Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 71 (сентябрь 2010)» Поэзия» Комната Эймса (эсхато-цикл стихотворений)

Комната Эймса (эсхато-цикл стихотворений)

Главацкий Сергей 

 

ЧЁРНЫЙ ЧЕЛОВЕК В КОМНАТЕ ЭЙМСА

 

На острове Чёрных Людей ищем мы излеченье,

Реликты шагают здесь сонмами, потчуя зренье,

Грядёт потепление похолоданья, и драм нет,

И в городе, дышащем птицами, ветрены камни,

И город – горючий вертеп – Сад камней – многомерен,

И в нём есть просторная Комната Эймса, и, вверясь,

Мы, сами уже не свои, но, увы, средь своих лишь,

Стоим по углам, вызревая гранатами в тигле,

И плещется жемчуг в морях, но за окнами дома,

И бубны старинные метят в артерии грома…

 

… безумная истина в тонких фужерах – снотворным,

Слеза, расщеплённая ветром – трубою подзорной,

Уже перевёрнутой, чтобы не видеть, что все мы –

В сей комнате Эймса – невидимы, слепы и немы,

Попарно – одни Терминаторы и Маргариты,

И если здесь пегая ночь, то где мы в ней сокрыты,

И шаркают ставни, и город всех птиц выдыхает,

И помним, что Китеж горит, Аркаим – полыхает,

И если здесь ночь, то где яд в её кронах запрятан,

И вот мы уже понимаем почти, что – не рядом,

Что нет островов, нам родных, городов, нам покорных,

Что в Комнате Эймса нет белых людей и нет Чёрных –

Насквозь – человеков, что в ней вообще никого нет,

И остров свивается в дудочку, в городе тонет,

И вот мы уже до конца понимаем, что нет нас,

Что Комната Эймса – без комнаты, гулкой и бледной,

И город других птиц вдыхает, и дышит свободно,

Меняя века, как перчатки, Вселенной холодной.

 

 

*

 

СТАНДАРТИЗАЦИЯ ПОД БАРРЕТТА

 

Насилье над временем, вещая ересь

Дождей, снегопадов и прочих осадков

Всех нас, предварительно души измерив,

Убьют в перестрелке бедламов, порядков

И тут же запишут в свои же потери.

 

Коррозия вечности, сонный Акрополь

В кустах огневых мирового пожара,

Всех нас обратив в Сидов Барреттов копоть,

Поставит нас в угол Вселенной поджарой,

Откуда ведут лишь звериные тропы.

 

Музей отрешенья посадит нас в юлы,

Закружит по самым вертлявым маршрутам,

Вокруг нас вращая весь мир наш сутулый,

Который всё больше от этого зуда

Крошится и корчится щебнем под мулом.

 

И мы положенье в пространстве изменим,

Блуждая в аулах молекул простейших,

Последних бактерий стеклянные тени,

Для мёртвых инкубов столетние гейши,

Альфонсы для мхов, вурдалаки видений.

 

И мы свою фазу изменим на минус,

И всё будет так, как задумано Страхом,

Но мы, не желая молчать, воедино

Творение Страха бросали на плаху,

И путь наш от плахи лежал к гильотине.

 

 

*

 

НА ВОСТОК ОТ ПОЛЯРНОГО КРУГА

 

Так, лжемессией себя возомнив,
март уступает места под домокловым небом
нам, и в чащобах косматые рыжие зебры
пятятся в стойла высокой тени.

 

Но на места лжемессий мы уже не претендуем.

Мой парашют уже вспорхнул сам

к молоху неба, и меня никуда не сдует

без него и без его пульса.

 

Вопросительный знак изогнулся гюрзой
в полумраке прокуренного коридора.
Кувырок полярного круга, глоток берёзового сока,
о прошлом напоминает который.

 

 

*

 

РЕГГЕЙ С МУЗОЙ

 

Мы всё ещё заказываем музыку, но мир уже

Натянут тетивою меж карнизом солнечного ветра

И колосящимся, бликующим бездонно-чёрным спектром

Всех нег слепых, всех липнущих к манжетам миражей.

 

Мы всё ещё танцуем с музой реггей лунности, но все

Пластинки в наших пальцах крошатся чумной брезгливой лавой,

А дымные рассветы в космос испаряются лукаво,

И мёртвый дизель тянется в Париж по вечной сетке зебр.

 

Дирижируя дельфинам, ветер пьян, на всё готов,

И, кнопку сброса взглядом нажимая, сам себя удушит,

И бирюзовый конюх, нежный страж погостов, смотрит в лужи,

С которых испаряются пентакли рек всех и следов.

 

Скучая по эпохам тем, по временам, когда людьми

И не были, об эволюции не знали, потому что

Её ещё не родилось, ведь ей теченья наши чужды,

Когда не знали, что стремятся смертных три греха к восьми,

 

Теперь мы, люди, сушим, как билеты в топь, свои глаза,

И на ветру мы обрушаемся в стальные колыбели,

Как будто все эпохи, эры, времена мы сквозь глядели,

Как будто мы глядели только в бездну, в то, что вечно «за».

 

 

*

 

ИЗУМРУДЫ НА СЕРЕБРЕ

 

Надо мной – летаргический зонт, на уме желтокожая лесть

Оголтелому прошлому, – Сгиньте, мол, Прошлое, сжальтесь! –

То, что я потерял в этих клейких степях – никому не обресть.

То, что ты получило – лежит мёртвой птицей на грязном асфальте.

 

Пересменка широт и прообразы стран, Гринвич палеолита –

Это омуты слёз, утопающие в ложке дёгтя герои,

Замолкает глашатай наш ливень, наш прянично-будничный идол,

Мы оденем его в сердолики сегодня и ситцем накроем…

 

Все зонты-погремушки – налево, разводы похмелья – направо,

И в светящихся коконах грёз вызревают людей поколенья,

В одночасие – все поколенья, но коконы – суть – автоклавы,

И вплетаются в рубленый ливень чернильные капли затменья.

 

Ты вколи себе морфий, Земля, это будет достойным спасеньем,

Знатный сон обуяет твои ледоколы и шахтные бронхи,

Пускай роль роковую сыграет твоё с небом тренье, –

Так и быть, в этот раз мы – в коронах серебряных – встанем в сторонке.

 

Нам не дали спасти этот ультрамариновый лес многоногий,

Альпинист, а не лес, очень жаль: эта бездна была не отвесной.

Знай, Земля, лучше встать на пути, околеть и замёрзнуть в дороге,

Чем на финише вспыхнуть огнём и сгореть, и навеки исчезнуть.

 

Надо мной – летаргический зонд, и Луна – не соперник ему,

Власть его принимаю и мудрость его признаю,

Но пока есть дыхание прошлого в памяти вешнем дому,

Ни широт, ни долгот моей юности я никому ни сдаю.

 

 

*

 

ПАМЯТЬ

 

И Память, словно робкий шар дыхания, живой и юркий –

Магнитный монгольфьер или живое битое стекло –

В небесных жабрах теплится ещё, но – плачут Демиурги

О том, что Память мира обратилась в мировое зло.

 

Я знаю: в это время, здесь, когда все женщины, моими

Когда-то бывшие, волшебников – родив – не от меня,

Моё, в просторах Памяти, как лютик, облетает имя,

И словно пустоцвет остекленевший – не даёт семян.

 

Когда меня оставят все – вдвоём с тетраэдром стакана,

И горизонт приблизится до расстояния руки,

Я выйду из тумана, вспомню всех, кто множил мои раны,

Всех женщин тех, кто прежде были мне близки и далеки,

 

И в этот миг весь неподъёмный груз бесчисленных любовей –

Ко всем ушедшим в сон – обрушится на голову, как тень,

Как тень затмения звезды на тень затменья дикой крови,

Как звездопад на солнечных часов молитвенную лень,

 

И робкий шар взлетит, как выстрел, потеряется из виду,

Все ленты Мёбиуса, бантики Эшера – хворь свою

Признают, расплетутся в дождь – от Арктики до Антарктиды

(И каплю каждую я – фигаро – словлю, как миг в раю),

 

И колокол небес рассыплется термитным прахом зданий,

И лопнувшему небу срочно будет нужен трубочист,

Голосовые связки грома надорвутся, сиплым ливень станет,

И вдруг: лавиною на землю хлынет тугоплавкий свист,

 

И громок будет он везде: в Сибири, в Альпах, в Алабаме,

Оплавится живой прохладной лавой – мёртвая вода,

И все забудут всех, и всё забудет всё, и – вымрет Память,

И те, что стали вместе – не поймут друг друга никогда.

 

 

*

 

ГЛИНОЗЁМЫ СУДЕБ

 

Где ипостаси в шкурах жёлтокрасных

Окуклились в льняной белёсый шар,

Разводы тьмы иконостасной

И рыбьей стали, словно шарф,

 

И этот шарф – кому-то что удавка,

Корона, а иные видят нимб,

И наваждений их безглаза давка,

Но наваждения роднее им

 

Их всех самих, разложенных на соты,

На капли или собранных в одно,

И – гаснет зеркало, в котором ноты

Всех спектров ставят вещее кино.

 

Есть уравнения, как преступленья,

Где все миры в один упрощены –

У нас они отвека, к сожаленью,

Без отклика от всех их, решены.

 

Есть чернозёмы, где роятся клады,

Родившись в эмбрионах темноты –

Меж бубнами бубонные торнадо

Заговорённой плоскости воды.

 

Есть тысячи зеркал, где остров этот

Отображён уже, как вещий сон,

И тысячи мерцающих сюжетов,

Перебегающих из сонма в сонм.

 

 

*

 

ТРЕТИЙ АВАДДОН

 

О, параллельный званный мир!

О, измерение иное! –

Ты встал сегодня меж людьми

Великой оспенной стеною.

 

Ты сто Судеб нам предлагал,

И нам хотелось всем Им внемлить,

Но роковой ошибкой стал

Катапультаж Христа на землю.

 

Родись я в те ещё года,

Я б ни за что ни сделал, знаю,

На месте б этого Христа

Ни шагу в Иерушалаим!

 

О, пуповина паука,

Таящий логово проказы

Город! – ты стоишь пока,

Своим бессмертием наказан,

 

Но, знаю, ломятся к тебе

Отродьем саранчи паучьим,

Все те, кто богом стать успел,

И над тобой гнездятся тучи.

 

Они все ринутся сюда,

Сюда, на место преступленья

Кровавой правды изо рта,

Зубовной истины презренья.

 

И если Римом быть Москве,

Тебе – быть третьим Аваддоном,

И гаснет мир, и меркнет свет

Благодаря тебе, бездонный!

 

 

*

 

КОСМОСА НЕТ (подколодные птицы)

 

Нет, не взлетим над кургузой планетой

И не спасёмся от плазменной гари.

Семь миллиардов Гагариных, – это

Фарс (долетался в легендах Гагарин)…

Пеплом на Землю потом не осядем,

Долго кружа и считая, что птицы,

Просто с разгону в бетонные глади

Плоских небес мы готовы разбиться.

Я Вам скажу: это – выдумки всуе,

Все эти Марсы, Антаресы, Веги…

Знаете ль, космоса – не существует!

Есть только женщины, пиво и реггей.

 

 

*

 

ТОЧКАМИ…

 

… Невозвращения жизнь прожигая,

Станет червивым последнее эхо

Нашего ломкого тонкого рая,

Нашего звонкого ясного смеха.

 

Пеной морскою обуглится ветер,

Станешь драконом, удавкой, водою.

Пальцами к старости тянутся дети.

Мы не под этой звездой, не под тою…

 

Всех листопадов пласты все – родными

Станут, когда мы слежимся с маршрутом…

Знаешь, мне кажется, мир этот – вымер,

Просто с забвеньем он жизнь перепутал.

 

К эхо обмякшему полые кличи,

От суеты неподвижной приветы,

Тысячи несотворимых обличий…

Мы не на той стороне, ни на этой…

 

Знаешь, по-моему, было ошибкой

Думать, что мы родились для чего-то.

Под листопадом, как клоуны, хлипко,

Дышат кулисы – бетонные соты.

 

Мягкие сонмы безликих созданий
В дымную реку листвы, что седою

Стала, бросаются в качестве дани…

Ты всё не с теми, а я всё не с тою…

 

Мир сей был создан не кистью, а плетью

Той, кто стоит на таможнях циклонов.

Этот мир мёртв уже тысячелетья,

Просто он глух к поминальному звону.

 

Мир сей был сброшен, как сиплая кожа,

Тем листопадом, в котором всем спится.

Этот мир необитаем, заброшен,

Просто не знает, что можно забыться…

 

 

*

 

БАБАЙКОНУР (все синоптики)

 

Над космодромом смолкшим – небо всех цветов инертных,

И цвета персика – его дорога и Самсара,

Из тамарисковых – окрест его – венок посмертный,

И лес живой, зелёный – в бровь металлам старым.

 

И слышно, как всю даль насквозь простреливают травы

Своим шипеньем, как в ночи грохочет новый лист,

И зарастает юным лесом Высь, и лесу в Выси плавать.

Об этом скажут все оракулы Земли.

 

Тюльпанной осени озноб в долине сухостоя,

Который чуть гремит и дышит судорожно, душно, –

Вот – всё, что выстояло перед небьей пустотою,

Вот – всё, чего добился мир, богам не нужный.

 

И небо над забытым безымянным космодромом

Многоэтажным лесом зарубцуется, вдали

От утонувших в пустоте ковчегов, тьмой ведомых.

Об этом знают все синоптики Земли.

 

 

*

 

КРУГИ ПО ВОДЕ

 

Ноев ковчег утонул и не спасся никто.

У берегов лукоморья нашли его остов.

Море сбивает нас с ног, через нас течёт ток

И под ногами пульсирует карточный остров.

 

Курят русалки сигары и, в общем, легко

С ними найти Ариаднову нить разговора.

Море течёт под лопатками их голяком

И разгоняет им кровь чешуя кругозоров.

 

Кто вы, круги по воде, существа плоскостей?

И, закулисье зеркальное, зябкое, кто ты?

Платой за дружбу с тобой будет гибель в воде

Этой холодной и точно разбитой на соты.

 

В слух обрушается гимн бесконечной страны,

Он – о «Прекрасном Далёке», что стало жестоким.

Я удивляюсь тому, как обманчивы сны,

Как вероломны все тропы, хрупки все дороги,

 

Я удивляюсь тому, как все ноты, слова

Гимнов моих исказились от рук расстоянья,

Как синоптически верно слетает листва

С жизни озоновых дыр на алтарь мирозданья,

 

Помню, как люди в аду поправляют богов,

Беженцы мира, волхвов причисляют к калекам,

Вижу, как в мире моём не вдохнуть – без оков,

И теплокровная улица жмурится снегом.

 

Ноев ковчег утонул. Всё, что после – мираж.

Море сбивает нам по своему разуменью

Температуру и пульс, и, вошедшее в раж,

Топит не только ковчег, но мираж и прозренье.

 

 

*

 

ВТОРОЕ КРЕЩЕНИЕ

 

М.Д. посвящается

 

В рукопожатии слов, переплавив в кинжалы – стаканы,
Дымный Арго покидает поверхность Эвксинского Понта...
Слышать шуршанье мышей по ту сторону злого вулкана,

 

Под звездопадом гулять с серебристым просоленным зонтом,
Путником – преодолеть горизонт, словно вертел скакалки,
Птицами – преодолеть тяготенье того горизонта,

 

После – прощенья просить: у себя, у безродной русалки,
Изгнанной из водопада течением анаэробных
Духов, учиться прощенью у слабой безбожной фиалки,

 

Страху – у йогов, смиренью – у воинов Спарты беззлобных,
Высшим инстинктам – у сонной форели, а счастью – у страха:
Будешь ли ты? Половодьям всемирным, ещё допотопным,

 

До сих пор нужен какой-нибудь, пусть хоть заморский, но знахарь,
Но узнавать меня сердцебиеньями, мечась в маршрутках,
Рядом со мной в чашке чая размешивать сладостный сахар –

 

Будешь не ты. Будешь ты – Проституткой.

 

 

*

 

КРУГИ ПО ВОДЕ ВОКРУГ СВЕТА

 

Вокруг – планеты лопаются, словно альвеолы…

О, по примеру их живёт и наша, по примеру

Их, словно мыльным пузырём, всему враждебным, полым –

Я окружаю нас незримым глазу монгольфьером,

 

Я опоясываю нас замедленным пространством,

Я создаю вокруг себя замедленное время,

Чтоб защитить себя от омертвелого шаманства,

Чтоб всех спасти, скорее – быть спасённым всеми теми,

 

Кто жил, как раб, сгорел, как бог (взорвав с собой всё в мире),

И дождь висит над птицами, как в гардеробе буден,

И ты мне говоришь остаться здесь, что шар наш – Вырий,

Но я – пузырь взрезаю и мы снова – просто люди.

 

И у тебя нет пулемёта, и твоя обида

Мне не страшна. Соскабливая с времени нагары,

Спешу смотреть, как вокруг нас всплывают Атлантиды,

Я окружаю нас большим хрустальным самоваром,

 

Я окольцовываю нас ускоренным пространством,

Я создаю вокруг себя ускоренное время,

И наблюдаю, как Земли надломлено убранство,

Как до размера человека – человечье племя

 

Сжимается, и я смотрю из окон батискафа,

Как мимо нас проносятся циклоны и циклопы,

И время то уходит влево, то – гарцует справа,

И – исчезает мир, и вот уже мы – как из гроба –

 

Глядим, как дождь тоскующий над твердью оголённой

Ковчег меланхолично топит, как дне лежит он,

Пять тысяч лет лежит могилой братской, в жизнь влюблённой,

И по воде пять тысяч лет круги – над ним, забытым.

 

И ветер вместо света, снегопады вместо радуг,

И через миг я ничего вокруг уже не вижу,

И тьма в иллюминаторе, как будто так и надо,

Как будто умер – мир. А может – я, с тобою иже…

 

Но, вероятно – вместе. Мир и я. Черно повсюду.

Раз так, я не смогу уже вернуться в своё лето,

Да и не хочется. Я разбиваю, как посуду,

Мой самовар, мой монгольфьер, в который мы одеты.

 

 

*

 

РАСЩЕПЛЕНЫ (чёрное солнце)

 

Увы, этот мир уже полностью чёрной

Дырою засосан, вокруг её – пусто,

В котле её тесно галактикам торным,

И в урне её перемешаны с дустом –

 

Друг другу впритык – ады, раи, ковчеги,

Все смертные, вечные – скажем так – топлесс,

И комната Эймса была только неким

Предтечей пространства, в котором утопли.

 

Нас Чёрное Солнце уже поглотило,

Мы – в нём, мы – раздроблены, мы – наважденья,

И наши осколки невидимой силой,

Как сетью повиты, как – негою тленья.

 

Мы струшены громом, мы брошены стоном –

На жертвенник алый Последнего Цеха.

Мы – атомы, мы – пустота и фотоны.

Какая синоптика!?. Мы уже – эхо.

 

 

*

 

РЕЦИДИВЫ (пепелац сирин)

 

Ну вот, гремучее гнездо Вселенной – лишь одна из

Чаш Тех весов, и Равновесие Всего, слепец,

Бросают на одну из них, и, несомненно, аист

Гнездится на другой. Ты знаешь по себе теперь,

 

Как ноют руки ангела в кленовом сарафане,

Взошедшего на плаху жертвой, в плачах топоров,

Взобравшегося палачом и за Топор Желаний 

Держащегося, как за равновесие миров.

 

Он – чёрный человек… Ты тоже, днесь и постоянно –

Как белые стихи русалки, обращённой в тишь –

В сети широколиственного савана саванны,

В калейдоскоп играющего или в конфетти.

 

Привыкни к мысли, что ты мёртв. И может так случиться:

О прежних вешних странствиях тебе напомнят сны –

Как режет слух глухих – полёт давно погибшей птицы,

Как ломит голову того, кто не избыл войны, –

 

И сны, и память – рецидив. Поделены давно здесь

На бесконечность вся Самсара, Троица – на три,

Все Жанны Д'арк мертвы, во всех Христов забиты гвозди, –

И даже если сны приснятся, ты их не смотри.

 

Будь как Христос. Как Жанна Д'арк с душою алконостьей,

Со всей её Европою, и как нетопыри.

Как храм. Как звонари. Как птица Сирин – на погосте.

Как Ной. Как белоснежка и семь гномов. You are free.

 

 

*

МЕХАНИЧЕСКИЕ СОЗВЕЗДЬЯ

 

В полях – созвездья, словно старые скрипучие машины
Гигантских механических охотников, стрелков
Устало вздрагивают, слыша вой тайги звериный
За сотни миль, во тьме ночей, в великой темноте веков.

В гремучей тьме полей, где дождь прошёл и небо ясно,
Где ночью механические тигры луж мокроты пьют,
Сумеешь ли остаться корнем мандрагоры и водой атласной, –
Найдёшь среди окаменевших звёзд, опавших на землю, приют?

 

 

*

 

МИСТИЧЕСКИЕ НЕСОВПАДЕНЬЯ

 

а)

 

На мне распять Христа уместно, на лету

Мне предлагая стать крестом. У наших душ

Уже кипят, киша, мозоли перевоплощений,

Срываются на визг всех скоростей значенья,

Всех единиц, нолей и прочих постоянных,

И кто такой я говорить, что это странно…

На мне распнут Христа. Мы все устали так,

Что стужа нас сжигает, жар нам – холода,

И ничего не может быть таким, как наши души:

Наложенные друг на друга вулканические суши.

А где-то в Африке под кроной дряхлой Яви

Спит в колыбели снов стомиллиардный Авель…

Душа его – что стёртый с плоскости Земли вокзал.

На мне распнут Христа. Так вещий сон сказал.

Да будет так!

 

б)

 

Изношенность любви к нулю стремится,

Изношенность небес стремится к ста

Процентам. Парадигма радуг так проста,

Что все бутоны птичьих стай готовы разрядиться…

 

Я в каждом перевоплощении поэт и не иначе,

Но только в этой жизни дожил я до двадцати.

Лиловый саван Коктебеля в небо запусти,

И будет Змей. Воздушный. Тяготенью – сдача.

 

в)

 

Ни жизни без строчки. Шушуня – мой бог.

Других я не знаю. Мистических несовпадений

Владыка, абсентное небо, циклоп – но оптический гений –

Всё в мире сплело в то, что я – одинок.

 

И тянется, будто стремление к звёздам,

Моя вертикаль через пласт ватерлиний,

И путь мой лежит через наш дикий остров,

Ведь ты королева, она же – богиня.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.