Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 71 (сентябрь 2010)» Поэзия» Безрифменный сон (подборка стихов)

Безрифменный сон (подборка стихов)

Гешелина Елена 

***

залезь под одеяло, не открывай глаз,

мир станет темно-красным,

и плюшевая пелена

окутает твое сознание коконом

 

смотри, мы играем в фанты –

вытянешь фант и действуй

по инструкции, написанной в бумажке

от руки.

 

вытяни свою судьбу сам.

начали?!

 

 

 

***

выпей цикорного кофе, дружок,

запей святой водой,

кто бы сказал, сколько

еще выносить тебя,

выносить как ребенка, как свой лучший проект,

полировать краски

на твоем незыблемом лице

 

и что делать,

когда тебя

не окажется рядом

 

 

 

***

лето, Акутагава, солнечные ванны на балконе,

дефицит общения превратился в иммунодефицит,

я упражняюсь в правописании и левочитании.

только одного

хочется,

собеседника –

молчаливого,

улыбчивого

не хочу ни о политике, ни о сексе, ни о деньгах,

хочу отражаться в чужих зрачках

 

 

 

***

друг мой, Родина – это не картинки в букваре,

не товарищи в твоем дворе,

тебя с детства учили, что слаще сахара только ложь,

вот теперь ты ступаешь босыми ногами по траве

и нагло, цинично лжешь,

а земля не прощает,

земля мстит

 

 

 

***

это роман без вранья,

стихи – это попытка к бегству

от тебя,

от себя,

от обезумевшей толпы.

 

я становлюсь литерой,

слова поглощают меня –

безжалостная, непреодолимая кислота,

 

собственно, кроме тебя

ничего и не было

 

 

 

***

божемойбожемой

сладкий сигарный дым,

кофе с корицей и имбирем,

детка, мы все умрем,

все одно – умрем

 

 

 

***

вот платье из голубого шифона,

ты танцевала в нем

на выпускном

и была как Наташа Ростова,

только твой князь

не пришел.

 

вот пояс от любимых джинсов,

ты путешествовала в них,

объехала полмира,

а земля –

как и прежде кругла

 

поверь мне, я знаю,

как тяжело избавляться

от старых вещей

 

 

 

***

давай мы напишем

новую сказку:

как ни крути,

счастливых концов в ней

не будет.

 

нет, это просто знание:

в жизни так не бывает,

нас снова разъединят:

связь прервется,

мы снова – призраки,

чьи-то недосмотренные сны,

засвеченная пленка

утром проснемся

с головной болью:

новая эра

черно-белых лиц

началась.

 

даже если я встану и пойду,

я не почувствую твою теплую кисть

в моей,

так что падай

ниже

ниже

ниже...

 

 

 

***

НОМЕР ДВА

 

если ты номер два – не звони ему по ночам,

не тревожь сон номера один,

и сколько бы ни было лет между вами – он будет прятать тебя,

как понюшку кокаина.

 

если ты номер два – не требуй внимания к себе,

он на море, ты правишь статью в пятнадцатый раз,

и не нервничай, если на другом конце:

«абонент временно недоступен, перезвоните позже».

 

номер первый – как орхидея среди ромашек, Тереза среди Сабин,

не надейся на чудо, не ставь свечку за его здравие,

номер первый нальет себе кофе со сливками и тихо попросит его:

«Расскажи,

какая она.

 

как собираются складки шелковых простынь,

когда она ложится на них,

как она наматывает локон на палец,

как надувает губки,

 

как она улыбается

и какого цвета ее щеки,

когда она плачет».

 

а он будет молчать,

потому что номер два

всегда

сложно

запомнить.

 

 

 

***

наши жертвы, родной, растащены мародерами,

наша лепта, родной, оказалась фальшивой монетой,

бесприютнее нас никого

в этом мире.

 

а топор уже стучит по вишням

из раненых стволов

сочится сукровица

 

господи помилуй нас

 

 

***

быть точной в своих словах,

как Бродский – в своих стихах.

быть математиком, мерить мир

с помощью метрической системы.

 

вот тебе штангенциркуль, а вот октант,

зарывай свой талант в землю

 

 

 

***

хочется в Крым, черноморьем дробиться о скалы,

пробираться сквозь сухой колючий кустарник,

оставлять свое сердце у подножья скал, играть в прятки в гротах

и молиться кофейной чашке, ибо Бог сюда не заходит.

 

и чужие болячки уже не мои болячки,

все равно, что у подруги постов в видео вдвое больше,

все равно, что в родной Сибири дожди и пробки,

и что о твоем возвращении я узнаю из программы передач.

 

ночь. и космос кажется теплым сквозь кофейный запах,

вот еще корицы чуть-чуть, и холод уйдет.

 

 

 

***

мы рожаем детей, выкладываем их фото в ЖЖ,

как когда-то выкладывали собственные портфолио,

а потом они вырастают, говорят: «Я пошел на диско, вернусь в одиннадцать»

а на самом деле – уходят навсегда,

как когда-то мы уходили

от  собственных родителей.

 

 

 

***

почему – на выдохе единственнейший вопрос,

одиночество ненавистно как вечный насморк,

а я перестала падать в обмороки в кинозале,

куда мне с недавней поры вход заказан, противопоказан.

 

запреты, запреты – из них складывается жизнь,

quod licet Jovi, non licet bovi,

одиннадцатая заповедь – «молчи и не высовывайся»,

соблюдай ее, иначе тебя убьют.

 

 

 

***

КАФКА НА ПЛЯЖЕ

 

интеллектуалы в такую жару не прячутся,

пассируют бледные тела на городском пляже,

в сумке – не «Космо», а Жижек или Камю,

женщины кажутся им поголовно трагичными,

как в великом немом.

 

я – одиночка, недотыкомкой серою

мерю семимильными шагами пыльную Москву,

вещи сданы в багаж, самолет через три часа,

кому – черное пиво, кому – апельсиновый сок,

нет, мне просто воды, без лимона, спасибо,

сдачу оставьте себе.

 

завтра мы будем другие, завтра загар

слезет с нас, как слезает змеиная кожа весной,

подготовься к летней линьке, не бойся обнажить

анемичную душу их загорелым сердцам,

полнокровным, как серфингисты

где-то на калифорнийских пляжах.

 

все эти полторы недели мы бессознательно мечтали

о белоснежных простынях, о стакане сухого мартини,

снили бассейны, девушек в коктейльных платьях,

занимай свое место в экспрессе,

спи, спи, спи...

 

 

 

***

ПЕРФОРМАНС

 

давай будет так: я буду читать тебе: нет, не себя, Боже упаси – Мандельштама или Сильвию Плат, или петь простуженной Ниной Симон, но рыданья парализуют гортань, и, как хорошо, что не видишь, как я комкаю кухонное полотенце: «не смей плакать, дура, ты знаешь, он ненавидит женские слезы»

 

мой озерный загар еще не сошел, нам обещали тропическую жару, но Господь ошибся параллелями-меридианами, и пейзаж за моим окном  - как викторианский роман, или как  слушать OK Computer в четыре утра.

 

а я слушаю Филиппа Гласса – фортепьяно и ничего, у меня в душе холод и унылейший монохром, я не пью коньяк, потому что у него твой вкус, и любой прохожий в рубашке в полоску – враг. потому, что не ты.

 

благодаря новым друзьям, я вижу сны на японском, и голос мой мягок и холоден, как мороженое в соседнем кафе, я стройна как Мисс Мира, загорела как бразильянка, и скоро мой двадцать какой-то август – день разворачивания подарков – а мне хочется, чтобы ты подошел и обнял, и спросил: «родная, ты больше не плачешь по углам?»

 

просто выкради меня у смерти, из мучительной мертвой петли, снизойди до меня на секунду, сделай так, чтоб меня нашли, и обрадовались, что живая, что я не смогла умереть, а мне было б спокойно, а внутри – горячо и нежно.

 

а подарки... подарков не надо мне.

 

 

 

***

осень измученна и больна,

стихи выморочны и тяжелы,

и болезненность отсутствия рифм

все сильнее сказывается на фразах,

которые я бросаю в пустоту,

в форточку,

и они превращаются в выхлоп, в табачный дым.

 

и всего-то нужно – кто-то один,

хорошо, пусть не ты, пусть случайный прохожий

с теплой влажностью в брошенном на меня взгляде,

чтобы мне не пропасть

в опустевшем, преждевременном сентябре,

не заразиться вирусом хандры,

бессловесной и бесполезной хворью.

 

рана заживает, не ноет больше,

лишь иногда саднит – как после зеленки,

рюмка самбуки – смерть переносится на послезавтра,

ну а по правде – на послевчера.

«ты не теряйся, звони, я, возможно, скучаю», -

мой бодрый голос в трубке подернут печалью.

 

осень – итог моим летним обморокам, перегревам,

редким  стихам, одиночеству, любви к зеленому,

знаешь, а я ненавижу оранжевый цвет,

я запинаюсь, я даже молчу невпопад и некстати,

мы на широкую ногу жили, теперь платим,

не уходи, ну еще, еще минут где-то пять...

 

знаешь, какой звук я слышу в кошмарном сне?

хруст твоей чистой рубашки,

звяканье стакана,

из которого ты пьешь.

потому, что дальше ничего не будет,

когда ты отсюда уйдешь.

 

 

 

***

и вот я прихожу к тебе, как к себе домой,

наливаю себе зеленого чаю, кидаю туда мелиссы

и имбиря для вкуса, и говорю, говорю:

ты вежливо слушаешь, делая вид, что не скучаешь.

 

а я рассказываю тебе, что моя жизнь -  вокзал –

а точнее – зал ожиданий с его нетерпением,

душным подсчетом минут и неизбежным «Пора»,

глоток воздуха равен смертельной инъекции

для обреченного.

 

милый мой, августовский подарок, смотришь ли в календарь?

впрочем, ты не обязан вспоминать обо всех годовщинах,

и какая разница, что очередная дата

перечеркнута черным крестом

мой ежедневник – как кладбище старых снов,

ничего не значащих чисел.

 

я разлюбила тебя,

можно ставить последний крестик.

 

 

 

***

не пиши мне, родная, о том, что на улице май

обжигающей зеленью дразнит усталые глаза,

я все знаю – мое окно, как ты помнишь, выходит в сад,

пахнет яблоней и озоном после дождя,

я запомню эти два запаха,

навсегда уходя.

 

я истерзан, мне сорок два, и мое лицо

по утрам все больше напоминает

мятый газетный лист,

я прочитан много веков назад, вызубрен как дважды два,

только не говори, что это не так,

у меня от твоих сладких лжей болит голова.

 

не пиши мне больше, ты не одинока, ты врешь,

у тебя – еженедельные походы в «Мегу»,

вечера за коктейлями в баре, после которых ты

засыпаешь на чьем-то плече.

У меня – только небо.

Кто из нас более обездолен, скажи?

 

это я, а не ты, просыпаюсь раз в месяц в четыре утра,

полусонно ищу твое тело рядом со своим,

и целую подушку, воображая -  тебя,

а потом – корчусь в рыданиях, как эпилептик

с розовой пеной у рта.

просыпаюсь с цементным вкусом во рту,

и на месте зияющей раны – пустота

 

 

 

***

Оле М.

все неправда – кроме витража

старой церкви с запыленным органом,

в сине-желтой мозаике стекол играет солнце.

 

я сейчас дойду до кофейни,

где хозяйка в кружевной косынке нальет мне эспрессо

и расскажет, как правильно пользоваться калейдоскопом.

 

 

 

***

GLORIA MUNDI

Насте М.

 

да какая им разница, как ты пишешь стихи,

как рука устает перелистывать календарь,

как худеет блокнот от твоих ночных истерик,

как саднят свежие порезы на худых запястьях,

 

как ты каждую белую ночь рожаешь окровавленный плод,

а всего через сутки несешь его хоронить,

как закусываешь губу, и соленое красное вино

перебивает полынь твоего нежного рта,

 

как любимые под предлогом свиданий ведут на костер,

связывают тебе руки у позорного столба,

как ты просыпаешься – не от кошмаров, нет,

от усталости вековой, от отсутствия снов.

 

дорогая, прости их, они больны

отсутствием болезней, девственной пустотой,

выпей утренний кофе, ангел – и лети над городом,

где нельзя ни писать, ни жить – а мы пишем, живем.

 

 

 

ИМ

 

тот был алкоголик, этот – гороховый шут,

та плясала на столе хастл после шестой «отвертки»,

фотографий не надо – память хранит все наши parties,

проклятые двадцать первым веком поэты,

поколение, на которое в алфавите не хватило букв.

 

и не нужно Овидия, чтобы описать метаморфозы,

красный туман заволакивает головы нам,

соседу – лавровый венок, экс-возлюбленной – суши и брют,

тебе – слепоглухонемой телефон

как после этого любить ближнего твоего?

 

у меня внутри – детонатор, дотронься – взорвусь,

я – в конце черных списков, я – девственно-белый лист,

и еще пару лет – и они уйдут, все уйдут,

я останусь...

 

 

 

***

ПОСТАПОКАЛИПСИС

 

тот, кто  хотел умереть, получает такую возможность:

ничего не меняется, ни сейчас, не изменится и через десять лет,

люди как и раньше – хмуры, серы, насморочно-докучны,

злобны ко всем, кто не с ними и кто с ними тоже:

слово «прав» в их сознании только к ним применимо да к мертвым:

кто не задохнулся в жаре и пыли – не счастливчик, а сволочь,

и какого черта вообще ты куда-то суешься:

сиди дома и не мешай нам молиться на нашу серость.

 

Лучший мир – это тот, где ты даже не ночевал.

 

тот, кто хотел умереть, ожидает последнего шанса:

не было молодости: из детства – да прямо в старость:

бедность, болезни, тоска, равнодушие близких.

что ж, ты, сыночек, так быстро вырос?

был синеглазым, в льняных кудрях – а теперь в волосах седина:

значит, жизнь прошла,

впереди только ядерная зима.

 

Но начинается гибель гораздо раньше.

 

тот, кто хотел умереть, ждет смерти как облегчения:

смерть пахнет карболкой и несвежей постелью:

кубик буторфанола – hush, my little baby,

родственники тебя уже похоронили.

будешь сквозь опийный сон прогонять обрывки мыслей:

когда мне было пятнадцать, я думал о смерти,

резал сначала лягушек, потом себе вены:

кажется, даже шрамы остались.

 

Разве такого финала ты ждал, милый?

 

тот, кто хотел умереть, понимает, что уже поздно,

реинкарнация – выдумка буддистов для неофитов,

как жаль, что уже не подумать:

«какую же глупость я делал, желая смерти?

ведь жизнь замечательна тем, что она – первая и последняя,

следующего раза не будет».

А там, на земле, ребенок учится ходить –

неосторожные шажки по зеленой траве.

 

Лучший мир – это тот, мой друг, в котором нас нет.

 

 

 

***
как я живу? я  трясусь в  тесном автобусе,

температура – тридцать выше ноля,

чай с травами, латвийские конфеты с настоящим ликером,

сдать две рецензии, до понедельника настрочить отчет,

бросив курить, открыть новую пачку – вот черт!

 

как ты живешь? ты вернулся с курорта красивым,

загорелым, помолодевшим, счастливым семьянином.

нас разлучают планы, дедлайны, встречи,

больные родители, школьные ярмарки, ремонты,

студенты-гуманитарии с горящими глазами,

философы-недоучки, помешанные на Фрейде и Лакане.

 

в конечном счете, это просто мои заскоки,

фантазии, иллюзии обладания.

в конечном счете, нам все на том свете зачтется –

все наши невстречи и пересвидания.

 

поцелуй меня в завитки волос,

губы горячи, глаза – лед

скоро сентябрь,

вот он нас и сожрет.

 

 

 

***

...и кому бы ты ни писала каждую полночь,

и кого бы ты ни ждала у входа в рассвет:

одиночество стало непечатным словом,

его скоро будут писать на заборах...

 

истина не в вине и не в пустом стакане,

просто мы едем всю жизнь в разных вагонах,

кто-то в мягком купе, кто-то – в душном плацкартном,

кто-то бросает уголь в топку паровоза.

впрочем, на самолете передвигаться удобней.

 

«я не одинока и, кажется, даже красива, просто

меня слишком мало гладили в этой жизни,

просто уткнуться в чью-то шею и всхлипнуть

не говорите, ах, не говорите со мною».

 

кожа расскажет о том, что душа – не холодный ключ,

кудри расскажут о том, что способны виться,

губы расскажут о том, что умею нежно,

вены расскажут о том, что кровь хранит тепло,

сердце расскажет о том, что смерть констатировать рано.

 

просыпаешься – и душа не хочет из тела,

понимаешь, что ты – лишь груда мяса,

и впускаешь в легкие никотин, и губу закусываешь до крови,

запиваешь коньяком,

что толку беречь здоровье? мы все умрем.

 

а души у тебя и не было, дорогая,

ну и что, что пишешь стихи? ты как все – из мяса и костей,

так люби себя до экстаза, холи себя и лелей.

не ровен час, придут за тобою ангелы в штатском,

спросят: «что сделала ты для истории?»

а ты им: «меня слишком мало гладили в этой жизни»

не оставят тебя живой,

не заставят тебя: живи!

 

 

 

***

Диме

как бы мы не соперничали, не злились – да, тебе прямая дорога в «Знамя», и в хрестоматиях, в конечном счете, остается лишь то, что в рифму, и наизлобнейший критик, услышав ленивый тенор, растерянно замолкает, зажав былинку во рту.

 

я уступаю дорогу, я – как всегда, на отшибе, у меня полон рот вокабул и мертворожденных рифм, и я совершаю ошибку – на стол мечу сразу все карты: а у тебя – банально – все козыри в рукаве.

 

и вот уже я затихаю, запинаюсь на первом слоге, потом будут нервные слезы, зачем тебе это, детка, вас, поэтесс, слишком много, и кончилась литература не на тебе, ну да ладно, но мне по-прежнему нужно захлебываться словами, как собственной рвотой пьянь.

 

ведь я не имею права писателем называться: ни громкоголосых романов, ни трипов а-ля Берроуз, ни прогулок на красный свет. Ни войны, ни тюрьмы, ни страха, ни даже клинической смерти, но ты-то знаешь, что у луны другой стороны просто нет. 

 

от этой-то безнадеги спасают только чужие, ненужные, неродные, они колючи и злы. Мне нужно – какая пошлость! – чтоб кто-нибудь меня понял и не читал мне моралей, а чуточку помолчал,

 

и просто не побоялся взглянуть в глаза – без боли, надрыва, усилий, улыбок, без вымученного «прости». Прощают, прощаюсь, прощаю – как добрая христианка, - без зависти и без желчи учусь на чужое смотреть.

 

не будем, давай не будем о литературе, пьянках, Москве, Барнауле, Риме -  нам не о чем говорить. Чужие стихи – под сердцем, как женщины носят ребенка, ношу – и раз в месяц, ночью – они шевелятся во мне.

 

И  бьются чужие рифмы в моем безрифменном сне.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  3
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.