гриб лакал

из чащи стылый храп, -

ночей  литой оскал

недвижен, как сатрап.

 

Стонал змеёй клубок,

язык вгрызался в плач, -

на потных красках строк

гортанных дел палач;

на оргиях сердец,

на бутербродах лиц –

немыслимый Отец,

кастрированный ниц!

 

В слепую круговерть

слеплю промозглость чувств, -

живительная смерть

уродливых искусств!

Зажгу священный шум,

раскрашу вкусом звук, -

пусть жадность всех коммун

искрится, как паук!

 

Буди пространный дух,

неизъяснимый лай.

Распущен странный пух.

Софистский перл – сияй!

Клади огонь в бокал,

раздвинь безумство стен…

Горбатый суд скакал,

гремя венцом систем!

 

Питомец влажных нег

кладёт спонтанный хвост

на семиструнный снег,

и алый ветер – прост.

Прогрохотал Клондайк

несбыточных пустынь:

«Прелюдии кидай

и по скрижалям стынь!»

 

 

 

* * *

Новый год… Свой рассказик

так, пожалуй, начну.

Почему в этот праздник

я ищу тишину?

 

И, подальше от шума

уголок отыскав,

я уселся в раздумье

с сигаретой в руках.

 

Осыпаю с огарка

пепел прямо на пол…

Вот спешит санитарка

мне поставить укол…

 

Вспоминаю психушку –

сульфазин, инсулин…

Как я плакал в подушку,

оставаясь один…

 

Но грохочет над залом

оглушительный рок.

Упиваясь «металлом»,

сбившись в тесный комок,

 

то визжа, то стеная,

ликовала толпа,

а на сцене, кривляясь,

диск-жокей хохотал.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.