Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 70 (август 2010)» Проза» Книга небытия (стихотворения в прозе)

Книга небытия (стихотворения в прозе)

Деревянченко Игорь 

КНИГА НЕБЫТИЯ
  

 Стихотворения в прозе

 

 

“Всё наше так называемое сознание – более или менее фантастический комментарий относительно непознанного, быть может, непознаваемого, но, тем не менее, ощутимого текста.

 Что такое наши переживания? В них куда больше того, что в них вкладываем мы, чем того, что лежит в них помимо этого.

Мысль в образе, в котором она появляется, - знак, обладающий множеством смыслов, который нуждается в истолковании, пока не станет, наконец, однозначным. Велика вероятность того, что она лишь симптом некоего более богатого состояния...

Точно так же дело обстоит и со всяким чувством: оно, когда оно возникает, интерпретируется нами, и зачастую столь причудливо интерпретируется...»

 Ф. Ницше

 

 

 

1. ПЕРЕД  ПОТОПОМ

 

  « …пришел конец всякой плоти
  перед лице Мое…»
Бытие  6, 13.

 

Здравствуй, Ной!

 Возьми меня в свой ковчег.

Уже разверзлись хляби небесные, а четыре ангела спустили с цепей четыре ветра, и они уже гонят с углов земли исполинские волны.

Возьми меня в свой ковчег, посади четвертым подле Сима, Хама и  Иафета, и мы при свете коптящей керосиновой лампы распишем «пульку».

Возьми меня в свой ковчег, - ибо пробил час гнева Божьего, но мы просверлили твердь ракетами, чтобы потом, как в планетарии, указывая пальцами на  зияющие отверстия, говорить детям: «Видите, его там нет...»

И когда сомкнувшиеся валы, ударяя о борта, захлестывая палубу, как щепку, вознесут его в поднебесье, я прильну к иллюминатору и буду пристально смотреть на людей, захлебывающихся внизу…

 

2. ВЕСНА

 

Весна, - стосковавшись по мордобитию, на вечерние улицы высыпала городская шушера; весна, - всё живое и суетное начинает бродить в прямом и переносном смысле, торжествуя свою ежегодную победу над величавым спокойствием белизны.

В такие дни невольно думается о пистолете, о ковбое Смите со «смит-энд-вессоном» за поясом, и в душе внезапно возникает непреодолимое желание встретить пулей косые насмешливые взгляды, вонзающиеся прямо под кожу.

Пряча истерику, сжавшись настолько, что вот-вот выступят пупырышки “гусиной кожи”, ты всё-таки пересиливаешь себя и проходишь мимо, проклиная свою беспомощность и глупость, вытолкнувшую тебя из-под защиты железобетонных стен.

 

Весна, - нескончаемые часы уже не скрашиваются хитросплетением слов затеянного тобой солипсического романа, а образовавшийся вакуум всасывает вместе с прогретым весенним воздухом ошеломляющее разнообразие запахов, будоражащих беспокойное воображение.

 Какие-то смутные предчувствия гонят тебя на пустеющие вечерние площади, где ты бродишь вместе со всем, провожая долгим протяжным тоскливым взглядом редкие, одинокие фигурки женщин, лишь обостряющие твое чувство покинутости, а мысли о пистолете приобретают  новые грани, когда ты, представляя рукой его холодную тяжесть, легким, едва уловимым движением проводишь указательным пальцем по коже виска.

Весна, - о, ты так до сих пор и не уверен, включает ли в себя это слово то зыбкое, многообразное, ни с чем не сравнимое переживание, когда какое-нибудь, ни чем не выдающееся пару дней назад из сотен в точности таких же, окно становится для тебя единственным и даже, не побоюсь этого слова, в некотором роде путеводным; когда ты, завидев его издали, радостно ускоряешь или, напротив, сокрушенно замедляешь шаг, сообразуясь со степенью его освещенности; когда ты часами простаиваешь под ним, то неторопливо прохаживаясь, то переминаясь с ноги на ногу; куришь, зябко поёживаясь от заползающих за ворот капелек накрапывающего дождя, долго кружишь по кварталу, стараясь не упускать его из вида; снова куришь и зябко ёжишься; и, наконец, сбросив  оцепенение, с трепещущим, колотящимся о ребра сердцем, готовым в любую секунду выскочить из ставшей для него вдруг тесной грудной клетки, перескакивая одним махом через три-четыре ступеньки, взбегаешь по лестничной клетке на пятый этаж, заранее робея и смущаясь за свой запоздалый визит.

Когда даже теперь, протрезвев и успокоившись окончательно, направляясь куда-нибудь, ты, будто бы отдавая дань устоявшемуся за годы рефлексу, избираешь всё тот же “старый, прямой путь”, норовя, так или иначе,  пройтись лишний раз мимо полюбившегося однажды окна.

Весна, - наступают времена, когда тебя одолевают усталость и разочарование, когда ты пресыщаешься всем, в том числе и собой, когда сон, который никак не приходит, кажется тебе единственным избавлением и ты подолгу ворочаешься на свежей, только что выглаженной простыне, всем телом ощущая ее нежное хлопчатобумажное прикосновение, а рука невольно тянется к низу живота, чтобы вновь ощутить, как сладостно набухает перебираемый пальцами червеобразный отросток.

Заманчивой вереницей проходят перед твоим внутренним взором блондинки, брюнетки, шатенки – полные и стройные, молодые и не очень, те, кого ты знал прежде, и совершенно незнакомые; они утешают, ласкают, манят тебя, дразня роскошными эротическими пиршествами, - о, кто из реальных женщин способен сравниться с этими эфемерными феями, с их неподражаемым шармом, с их очарованием и тактом, с их умением заставить звучать самые сокровенные струнки твоей души! – глядя на них, ты в конце концов возбуждаешься до такой степени, что впадаешь в форменное исступление, представляя себе интимную близость с одной из них, лёжа ниц и мастурбируя.

Наконец, ты засыпаешь, и снится тебе, что настал конец света, что Иисус Христос Суперзвезда вкупе с нагвалем Хуаном Матусом явились в проявленный мир, дабы перевести всех избранных на противоположную сторону потока бытия…

Весна, – о, апокалипсис мира хрупких шестилопастных снежинок! – страшный суд, ежегодно учиняемый над ним Ра, Гелиосом, Ярилой, отделившим агнцев, чьи легкие души в газообразном виде возносятся в заоблачные эмпиреи, от грешников, обращенных его палящим гневом в грязевые потоки, стекающие по канализации оврагов и рек в тартар мирового океана.

 Весна, - время иллюзий и время разочарования, время порывов и время изнурения, время дерзаний и время терзаний, время искушений и время крушений...

Весна!

 

3. МОЙ  ДРУГ  СТУДЕНТ

 

Он бродил по пустынным коридорам лабораторного корпуса, беззаботно напевая на слащаво-умильный мотив “ласкового Миши” шутливо-людоедскую песенку из фольклора студентов-аборигенов. Оговорюсь, он – это я, вернее, то, что оставила от меня память – жалкий огарок бенгальской свечи бытия!

Сонное эхо, мирно дремлющее по закоулкам, что-то недовольно бурчало, растревоженное гулом шагов, и, будто бы  вторя ему, что-то далекое гулко отозвалось в темных глубинах памяти.

Многочисленные часы – эдакие десятикратно увеличенные “луковицы” без цепочек и крышечек, развешанные под самым потолком по всей длине коридора, показывали скорей температуру воздуха, нежели время, и, окончательно теряясь в этом безвременье, он, следуя какому-то смутному инстинктивному порыву, остановился перед черной, обитой  кожей дверью с прямоугольной табличкой наименования, информирующей, что за ней (дверью) притаилась лаборатория неорганического синтеза.

Дверь перелистнулась. Перед его взором предстал титульный лист с иллюстрацией, изображающей кабинет средневекового алхимика. Сквозь густую фиолетовую пелену испарений он с большим трудом различил в нем самого себя, священнодействующего в магистерском облачении среди колб, реторт, змеевиков и перегонных кубов, - он-алхимик, не обращая ни малейшего внимания на силуэт, нарисовавшийся в проеме двери, продолжал пристально вглядываться в содержимое одной из склянок.

Из колеблющихся испарений выплыл, покачиваясь, неопределенный двойной интеграл, первая закорючка которого отделилась и, приблизившись к нему, приобрела по пути облик Макса. Длинный худой палец со старательно вычищенным ногтем звонко щелкнул по склянке, и хозяин пальца поинтересовался: не осаждается ли ее содержимое в тригидориальной системе концентрированным 3-метил-5-пропил-деканом в виде правильных ромбоэдров вместе с триперхлоратом  фенилсифилоксония?  Другая же закорючка  вместе с “де-иксом” и “де-игреком”  преобразилась в тов. Вировца (другого сокурсника), - короткий, сгорбленный, он величаво прошествовал из угла в угол, что-то сам себе горячо жестикулируя и влача вслед за собой   подынтегральной функцией тележку со всеми стопятьюдесятью томами своего полного собрания сочинений. 

Пока тов. Вировец, исчезал на заднем плане, сливаясь с клубящейся фиолетовой пеленой, он осторожно прокрался вслед за собой и Максом, обсуждающими попутно некоторые тонкости третьего термодинамического закона Шарль Атана – Фу Воня, мимо вытяжных шкафов со стоящими под ними пузатыми эксикаторами с кристаллическим философским камнем, мимо десятилитровых бутылей с дистиллированным эликсиром жизни, мимо раскаленных добела муфельных печей, разлагающих экскременты на первичные элементы, мимо масс-спектрографов и хроматографических колонн (чем дальше он заходил, тем безразмерней оказывалась лаборатория), мимо магнитных мешалок, с равномерным размеренным урчанием перемешивающих в канонических колбах воздух, землю, воду, огонь и медные трубы, в маленькую уютную лаборантскую, где шелестящий пергамент выцветших от времени фолиантов с тисненными золотом латинскими литерами на пыльных корешках  распространял  запах покоя и ветхости.

Внезапный порыв сквозняка увлек за собой зыбкую пелену, и вместе с ней вся обстановка лаборатории заколебалась, смешалась и поплыла, обнажив скрытую под ней бескрайнюю пустую залу с черными стенами и белым полом, посередине которой (если бы, конечно, у бесконечности можно было бы обнаружить середину) возвышался ржавый железный треножник.

Белизна пола была столь сияющая и необыкновенна, что он невольно взглянул на свои почему-то ставшие уже разутыми ноги, убеждаясь, не грязны ли носки; но созерцание собственных ног продлилось недолго, поскольку  в это же самое время два непонятно откуда  материализовавшихся субъекта в ку-клукс-клановских балахонах подошли к нему сзади и, деликатно подхватив  под руки, повели  в сторону жертвенного треножника.

Ужас шевельнулся в его душе – на какое-то мгновение он отвел себе в этой развертывающейся на его глазах жутковатой мистерии роль закланника или, на худой конец, роль линчуемого негра, но, подавив в себе весь этот внутренний трепет, он вновь приободрился и наигранно-беззаботной походкой последовал туда, куда влекли его спутники, будто бы проделывал нечто подобное практически ежедневно; и в тот же миг над  треножником с сухим треском вспыхнул голубоватый огненный шар, - всё вдруг застыло, как на «стоп-кадре», и только смутные неясные безобразные тени побежали в пламенеющем сгустке огня…

«Обольем шар земной меркаптаном (хлорцианом), - зазвучало вдруг в его голове знакомое со студенческой скамьи вкрадчивое начало вышеупомянутой студенческой обработки популярной в свое время песенки, - будут трупами ямы полны. Запах смерти взлетит к марсианам, к обитателям бледной луны… И цианистый калий спокойно будем лить в мировой океан, твое право: ты либо покойник, либо химик и дьявольски пьян!» Весь прикол песни заключался в том, что ее содержание резко контрастировало со слащавой умильностью мотива, что в совокупности только удваивало ее шокирующий эффект.

 «Непокорных – одна им дорога! – мы погрузим живьем в хлорпикрин. Но их будет не так уж и много – остальных передушит зарин». Усилившись на рыкающих “эр” третьего куплета, миролюбивый мотив постепенно начал приобретать всё более жесткие и угрожающие оттенки, пока наконец не перешел в твердую, издевательски-торжественную скандирующую декламацию. 

«Все вулканы забьем динамитом (октогеном, гексогеном) – содрогнется от взрыва земля! – все  долины заполним ипритом (фосгеном), выльем бром на луга и поля. Все живое потравим фенолом, хлором вытравим зелень лесов, обольем шар земной толуолом и запалим с обоих концов!» Затравленный культурой зверь приподнял в его душе свою косматую морду, залюбовавшись грандиозным апокалиптическим полотном в духе Брейгеля Старшего, развертывающимся на фоне чудовищных фейерверков и освещенным  зловещей иллюминацией пылающих городов, - апофеоз смерти усладил триумфальным зрелищем его дремучие кровожадные инстинкты, и, полностью удовлетворенный, он перевернул картину изображением к стене.

 «И тогда, в прорезиненных масках, с этанолом в дрожащих руках, мы закружимся в бешеных плясках: на руинах, на трупах, гробах…»

Он еще несколько мгновений простоял в глубокой задумчивости, судорожно подергивая  ручку двери, пока наконец торопливый цокот каблучков спешащей куда-то лаборантки не пробудил его окончательно.

Он и мир – бесконечно чуждые – стояли друг против друга на протяжении двадцати четырех лет...

 

4. ДИФИРАМБ

 

«Милая, вот и прожит еще один день без тебя – этот невыносимый, тоскливый, томительный день!

Как изнываю я, какой пронзительный холодок сквозит через мое сердце, когда я бессилен взглянуть на тебя иначе, чем сквозь замочную скважину собственной памяти?

Неужели я должен прожить так каждый из этих семи бесконечных, мучительных дней? С каким восторгом загнал бы я до смерти этих сонных, ленивых, нерасторопных кляч, черепашьими темпами медленно влачащих  по эллиптической орбите громоздкую и неповоротливую колесницу Феба!

О, как мне высказать всё, что переполняет меня! Как нелепы, как бессмысленны слова, когда всё мое тело жаждет обернуться вокруг твоего! Прижмись! Сильнее... Мои губы соскучились по твоим, припухшим от сна и вчерашних поцелуев. Я стискиваю тебя так, словно хочу сплавить наши тела, словно два кусочка воска...

Ты помнишь, как всё начиналось? Мы играли в «ассоциации» (кажется, был чей-то день рожденья). Мне шепнули «лягушка», а я смотрел на тебя (куда же я мог смотреть еще!). Маленькая, пухлая, в больших круглых очках с зеленоватыми стеклами, ты действительно походила на лягушку с детской картинки...

Я испугался своей ассоциации. Я начал лихорадочно подыскивать то, с чем бы еще смогла в моем сознании сассоциироваться лягушка, и в конце концов, к всеобщему веселью, ляпнул что-то совсем уж несообразное...

  Лягушка... царевна-лягушка... люблю ли я тебя? – слишком уж часто мне становится стыдно перед приятелями за свой дурной вкус?.. Но тело есть более удивительная вещь, чем архаическая душа, и какая-то непреодолимая сила влечет наши тела друг к другу, иллюстрируя закон всемирного тяготения. И именно эта сила, возрастающая в обратной пропорции к разделяющему нас расстоянию, заставила нас тогда спуститься в мою комнату, где мы, сдерживая трепет, обмениваясь жгучими электрическими прикосновениями, долго и добросовестно разбирали сухие формулы, пока сосед, проявив наконец деликатность, не оставил нас наедине...

О романтические округлости! – вы вдруг открылись передо мной, и я испытал какой-то мистический трепет, осязая дрожащими губами каждый квадратный сантиметр вашей поверхности! Вновь и вновь, с неистощимым восторгом первооткрывателя, пускался я в  удивительное путешествие, радостно предощущая, как встретят меня еще не исследованные пространства, как маленькие ласковые ручки, путаясь в прядях волос, осторожно подтолкнут странствующие губы в самый благословенный уголок, где они надолго задержатся, возблагодарив «десницу, их направлявшую».

Твои раскинутые руки, твои невольные движения ножкой, пропускающие робко крадущиеся пальцы под тугую резинку трусиков прямо к «лазоревой розе тела», сказали мне гораздо больше, чем это последнее, почти уже беспомощное, «не надо», похожее скорей на стон страсти, нежели на табу. Но та неподдельная искренняя благодарность, с которой ты в порыве нежности прижалась ко мне всем своим всё еще не остывшим, трепещущим, взволнованным, но по-прежнему девственным телом, - возможно, она была для меня всё-таки дороже того, что я, собственно говоря, так и не познал в эту ночь…

Но ты без стука вошла в мое сердце и воцарилась в нем, как в стране, истомленной безвластием. И весь вверенный ему строй страстей, свергнув с алтарей всех старых идолов и обратив ликующий взор на твой недоступный образ, подобно полкам, присягающим на верность новому императору, грянул в твою честь восторженный дифирамб!

Нет! Не желаю я из их сонма взирать на тебя жадными, похотливыми глазами, - скорей, я стану швырять в тебя скорпионов и тарантулов,  ибо лучше мне быть твоим ненавистником, чем домогаться твоей любви, ибо лучше уж мне погибнуть от твоего гнева, чем видеть, как ты снисходишь до жалости!

Не рабом хочу быть я у своей госпожи, но господином ее!

Ты слышишь, как стучит мое сердце – мой барабан войны! На великий Армагеддон скликает воинство преисподней мой боевой барабан. Берегись! Ибо жаждет оно победы над всеми твоими ангелами и архангелами!

Но когда духи тьмы, потрясая алебардами, обступят тебя со всех сторон, не я ли выступлю из их строя и сокрушу своих же ратников, чтобы с одной тобой насладиться долгожданной победой надо всем добрым и надо всем злым?..

  Господи, укрепи мою веру в то, что Тебя нет!»

 

5. ДЕВУШКА  С  ОСТРОВА  ЛЕСБОС

 

Я оторвал взгляд от мелко исписанных листов. Корявые, кособокие буквы запрыгали перед глазами в каком-то невообразимом фантастическом танце, злобно хихикая и тыча в меня крючковатыми пальцами, словно сотни уродливых карликов.

Тебя нет! – другая, беззастенчиво пользуясь твоим телом, твоим лицом, твоим именем, давно узурпировала тебя, и только слабая безжизненная тень той, прежней, Сашеньки иногда еще всплывает  долгими, бессонными ночами, тревожа щемящим ощущением несбыточности.

Но уже не остановить этот антиалхимический процесс, претворяющий в ретортах памяти золото переживаний в глухо позвякивающую словесную медь. Можно, пожалуй, разменять еще пару полновесных империалов на бессчетное множество монеток-слов, но большая их часть куда-то запиливается, а остатка едва хватает на то, чтобы выплавить из него микроскопический драгоценный слиточек – ностальгически-элегически-лирическое сожаление о безвозвратно ушедшем.

Тебя не было, - я выдумал тебя, и даже не тебя, - я выдумал восхитительную, прекрасную фею, нисходящую  в мое одиночество с ослепительного, заоблачного острова, а ты, моя бедная Галатея, служила лишь жалким кусочком плоти, в котором всё еще нуждалось мое разнузданное воображение. Так зачем же я пишу о тебе – несуществующей, если тебя, существующей, не было никогда? Ведь, в конце концов, невозможно, вывернув себя, подобно перчатке, наизнанку, снять дактилоскопический отпечаток с души. Но только как мне избавиться от этого навязчивого желания, когда из хаотического нагромождения слов и образов вдруг выкристаллизовывается мир – внутренний мир зрелого самоубийцы!

  С холодным любопытством препаратора, безжалостного к иллюзиям, людям и подопытным кроликам, разглядываю я разложенную на чистом листе бумаги жалкую, измечтавшуюся, исковерканную душу двадцатитрехлетнего онаниста, разочаровавшегося в ценностях цивилизации и прогресса, выбирающего между сублимированными играми очищенного интеллекта и ритуальным приплясыванием вокруг костра где-нибудь в джунглях Северной Австралии, знающего, что всякое воодушевление, вызванное, к примеру, активизацией желез внутренней секреции, неизбежно сменится пустотой приторно-вязкой жвачки времени, которая всё тянется, тянется и тянется, без конца навевая мысли о маленькой, миленькой, уютной смерти - «небытии на свету».

Тонкой бархатистой пыльцой отслаиваются и пристают к кончикам пальцев ее наивные заблуждения, покуда под безжалостным ланцетом на самом ее  дне не обнажится жесткий, колючий, хитиновый каркас – одиночество, - тупое, ноющее, безысходное одиночество, из которого даже мысль о самоубийстве кажется живительной струей, впрыскиваемой организмом в агонизирующие извилины...

Но ты, доброе мудрое тело, - ты, видимо, знаешь, что ждет тебя после смерти, - вернее, то, что там тебя не ждет ни черта! И я продолжаю жить, - вернее, мучительно умирать, содрогаясь в предощущении того, когда вся моя плоть начнет рассыпаться, сигнализируя о распаде кинжальными уколами боли, - и жизнь стынет в гранитной матрице, незыблемо, как памятник вождю, которому хочется втиснуть в каменную десницу транспарант с надписью, списанной с ворот Дантова ада...

Трехцветный умиротворяющий язычок лизнул торец сигареты. Колечки дыма, поднимаясь к потолку, приобретают по пути все более причудливые очертания... О, эта раздвоенность, растроенность, расчетверенность, - я вдруг снова становлюсь необыкновенно нежен, - от всей этой холодной, леденящей кровь экзистенциалистской жути меня только сильнее тянет к тебе, моя фея, моя Галатея...

Так снизойди же вновь со своего сияющего острова! Приди! И мы вспомним наш старый, полузабытый, понятный только нам двоим язык с поцелуями вместо вопросов и страстным, восторженным «да!», накрепко прижимающим полураскрытые губы к разгоряченной, взволнованной груди. И что-то неизъяснимое сожмет мое сердце, и я заплачу от боли и любви, когда два субъекта – два одиноких мира, сливаясь воедино на «костре ласк», образуют, подобно электронным орбиталям, один – двуцентровый...

Недокуренная сигарета направляется в трилистник пепельницы, смутно напоминающий мне о лотосе Будды. Рубиновый кристалл, погружаясь в голубовато-дымчатый сумрак, раскалывается о дно и рассыпается на сотни осколков-искорок.

Ночь, я остаюсь один, наедине со своим глубоким безмолвием, и только легкий, едва уловимый звон в висках напоминает еще о существовании звука.

 

6. САМОУБИЙСТВО

 

Он проснулся резко и неожиданно, - так просыпаешься в налетевшем на ухаб автобусе, задремав «на минутку» и удивляясь, что большая часть пути – позади. Рядом, по-детски безмятежно прижавшись к нему, спала Сашенька.

Он отчетливо помнил, как она засыпала, то затихая, то вздрагивая в его руках, и от этого время сна казалось еще короче, и только предрассветные сумерки да часы, показывающие четверть седьмого, напоминали о наступлении утра.

Девушка вздрогнула. Что-то неизъяснимое заставило насторожиться ее расслабленное тело, и оно, будто бы требуя помощи от ставшего ненадолго независимым от него сознания, выдернуло его из сонных созерцаний.

«Не пугайся, - это я. Я всё-таки разбудил тебя», - сокрушенно пролепетал он в свое оправдание ссохшимися, непослушными губами, искренне сожалея о том, что своим присутствием невольно нарушил ее сон.

Их взгляды скрестились. Он еще долго пристально вглядывался в ее изумленные, близорукие, широко распахнутые глаза, читая в них не то настороженность, не то любопытство, пока, наконец, не понял, что она точно так же рассматривает его. «О чем она думает ?» - подумал он в замешательстве, но быстро решил, что лучше не смотреть, а, закрыв глаза, утонуть и забыться в блаженной темноте, растворяясь в изменчивом потоке мимолетных ощущений. (Он искренно благодарил узкую одноместную студенческую кровать за то, что она заставляла их еще тесней прижиматься друг к другу…)

Наконец, она  сказала, что ей пора уходить. Он неохотно позволил ей перебраться через себя, выскользнуть из-под одеяла и прикрыл веки; нет, не от смущения, - просто ему казалось пошлым и постыдным подглядывать за беззащитной наготой одевающейся девушки; и вдруг, следуя какому-то стихийному порыву, он, чуть не перепугав ее, неожиданно вскочил с постели и, не открывая глаз, на ощупь нашел ее, привлек к себе и, благоговейно впитывая тепло и  нежность, исходящие от этого милого, доступного тела, бережно обхватил ладонями миниатюрные грудки, будто бы удостоверяясь напоследок в реальности всего пережитого...

Девушка терпеливо ждала, когда утихнет эта последняя запоздалая вспышка нежности.  Наконец, он мотнул головой, будто бы рассыпая возникшую перед глазами мозаичную картинку, и, «скрепя сердце колючей проволокой», резким решительным движением отстранил ее от себя...

После того как она оставила его одного, он, защелкнув на два оборота дверной замок, подошел к письменному столу и, выдвинув верхний ящичек, достал из него маленькую запаянную ампулку с белоснежными кристалликами цианистого калия. Подержав ее немного в руках, он после непродолжительного раздумья взял с подоконника двухсотграммовый граненый стакан и с каким-то отчаянным ожесточением принялся вдохновенно дробить в нем ампулку тяжелой столовой мельхиоровой ложкой, резонно решив, что толченое стекло не причинит большего вреда здоровью того, кто примет вместе с ним пару десятков смертельных доз цианида, после чего, разбавив содержимое стакана кипяченой водой из стоящего здесь же неподалеку графина, обреченно вздохнул и медленно поднес полученный раствор к губам...

Постепенно приходя в себя после недавней близости мужского тела, девушка неторопливо спускалась по лестничной клетке на свой этаж. «Даже не проводил, противный!» – с сердитой нежностью надувала она губки, припоминая несколько необычное поведение своего приятеля.

Вдруг все события минувшей ночи сомкнулись в ее голове в одну убийственно последовательную логическую цепь. «Прощался навсегда!» – одна-единственная мысль ясно озарила  всё ее потрясенное сознание.

«Этого не может быть», - рассудительно сказала она самой себе, но назойливое предчувствие вновь и вновь обрушивалось на ее шаткую психику, заставив в конце концов развернуться и направиться в обратном направлении, дабы как можно скорей погасить зарождающуюся тревогу.

По пути она снова попыталась успокоить себя, что всё это, мол, просто ее дурацкая мнительность, и даже придумала благовидный повод для своего внезапного возвращения, торопливо спрятав очки в задний карман джинсов, но при этом ее сердце как-то странно поёкивало в груди, и девушка с большим трудом сдерживала себя, чтобы не пуститься назад во всю прыть.

«Какая же я всё-таки дура!» – подумала она с облегчением, услышав за дверью какой-то подозрительный шорох, раздавшийся в ответ на ее стук. Но дверь не открылась, и начавшаяся было притупляться тревога с новой силой шарахнула по ее и без того уже до предела взвинченным нервам. Она постучала еще раз, вслед за чем в комнате что-то глухо громыхнуло.

«Ты что там, с кровати упал?» – попробовала пошутить она, хотя все у нее внутри сжалось и похолодело в предощущении чего-то ужасного; и когда ответа не последовало и в третий раз, она, отбросив всё свое напускное спокойствие, отчаянно забарабанила обеими руками в запертую дверь.

«Открой! Открой!» – кричала она в истерике, всё еще отказываясь окончательно поверить в то, что стало для нее предельно ясным.

Разбуженный громким криком сосед из комнаты напротив недовольно высунул в коридор взлохмаченную голову с заспанной физиономией. Жалобно всхлипывая и поминутно давясь конвульсивными рыданиями, схватывающими спазмами ее осипшую гортань, девушка путано и многословно принялась объяснять ему случившееся. Уяснив наконец из ее обрывочных фраз суть происходящего, сердобольный сосед без лишних разговоров с разбега высадил плечом хлипкую общажную дверь.

Скорчившись в неудобной позе и зажав обеими руками рот, наш герой перекатывался с боку на бок посреди комнаты, словно в предсмертных конвульсиях, судорожно трясясь в непреодолимом приступе безудержного, безумного хохота...

 

7. РИТУАЛ (ВЫХОДЕЦ ИЗ ЗАЗЕРКАЛЬЯ)

 

Мы жгли костры на берегу небольшого лесного озера. Отблески костров пламенели на наших загорелых лицах, и под неистовый перезвон гитар здесь – под яркими спелыми гроздьями развесистых созвездий – рождалось и крепло наше нерушимое студенческое братство.

Как молоды, как наивны были мы тогда! Как верили в незыблемость наших клятв, даже не подозревая о том, что всего через какую-нибудь пару лет реальность безжалостно бросит каждого из нас в предназначенный ему угол.

Я, например, заблудился в бесконечном, иллюзорном коридоре, образуемом двумя поставленными друг против друга зеркалами.

Он  давно уже манил меня в свои загадочные глубины, и вот однажды (не помню уже точно: во сне или наяву), набравшись храбрости, я, наконец, шагнул в зазеркалье, обнаружив там точно такую же комнату, с такой же мебелью и с в точности такой же парой зеркал посередине.

Удовольствовавшись визуальным сходством, я не стал тратить время на ее исследование, а решительно двинулся вперед, минуя по пути десятки идентичных комнат, и ни о чем не задумывался, пока наконец не обратил внимание на то, что обстановка вокруг меня стала немного сумрачнее, - быть, может, это просто наступал вечер, но, скорее, это произошло вследствие многократного умножения коэффициента отражения, который в случае серебра хотя и близок к единице, но всё-таки не равен ей, в результате чего каждое последующее отражение оказывается чуточку тусклей предыдущего, что позволяет сотым и тысячным долям процента, возрастая в геометрической прогрессии, накопиться в итоге до такой величины, что разница в освещенности станет заметной даже невооруженному глазу.

Я не на шутку перепугался. «Как же я теперь, - подумал я, - выберусь отсюда и вернусь в тот мир, из которого я начал свое рискованное путешествие?» Возможно, для меня и не было принципиальной разницы, в каком из этих иллюзорных миров продолжить свое дальнейшее существование, но мне почему-то казалось очень важным, где именно я останусь, поскольку, как мне тогда казалось, каждый из них обладал своей единственной и неповторимой судьбой.

 К счастью, я вовремя вспомнил про коэффициент отражения и сразу же сообразил, что надо делать. Взяв с полки соответствующий справочник и вооружась калькулятором, я без особого труда быстро подсчитал (учитывая светочувствительность сетчатки), сколько отражений понадобится для наступления полной темноты, дойдя до которой я смог бы развернуться в противоположном направлении и, считая пройденные по пути зеркала, отыскать где-нибудь в середине тот самый подлинный мир, который я, по своей неосмотрительности, так неосторожно оставил.

И я сделал это. Но с тех пор меня время от времени гнетет одно странное сомнение: а в своем ли я, собственно говоря, мире? не допустил ли я в своих расчетах ошибки, навсегда заплутав где-нибудь в дебрях чужой реальности? Тревожное жутковатое беспокойство, посещая меня сравнительно регулярно, каждый раз оказывается полностью неожиданным и пугает до такой степени, что я неделями пью транквилизаторы, чтобы хоть как-нибудь успокоить свою расшатавшуюся психику, но даже они бессильны избавить меня окончательно от этих навязчивых подозрений…

Что видели мы вокруг, кроме железобетонных коробок, прокуренных кухонь, загаженных подъездов и прочей мрачной маргинальной поэтики урбанистического века? Чему учились мы в своих вузах, кроме ежедневного пережевывания чужих мыслей, забивших наши головы гигабайтами совершенно бесполезной, никому не нужной информации?.. Теперь я прекрасно понимаю, что наш полуязыческий студенческий ритуал был не чем иным, как своеобразной формой протеста – стихийным бунтом против разрушительного воздействия антигуманной, бесчеловечной технократической цивилизации, отчаянной попыткой вернуться к идиллически-гармоничным идеалам прошлого, настойчивым желанием заново обрести навсегда утраченное чувство единения с природой!..

И я до сих пор, испытывая ностальгию по тем благословенным временам, каждый год вновь и вновь возвращаюсь на берег нашего озера и отдаю дань памяти прошлых дней. Я раскладываю на берегу костры и, подбирая на гитаре мотивы наших старых, полузабытых студенческих песен, подолгу просиживаю перед огнем, припоминая полустершиеся образы былых друзей.

О, если бы можно было каким-нибудь незамысловатым волшебством повернуть время вспять и вновь очутиться в теплом дружеском кругу!.. Но берег пуст, и только в остывающем пепле полуугасших костров жалко пламенеют голубоватые искры, безмолвно отражаясь в равнодушно-бездонном зеркале черного ночного неба…

 

8. ПЛАЧ  ОБ  УТРАЧЕННОЙ  СПОНТАННОСТИ  БЫТИЯ

 

На пустынный пляж, то переплескиваясь змейками, то закручиваясь в трубочки, накатываются, накатываются, накатываются волны…

Пасмурно. Небо затянуто беспросветно-серыми слоистыми облаками. Порывистый ветер расталкивает сонные деревья (о, как неохотно раскачиваются их тяжелые кроны!), которые, опираясь своими костлявыми кронами о крыши домов, задумчиво смотрят вдаль, откуда на них надвигаются холод, оцепенение и смерть…

 В такие дни я люблю бродить по городу, опустив голову, глядя на небо, опрокинутое в мелкие придорожные лужицы, и небо над головой сливается тогда с небом под ногами, а асфальт между ними кажется  хрупким, полупрозрачным, колеблющимся от каждого шага льдом...

Жутко и неуютно становится мне тогда.

Не за горами тот день, когда я останусь в полном одиночестве и начну понемногу сходить с ума, безучастно наблюдая в себе первые проблески зарождающегося безумия, в преддверии чего я и пишу эти строки, не зная:  радоваться мне им или плакать?

Когда-то, будучи обычным студентом, я, видимо, тоже представлял собой эдакого беззаботного разгильдяя, не задумывающегося, как и все простые смертные, о так называемых высоких материях, но полгода армии и несколько месяцев «психушки» навсегда раскрыли мне глаза, закрыв предварительно всякую перспективу на будущее, и после нескольких неудачных попыток самоубийства я принял наконец свою жизнь такой, какой она мне досталась.

С тех пор я страстно полюбил стихи французских декадентов, и, время от времени цитируя холодные, язвительные, отточенные строки какого-нибудь безумного, одинокого, безумно одинокого поэта, я чувствую себя самым счастливым человеком на свете, радуясь своей горемычной судьбе, как клейму гениальности, «каковым наделило меня с улыбкой всесильной ненависти Высшее Существо».

Но чаще меня охватывают приступы самой черной, самой отчаянной меланхолии, и я мечусь, подобно загнанному зверю, по своей пустой опостылевшей квартире, с грохотом опрокидывая стол и стулья и яростно колотя руками и ногами в стены, после чего, обессиленный яростью, со всего размаха валюсь на свою старую обшарпанную провисшую койку, и глухие, сдавленные, конвульсивные рыдания подолгу еще распирают мою чахлую, больную, теснимую отчаяньем грудь.

Существуют люди, которых не существует, и я, видимо, как раз отношусь именно к таким людям.

 Иногда мне хочется стать гомосексуалистом, иногда женщиной, и непременно лесбиянкой, иногда – сосать собственный член, и я изгибаюсь в невообразимых позах, пытаясь достать до него хотя бы кончиком языка.

Иногда мне хочется перестрелять десяток-другой ребятишек, чтобы потом с восторгом принять заслуженную мною смерть, пережив напоследок упоение презрением, непониманием,  страхом других людей передо мной, - мной, в сатанинской гордости возвышающимся над этими “высокомерными насекомыми", бесстрастно созерцающим истеричные завывания мелкотравчатых гуманистов (бессильных понять всё величие моей бессмысленной, бескорыстной жестокости), стенания и плач обезумевших от горя матерей, последней сверхчеловеческой речью обрушивающим – прямой правой в челюсть – безапелляционные обвинения окончательно измельчавшему человечеству.

И тогда я покидаю свою забытую Богом берлогу, чьи давно уже не беленные стены с облупившейся штукатуркой, обклеенные, дабы скрасить их вопиющее однообразие, цветными вырезками из зарубежных журналов, на одной из которых улыбающийся во весь рот белозубый негр в шикарном костюме, будто бы насмешку надо мной, подносит к губам изящную рюмку с густой голубоватой тягучей жидкостью (предположительно нитхинолом), стали для меня апофеозом безысходности, и, потупив взгляд, поглощенный созерцанием многообразия многочисленных трещинок и трещин, разбегающихся во все стороны по неровной поверхности мокрого асфальта, будто бы ища в их запутанном переплетении какой-нибудь осмысленный рисунок, наподобие образцов наскальной живописи наших доисторических пещерных пращуров, коими полон местный краеведческий музей, иду к возвышающемуся над антрацитовой гладью ночной реки крутому, отвесному склону, где, присев прямо на торчащий из-под обрыва  оголенный корень вековой сосны, часами просиживаю в неподвижности, глядя в густую, непроглядную, беззвездную ночную тьму, и ни о чем не думаю.

Обычно я думаю много – сразу и обо всем, и мысли неугомонными червями буравят извилины моего воспаленного, распухшего, болезненно раздувшегося, подобно злокачественной опухоли, мозга, распирающего изнутри непрочную черепную коробку.

  Умопостигаемый мир – другого мы и не знаем! – есть, в сущности, всего лишь грубая, кустарная поделка, наспех сколоченная в интересах нашего существования. Истина в чистом виде едва ли является деликатесом для наших мозгов, - скорей я поверю в то, что она встанет, подобно  кости, поперек горла любому, кто осмелится попробовать ее без той или иной утешительной метафизической приправы.

«Коллапс» - это слово словно резкий сухой хлопок одной ладони, после которого каждая клеточка моего организма устремляется куда-то вглубь, а мир перед глазами стремительно схлопывается до одной-единственной болезненно пульсирующей точки, за которой нет ничего, кроме сплошной непроглядной тьмы, в которой я тону, никуда при этом не перемещаясь, и мое тело начинает постепенно растворяться в этой кромешной темноте. В отчаянии я пытаюсь, как утопающий за соломинку, схватиться исчезающими руками за туловище, но и оно, к моему ужасу, тоже тает; я громко кричу от охватывающего меня страха и неожиданно просыпаюсь, - видимо, память о той ужасающей темноте, в которую я погрузился на самом дне зазеркалья, прочно засела в моем подсознании, напоминая о себе время от времени подобными спонтанными вспышками…

Расплеснувшаяся волна старательно огибает отполированный водой и временем окатыш, перепоясанный по периметру бурой каймой железистых отложений. Хочется взять его в руки и осторожно освободить от каменной скорлупы его хрупкую, трепетную, нежную сердцевину, но, расколотый грубым ударом, он вновь становится тем, чем, может быть, и был всегда – тесно спрессованной друг с другом  смесью кристалликов шпата и кварца...

«Бийск – конечная станция», - прочел я недавно  в одном из туристических проспектов... Конечная станция?.. тупик?..

На пустынный пляж накатываются, накатываются, накатываются волны.

 

9. ЗАКАТ

 

Солнце, набухая, расплавляясь, раскаляя докрасна хрустальные сферы, стекает со стенки неба фосфорической каплей.

Внизу – в каменных лабиринтах города – мечутся в ожидании темноты и ужаса обезумевшие  люди.

- На Запад! На Запад! – раздается призывный клич, и люди бегут вслед за багровеющей каплей…

Муравей привстал на четыре ножки. Откуда взялся этот густой, вязкий приторный запах, заставляющий сойти с узкой пахучей тропки, протоптанной тысячами муравьиных лапок?

Он еще долго блуждал, останавливался, завороженно шевеля широко растопыренными «антеннами», круто менял направление, пока, наконец, не ткнулся усиком в веретенообразное брюшко соплеменника.

Если бы он мог взлететь и окинуть взглядом открывающуюся перспективу, то увидел бы под собой бардовый кружок, окантованный черной бахромой муравьев…

Люди сгрудились на  краю земли – на высоком скалистом обрыве, у подножия которого когда-то лениво и мирно ворочался мировой океан.

Вдруг он взвыл, взревел, ударил в ярости грудью о скалу, - это солнце, коснувшись его поверхности, с шипением и клокотанием начало погружаться в пучину, и откуда-то сверху внезапно раздался чей-то грозный, предостерегающий громоподобный голос:

- Пусто место сие! Это вы убили его своим неверием, громоздя по лику земли вавилонские башни своих уродливых небоскребов!

О, как же он не хотел умирать! Его милосердные руки еще долго простирались к вам, то и дело натыкаясь на вертикально торчащие крупнопанельные параллелепипеды зданий и отчаянно скребя по окровавленному песку океанских побережий ободранными об их острые прямые углы пальцами …

Наконец, агония прекратилась, и он затих, подобно выброшенному на берег спруту, устремив свой безжизненный  взгляд в равнодушный купол пустого бездонного безоблачного неба.

И вот, вы получили, что хотели, - обезбоженный мир до предела заполнили выпущенные вами, как из ящика Пандоры, пороки техногенной урбанистической цивилизации.

Теперь вы спрашиваете: “Откуда такая вонь?”

 — Это смердит труп разлагающегося Бога!..

Тревогой и ужасом наполнился воздух. Огромное, толщиной в полтора муравья, бревно вторглось в самую гущу беспечно наслаждающихся насекомых и с безжалостной методичностью принялось подниматься и опускаться, с хрустом круша хитиновые тела.

Муравьи закопошились: одни – рассыпались горохом по всему полу, в брезгливом ужасе шарахаясь от расплющенных трупов, другие – сжались, съежились, еще глубже погрузив челюсти в густой и сладкий сироп, предпочитая скорей умереть  на месте, чем прервать наслаждение, а над всеми ними, отбивая разухабистый чечеточный ритм по спинам и головам, отплясывало свой танец огромное бревно толщиной в полтора муравья...

Трепещущие, охваченные смятением люди разбредаются по берегу, собирают сухие сучья, – распускаются бутоны костров, и, размахивая, как факелами, пылающими ветками, люди заводят вокруг них свои неистовые пляски.

- На Запад! На Запад! – вырываются из толпы разрозненные вопли.

- На Запад! На Запад! – Подхваченные тысячами голосов крики сливаются в одно исступленное заклинание.

- На Запад! На Запад! – Один за одним, не прерывая ритуального танца, люди, как бусины, подкатываются к краю пропасти и со всего размаха бросаются в ошпаренный океан – туда, где утонуло их солнце...

Человек вытер о ботинок раздавленных муравьев, облепивших торец карандаша. Размазанная капля варенья кровавым пятном густо заалела на сером, до блеска отполированном мраморном холодном полу…

 

10. ВЕЧНОЕ  ВОЗВРАЩЕНИЕ (вместо эпилога)

 

В час, когда скрещиваются ночные тени, а секундная стрелка дрожит и останавливается, не решаясь переступить разделяющую сутки грань, я сажусь за фортепиано и подолгу задумчиво слушаю одну-единственную ноту – густую и грустную.

В тишине ее звук становится намного отчетливей, будто бы  кто-то тонкой тростинкой вдувает в него чуточку иного бытия, а всё чуждое и постороннее – тиканье часов или дребезжание холодильника – кажется мне невыносимо громким, пугающим, порой – нестерпимым...

Знакомые стены! Когда-то вы были пределом моих желаний, но только сегодня мне нет места и здесь, как, впрочем, повсюду. Мне трудно уйти, но и оставаться – выше моих сил, поэтому я наполняю пространство комнаты звуками, ибо любовь передается не словом, а молчанием...

  Нельзя высказать несказуемое, нельзя объять необъятное, - и сколько еще лезет в голову подобных тавтологий, когда мне кажется бессмысленным, выдергивая из памяти разноцветные клочки воспоминаний, шить из них пестрый костюм Арлекина, который навряд ли придется кому-нибудь впору. И я бы с радостью бросил это нелепое абсурдное занятие, когда б не стоящая за моей спиной долгая мучительная бессонница, никак не дающая мне закончить только что начатую строфу, тянущуюся из моей головы, подобно тоненькой клейкой ниточке из округлого, мохнатого брюшка паучка, ткущего, умело перебирая восьмью проворными суставчатыми лапками, хрупкий, невесомый многогранник своей ажурной паутины...

 Тихо и задумчиво сижу я перед тикающими часами, бегущими свой нескончаемый круг, и случайные фразы засохшими лепестками сами собой сыпятся на лист бумаги…

 О моя заветная иллюзия! – ау! – где ты? Тебя нет или же мой взгляд просто недостаточно проницателен, чтобы различить тебя сквозь разделяющие нас, подобно облачному покрову, непроницаемые слои иноматериальных миров?

Я долго искал тебя, но, видимо, не там, и мне вновь придется начать свой поиск, но теперь уже с другого конца – с начала – от яйца /лат./ – от сперматозоида!…

…из пункта А в пункт Б вышел человек. И не помнит он: откуда, куда и зачем от вышел, - просто пункт А стал для него пунктом отправления (естественных нужд!), просто пункт Б ждет его (с распростертыми объятиями!)  впереди… Что ждет его в этом пункте?

 Быть может, утомленный долгой ходьбой, он в конце концов рухнет навзничь где-нибудь вдалеке от призрачных городов и весей своей равнодушной отчизны и так и останется замерзать, подобно ямщику из пресловутой народной песни, в глубоком пушистом снегу; но, может быть, где-нибудь в самом конце своего бесконечного странствия он всё-таки отыщет свою обетованную иллюзию, к которой он так настойчиво стремился на протяжении всей своей недолгой жизни?

  Неисповедимы пути Господни! Далеко пойдет тот, кто не знает, куда он идет! И каждый пункт Б станет для него опять пунктом отправления, и каждый пункт А, в свою очередь, вновь будет ждать его впереди… «Кругло колесо вечности», - из пункта А в пункт А движется пешеход…

  Мягкий полусвет прожектора запутался в тени кулис. На сцене бестолково суетятся одинокие, играющие в чужую жизнь актеры. А по ту сторону сцены (по ту сторону мира!) им безмолвно внимает темнота пустого зрительного зала и режиссер со страдальческим ликом Иисуса Христа!

  «…встань до рассвета и лети за последней догорающей звездой, а если она вдруг растает в безбрежной предутренней синеве – не отчаивайся, потому что завтра снова будет рассвет и ты отыщешь свою звезду на прежнем месте…»

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  4
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.